Текст книги "Жанна д'Арк. 3-е изд."

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

И все же оказалось, что годоны слишком поторопились со сдачей. Едва гарнизон Божанси удалился, как французский дозорный сообщил, что видит огромную армию, идущую с северо-востока, от деревни Патэ.

Это был легендарный Джон Фастольф, о котором столько говорили, которого так опасались, но которого до сих пор так и не смогли обнаружить. Теперь наконец он появился собственной персоной, шествуя рядом с храбрым Толботом и ведя сборную армию по крайней мере в пять тысяч человек.

В это время в лагере французов происходил такой диалог:

– Будем ли мы сражаться, Жанна? – спросил герцог Алансонский.

– Есть ли у вас добрые шпоры? – ответила девушка вопросом на вопрос.

– Что вы говорите, Жанна? Неужели нам придется удирать? – Герцог подумал о шпорах, понадобившихся французам в «день селедок»...

Девушка улыбнулась:

– Нет, нам придется преследовать годонов. И вы будете вынуждены сильно шпорить коня, чтобы догнать их.

Сражение произошло в субботу, 18 июня, во второй половине дня. Английская армия растянулась между Божанси и Жанвилем. Авангард, состоявший из отборных войск, узнав о приближении французов, остановился. Толбот приказал воинам спешиться и занял удобную позицию на опушке леса, неподалеку от Патэ. Но французы, наученные горьким опытом прежних битв, на этот раз не стали мешкать. Прежде чем англичане сумели достаточно подготовиться, врыть колья и расположить между ними лучников, воины Потона Сентрайля, Дюнуа и де Буссака набросились на них как ураган, смяли и искрошили в куски. Неустрашимый Толбот едва успел вскочить на коня и тут же был взят в плен.

Джон Фастольф, возглавлявший основные силы, готовился присоединиться к авангарду. Увидев жестокое сражение, доблестный полководец повернул коня и вместе со своей свитой кинулся прочь от Патэ.

Это вызвало общую панику. Годонов охватил ужас. Побросав знамена и оружие, они побежали кто куда. Французам оставалось лишь преследовать их, убивать и захватывать в плен.

Преследованием занялись молодцы Потона и Ла Гира. Всего было убито две с половиной тысячи англичан; около тысячи спаслось бегством.

Основные силы французов так и не были введены в бой.

Жанну на этот раз, несмотря на ее сопротивление, удержали в резерве. Герцог Алансонский после Жаржо опасался за жизнь отважной девушки, которой очень дорожил.

Когда Жанна прибыла на поле боя, резня еще продолжалась. С глубоким возмущением смотрела девушка, как благородные рыцари убивали безоружных и молящих о милосердии людей, бедняков, которые не могли рассчитывать на выкуп. Остановить бойню было невозможно. Это оказалось не под силу даже Деве. Это была одна из «славных» боевых традиций, основная привилегия рыцарской войны...

Вот одному несчастному удалось незаметно проникнуть в группу хорошо одетых англичан, которых отбирали для плена. Бедняга чувствовал себя спасенным. Но вдруг конвоир обратил внимание на костюм пехотинца и так ударил его древком пики, что тот свалился замертво...

Жанна быстро спешилась, подбежала к англичанину и постаралась оказать ему посильную помощь. Девушка тихо плакала. Она не могла примириться с лютой и бессмысленной злобой, которую приходилось видеть повсеместно, с жестокостью, неизменно обращавшейся на головы простых и бедных людей, тех, о ком всегда болело ее сердце...

Трофеи битвы при Патэ выглядели весьма внушительно. Оружие, знамена, кони – всему этому не было числа. Казалось, английской армии больше не существует. Весь цвет ее рыцарства был в руках у французов. Господа Толбот, де Скаль, Ричард Спенсер, Фиц Вальтер, лорд Фалькомбридж и многие другие капитаны должны были разделить участь своих полутора тысяч подчиненных и ждать выкупа. Только Джон Фастольф, первым бежавший с поля боя и проявивший невероятную прыть, успел исчезнуть ради того, чтобы на родине потерять все свои отличия и ордена, а в истории покрыть себя несмываемым пятном позора.

Тщеславный герцог Алансонский не мог отказать себе в удовольствии побеседовать с главным пленником – неустрашимым Толботом.

– Предполагали ли вы сегодня утром, – ядовито спросил герцог, – что события могут для вас обернуться подобным образом?

Англичанину не хотелось разговаривать. Он мрачно посмотрел на принца и лишь процедил сквозь зубы:

– Военная фортуна изменчива. Впрочем, что же еще мог он сказать?..

Победа при Патэ имела почти такой же широкий отклик в стране, как и орлеанская битва.

Снова колокола зазвонили во всех соборах и церквях, снова благословляли Деву, принесшую счастье Франции.

Теперь даже некоторые крупные феодалы, до этого с презрением относившиеся к «буржскому королю», начали колебаться.

Могущественный герцог Бретанский, один из наиболее сильных властителей, долго ведший двойную игру, склонялся на сторону арманьяков.

Сам Филипп Бургундский, все больше и больше разочаровываясь в англичанах, серьезно подумывал о перемирии с Карлом VII.

Кое-кто из феодалов пытался вступить в переговоры непосредственно с Девой.

Под влиянием всех этих событий даже придворная канцелярия заговорила новым языком.

Теперь в королевских сообщениях о победе имя Жанны стояло на первом месте. О других капитанах объявляли лишь мимоходом, а имя благородного коннетабля не было упомянуто вовсе.

Рыцари де Ришмона действительно почти не приняли участия в последнем деле. Коннетабль, потеряв надежду на немедленное примирение с королем, решил покинуть ряды французских войск и возвратиться в свои владения. Перед уходом, однако, жадный бретонец попытался осуществить давно задуманную затею.

Коннетабль недаром присматривался к Жанне, не зря беседовал с ней. Он видел, что девушка приобретает цену, увеличивающуюся после каждой новой победы. А де Ришмон смотрел на людей преимущественно с точки зрения того, сколько они могут стоить в переводе на золото. Этот вельможа набил руку на похищениях. В свое время он захватил монсеньора Реймского архиепископа и получил за него от короля большую сумму. Теперь подобный же трюк он собирался проделать и с Жанной.

Уже все было подготовлено. Был выделен особый человек, специалист своего дела, некий Андрю де Бомон, которому надлежало провести похищение.

Дело сорвалось в последний момент: Андрю де Бомон испугался, что его разорвут солдаты Девы.

И вот Жанна снова предстала перед своим милым дофином.

Король принял Деву в Сен-Бенуа на Луаре.

Как много изменилось со времени их первой встречи! Казалось, целая вечность разделяла события, между которыми в действительности было всего лишь три с половиной месяца.

Тогда она пришла бедной девчонкой, на которую смотрели как на дурочку или одержимую. Тогда ее не хотели принимать, над ней издевались, ей не верили.

Сегодня она явилась овеянная славой, боготворимая всею страной, доказавшая на деле правоту своих планов. Сегодня она – народная героиня, непобедимый полководец, спасительница отчизны. Попробуй-ка теперь посмейся над ней, попробуй усомнись в ее словах! То-то все они нынче поразевали рты, то-то ломают шапки и кланяются так низко, как самой знатной особе!

И правда, такой было не грех поклониться.

В ней вряд ли сейчас узнал бы кто маленького усталого пажа в вылинялом черном камзоле и рваных сапогах, явившегося на прием в Шиноне.

Перед смущенными придворными легким и грациозным шагом проходил загорелый юноша, одетый с изысканным вкусом.

Черное шелковое трико плотно облегало стройную фигуру Жанны. Ее бархатные полусапожки, зашнурованные с наружной стороны ноги, были самого модного покроя. Короткий парчовый камзол, голубой с золотым шитьем, был стянут у талии узким поясом, на котором висел небольшой кинжал в малиновых ножнах. Плащ золотистого сукна падал свободными складками, обнаруживая голубую, под цвет камзола, переливающуюся атласную подкладку. Да, было отчего разинуть рот!

Но при всех этих невероятных переменах, при всем потрясающем внешнем контрасте нового со старым было одно, что оставалось абсолютно неизменным.

Это была чистая душа девушки с ее высокими и светлыми стремлениями, с ее любовью к справедливости, с ее верой в победу.

И пришла она сюда не за тем, чтобы упиваться своим триумфом или хлопотать о награде, не с целью получить выгодную придворную должность или добиться расположения монарха.

Она пришла лишь для того, чтобы напомнить королю, что ее миссия еще не закончена.

Она пришла поторопить своего Карла, ибо тяжелые предчувствия камнем давили ее сердце.

Король обнял девушку и сказал ей:

– Я печалюсь, Жанна, об испытанных вами страданиях. Но, Боже, каким тоном были произнесены эти слова!

Сколько недоверия и холода было в них!

Острая боль пронзила душу Жанны. Непрошеные слезы затуманили ее взор.

Но она не дала воли своим чувствам. Она помнила о том главном, ради чего пришла сюда. И опустившись на колени перед Карлом, она сказала:

– О мой дофин! Вы не должны больше медлить. Теперь вам нужно идти в Реймс, чтобы короноваться и стать законным монархом.

Девушка вздохнула и тихо прибавила:

– Поспешите, мой милый дофин, ибо время уходит и никогда больше не будет столь благоприятного момента. Поспешите, ибо жить мне осталось недолго, а впереди еще так много дела!

Глава 9
СВЕТ И ТЕНИ

События мая – июня 1429 года привели к маленькой революции при дворе Карла VII.

Когда первый шок миновал, советники престола крепко призадумались. А думать было над чем. Надлежало решить, как расценивать настоящее и что предпринимать в ближайшем будущем.

Все происшедшее у Орлеана и на Средней Луаре казалось невероятным.

Как? Несмотря на подробные инструкции свыше, несмотря на решимость старого де Гокура и тождество мнений капитанов, девчонка из Домреми все-таки всех оттеснила, овладела волей солдат и рыцарей, стала победительницей, народной героиней! И в какие сроки!

Господа советники не могли понять, то ли все капитаны потеряли головы, то ли Жанна действительно оказалась Божьей посланницей. В первом они сомневались, во второе не верили. Но что же тогда?..

По-видимому, несмотря на все предосторожности, случилось самое худшее. Пешка, став во главе других пешек, превратилась в ферзя. Единство Девы с чернью оказалось сильнее, чем единство благородных. Хотели придворные или нет, а победу все-таки одержали низы.

Необходимы срочные меры. Но какие? Решить это казалось нелегко.

Как обычно, наиболее здравые мысли высказал его высокопреосвященство, монсеньор архиепископ Реймский.

В прежнее время находили целесообразным устранить крестьянку или, во всяком случае, не предавать широкой огласке ее дела и успехи. Теперь – это должен был понять даже непримиримый де Тремуйль – о подобном помышлять не приходилось. Нельзя было дольше замалчивать Деву, ибо о ней складывались легенды, о ней говорили и писали уже не только во Франции, но и в других странах.

И пусть говорят. Пусть пишут. Это даже хорошо.

Важно лишь, как будут говорить и писать.

Раз уж всему свету известно, что победы одержаны благодаря Деве, значит, нужно изо всей мочи доказывать, что Дева действительно послана Богом, ибо Бог благоволит к Франции.

Все исходит из мудрости Божьей, ибо Господь избрал Деву исполнительницей своей воли. И поэтому во всех ее действиях проявляется лишь божественная эманация, божественная благодать.

Все дело в чуде. А чудо совершено Богом.

Значит, голытьба, мужики, горожане – все должны пасть ниц перед Богом и его волеизъявительницей – святой матерью церковью.

Это неизбежно отвлечет от опасных мудрствований, смирит и успокоит.

И еще одно.

Раз все зло в союзе Девы с чернью, с той средой, из которой она вышла, значит, необходимо этот союз нарушить, значит, ее нужно во что бы то ни стало из этой среды извлечь.

Господь благоволит к Франции.

К Франции – но какой?

Конечно, благородной, дворянской.

Это все должны чувствовать и понимать.

А для этого Божью посланницу, неграмотную крестьянку Жанну, нужно возвысить, облагородить, довести до уровня той среды, ради которой Господь Бог посылает победы.

Разумеется, достойные сеньоры никогда не примут мужичку в свой круг. Конечно, среди дворянства она останется белой вороной. Но так и должно быть. Важно лишь, что подобная мера раз и навсегда оторвет «святую» от людей, опасных для спокойствия государства.

Двор и церковь обладали достаточными средствами для реализации этого плана. К их услугам были королевская канцелярия и многочисленная духовная братия. Попы и монахи, странствующие проповедники, компиляторы старых хроник и сказители, питавшиеся от щедрот клира, – все они были верными слугами и старательными исполнителями.

И вот, как по мановению волшебного жезла, рассказы о подвигах Жанны стали обрастать невероятными, чудесными подробностями. Оказалось, что об орлеанской эпопее, о спасении Франции Девой пророчествовали в далеком прошлом. Старинный хронист Бэда, волшебник Мерлин и множество других авторитетов уже несколько веков назад якобы все определили и предсказали!..

Всевозможные фальшивки, устные и письменные, грубые и сфабрикованные со знанием дела, наводнили Францию.

Взялись за перья и прославленные столпы схоластической «науки». Эмбренский архиепископ, монсеньор Жак Желю, еще недавно сомневавшийся в Деве, и знаменитый парижский богослов Жан Жерсон, поддерживавший арманьяков, составили обстоятельные ученые трактаты в духе, навеянном пожеланиями двора.

Эти и многие другие «труды», вне зависимости от их объема, авторитетности и формы, были пронизаны одной и той же идеей. Они устанавливали, что ни народ, ни солдаты, ни Дева не были повинны в чудесных победах. Все это было исключительно делом рук Божьих.

Одновременно Жанной занялись и по другой линии.

Для того чтобы оторвать девушку от простонародья и внешне поднять до уровня знати, было необходимо наделить ее определенными атрибутами, отвечающими ее новому положению.

Теперь Жанна имела свой постоянный штат, несколько комплектов вооружения и конюшню. Ее одевали придворные портные.

Вскоре после орлеанской победы король присвоил Жанне герб, что означало возведение в личное дворянство. Герб носил символический характер. На щите был изображен меч с пятью крестами, сопровождаемый двумя цветками лилии и поддерживающий корону. Всякому, кто смотрел на эту эмблему, становилось ясно, что обладательница ее является опорой трона: мечом Карла Мартелла она укрепляла власть Карла Валуа!

Жанна с удовольствием пользовалась услугами придворных мастеров. Она сама выбирала материи и покрой костюма – девушка любила изящное и красивое. Что же касается герба, то, ко всеобщему изумлению, Жанна от него отказалась. Ей были слишком дороги ее старые эмблемы, изображенные на знамени. Это знамя стало известным всему народу, с ним она одерживала победы и с ним не хотела расставаться. Личное же дворянство ее не трогало.

С этим пришлось пока примириться. Новый герб взяли для себя братья Жанны, а вопрос об анноблировании был отложен.[12]12
  Двор вернулся к этой затее в конце 1429 года. Специальным письмом-патентом Жанне и ее роду присваивалось наследственное дворянское звание, причем женщины получали право передавать дворянство своим мужьям. Сама Жанна и на этот раз осталась равнодушной к «заботам» двора. Не приняла она и новой фамилии дю Лис («Лилия»), которой король награждал ее род в память об особых заслугах представительницы этого рода перед «царством лилии».


[Закрыть]

Главное все же было сделано.

И теперь его высокопреосвященство мог испытывать чувство полного удовлетворения.

Да, он претерпел много тяжелых минут, многое был вынужден передумать и переоценить, но в конечном итоге оказался прав, не ступив на путь, предложенный де Тремуйлем! При правильном подходе девчонка окупит все причиненные ею беспокойства и принесет политический барыш. И не только политический...

Досужие наблюдатели, видевшие в эти дни юного царедворца в нарядном костюме и с уверенными манерами, могли о многом задуматься.

Какой сказочный взлет! Почти невероятный!

Даже самый богатый буржуа не смел и мечтать о том, чтобы занять подобное место при особе монарха. Для податных столь блестящий путь был заказан. А эта бедная крестьянка, вчера еще пасшая коров на далекой окраине, – подумать только, как она вознеслась сегодня!

Воистину пути Господни неисповедимы!

Как счастлива она, должно быть!

Никогда еще не складывалось более ошибочного предположения.

Девушка была глубоко несчастной. Именно теперь к ней впервые начали приходить мысли о смерти, к ней, семнадцатилетней, полной сил и здоровья!

Свет часто мерк перед ее глазами. Сумрачные тени обволакивали рассудок. И мрачные предчувствия появлялись именно в те часы, когда внешне все обстояло более чем благополучно.

Среди тяжелых и полных лишений лагерных будней, в час штурма или кровопролитной атаки, раненая или безмерно уставшая, Жанна никогда не впадала в уныние. Напротив, она умела воодушевить и подбодрить каждого. Бесстрашие девушки, презрение к опасности и непоколебимая вера в удачу были главным ее оружием, источником силы, которой она подчиняла сердца и волю товарищей по борьбе.

Но как только она попадала в общество знатных капитанов или ко двору, в обстановку суетной праздности, в сферу действия светской и духовной знати, положение резко менялось.

Жанна чувствовала себя покинутой и бесконечно одинокой маленькой девочкой, заплутавшейся в густом и темном лесу. Все было чужим, неприятным, колючим. Она видела здесь чванливость и лицемерие, оспаривающие первенство друг у друга. Она понимала, что ее презирают и ненавидят, что ей завидуют и желают всяческого зла.

Девушку не могли обмануть признаки показного внимания и вежливые поклоны, так же как придворных не обманывал ее дорогой и изящный костюм.

Как часто надменные вельможи обращались к ней с ехидными вопросами, рассчитанными на то, чтобы высмеять и ославить! Как часто лукавые служители церкви упрекали ее в самонадеянности и гордыне, в идолопоклонстве, к которому она якобы приучала боготворивший ее народ! Все они приставали, чтобы Жанна явила «чудо», как будто было мало чудесной победы при Орлеане! Все они лезли в ее душу, требуя, чтобы она познакомила их со своими святыми, как будто эти стяжатели и развратники могли понять ее светлые чувства и помыслы!

При этом – девушка не сомневалась – многие по-прежнему считали ее еретичкой и колдуньей.

Нет, они не могли простить ей ни ее происхождения, ни ее славы! Они были ненавидящими и ненавистными. Ей было душно с ними.

Правда, внешне Жанна старалась ничем себя не выдать. Она всегда держалась просто и непринужденно, с уверенностью высказывала свои мысли, не проявляла и тени робости.

Это было необходимо. Этого требовала ее миссия.

И для полного завершения этой миссии надлежало привести дофина Карла в Реймс и сделать его законным монархом.

Коронация закрепит победу. Почва уйдет из-под ног захватчиков.

А потом?..

Потом... Если бы она могла ответить на этот вопрос! Если бы она знала!..

Тени сгущались. Будущее молчало.

Ясно было одно: ближайшая дорога ведет в Реймс, и свернуть с этой дороги она не может.

Глава 10
ДОРОГА НА СЕВЕР

Идея немедленного движения на Реймс и коронации Карла VII была встречена при дворе весьма прохладно.

Главный кредитор и советник короля господин де Тремуйль был прямо враждебен этому плану. Северный поход не приумножил бы его богатств и поместий: все его владения сосредоточивались на юго-западе страны, в Пуату. Зато возвращение Шампани и Иль-де-Франса резко увеличило бы престиж и богатства других господ, в настоящем зависимых от шамбеллана. Да и сам монарх, почувствовав свою силу после миропомазания, вряд ли остался бы робким и послушным.

И еще одно обстоятельство личного свойства леденило душу Тремуйля.

Согласно регламенту во время коронации меч короля должен был держать коннетабль. Если бы произошло примирение Карла VII со страшным де Ришмоном, песенка доблестного шамбеллана была бы спета. Он прекрасно понимал, что мстительный и жестокий бретонец не простил и никогда не простит ему того, что было в прошлом.

С де Тремуйлем отчасти был солидарен герцог Алансонский. Юный принц вовсе не стремился к увеличению власти своего царственного кузена. Его в гораздо большей мере волновала судьба собственного герцогства, которое все еще оставалось неотвоеванным. Поэтому герцог Алансонский возглавил тех сеньоров, которые предлагали идти не на северо-восток, а на северо-запад, в Нормандию и прилегающие к ней районы.

Не были заинтересованы в реймской экспедиции и такие вельможи, как Дюнуа или де Гокур.

Нерешительный Карл VII вопреки явным преимуществам, которые принесла бы ему коронация, также продолжал колебаться.

Двор в целом не отказывался от войны, но предпочитал такую войну, при которой каждый из сеньоров мог бы реализовать свои притязания, монарх не слишком усилился, а народ не слишком себя проявил.

Лишь один из числа ведущих царедворцев, а именно монсеньор Реньо де Шартр, в этом вопросе не соглашался с большинством.

Реймский поход давно был его золотой мечтой – золотой в прямом смысле слова. Богатейший землевладелец, господин канцлер выглядел бедным как церковная крыса. Могущественный советник престола, он оказывался вынужденным на многое смотреть глазами невежественного временщика, которого глубоко презирал.

И все это лишь потому, что Реймс был отрезан англичанами, потому что он, архиепископ, в течение пятнадцати лет не получил ни гроша со своей епархии.

Как человек рассудительный и осторожный, монсеньор Реньо обычно не был склонен к поспешным действиям – в этом он не отличался от многих придворных.

Но именно теперь он вдруг с поразительной отчетливостью понял, что вопрос стоит так: сейчас или никогда!

Он давно уже предвидел то, над чем не задумывались другие. Английские регенты, крайне расстроенные ходом войны, могли в целях усиления своего престижа переправить во Францию ребенка-короля, Генриха VI, и короновать его в Реймсе французской короной.

Если бы это им удалось, Карл VII получил бы тяжелый моральный удар, а он, архиепископ, навсегда должен был бы расстаться с надеждой на богатство и верховную власть.

Монсеньор Реньо ясно видел все это и готов был пойти на многое, лишь бы обеспечить и ускорить спасительный поход. Он юлил перед де Тремуйлем, соблазняя его материальными выгодами и обещая устранить коннетабля. Он нажимал на робкого монарха и уговаривал порознь членов государственного совета.

И однако, все это повисло бы в воздухе, если бы господин канцлер не имел союзника более сильного, чем придворные клики и королевский любимец.

Этим союзником была Дева.

За Девой стоял народ.

После Жаржо и Патэ освободительная армия не рассеялась. Напротив, она росла с каждым днем, подобно ручью, превращающемуся в бурную реку.

На сборном пункте в городе Жьене к концу июня оказалось до тридцати тысяч человек.

Эти люди знали, на что идут.

Они видели впереди утомительный и опасный путь, много сотен лье по стране, опустошенной врагом, сквозь голод, пожары и засады, преодолевая коварство и ложь.

Они не надеялись на высокое жалованье и военные награды.

Но они горели желанием довершить то, что было так успешно начато.

В их представлении освобожденная родина была немыслима без законного монарха.

Их чаяния совпадали с мыслями Девы. Миссия Девы была их миссией.

И этот мощный поток своей неудержимой лавиной должен был захлестнуть все стоявшее на его пути.

Разве мог устоять перед ним господин де Тремуйль или герцог Алансонский?..

Так единство Девы с народом, единство, которое лукавый прелат столь упорно и тщетно пытался разрушить, на этот раз волею истории было призвано сыграть ему на руку.

Реймский поход должен был стать одной из наиболее важных операций в ходе войны. Помимо того, что он бил англичан самим фактом коронации Карла VII, его правильное проведение сулило победителям серьезные стратегические выгоды.

После кампании на Луаре во Франции оставались лишь небольшие английские силы, группировавшиеся преимущественно в Нормандии. Двигаясь вдоль Шампани, французы в случае успеха могли отсечь Нормандию от владений герцога Бургундского. Изолировав Бургундца и быстро перегруппировав войска у Реймса, можно было идти прямо на Париж почти с полной гарантией победы. Возвращение же столицы предопределило бы исход войны.

Конечно, поход был связан со многими трудностями. Некогда цветущая и богатая Шампань в ходе войны была обескровлена. Грозил постоянный недостаток продовольствия и фуража. В городах, через которые лежал путь французов, сидели гарнизоны врага.

Но имелись и факты – о них хорошо знали при дворе, – которые сулили успех.

Население Шампани не испытывало приверженности ни к англичанам, ни к бургундцам. Крестьяне и горожане ждали освободительную армию с нетерпением и готовы были оказать ей поддержку. Среди патрициев, богатых предпринимателей и купцов, экономически связанных с Южной Францией, имелось также много тайных приверженцев Карла VII. Правда, все они, опасаясь за свои доходные места и богатства, сильно колебались, боясь дразнить каждую из воюющих сторон. Однако превосходящие силы французов и обещания сохранить в неприкосновенности все их привилегии должны были подействовать вразумляюще на этих господ и заставить их нарушить клятвы, данные некогда английскому регенту и бургундскому герцогу.

В конце концов король, уступая силе обстоятельств, согласился начать поход. Чтобы парализовать упорство де Тремуйля, его поставили во главе армии. По предписанию Жанны в города Шампани были разосланы письма, объявлявшие о цели похода.

27 июня передовые отряды покинули Жьен и двинулись в направлении на северо-восток.

Путь от Жьена до Реймса занял всего двадцать дней.

Первая непредвиденная задержка произошла у Оксерра. Городские старшины, остававшиеся верными герцогу Бургундскому, не желали впустить королевскую армию в пределы крепостных стен. Жанна предложила штурмовать город. Но господин де Тремуйль нашел другой способ уладить дело. Он договорился с «отцами города» о «перемирии», согласно которому французы обязались не заходить в Оксерр. Эта сделка встала горожанам в десять тысяч золотых экю, которые тут же утонули в бездонном кармане находчивого шамбеллана.

Армия освобождения продолжала идти вперед.

У Труа пришлось снова остановиться. На этот раз стоянка грозила затянуться надолго.

Город Труа был памятен арманьякам. Именно здесь когда-то заключили позорный договор с англичанами, лишавший престола нынешнего короля. Именно здесь подлая королева Изабо отреклась от сына...

С тех пор Труа неизменно оставался в руках врагов. Это был большой ремесленный центр, создавший свои богатства на производстве шерстяных тканей. Могущественная корпорация суконщиков крепко держала руку английских и бургундских хозяев. Без английского сырья и бургундских ярмарок туго пришлось бы предпринимателям и купцам Труа. Поэтому неожиданный приход Карла VII поставил их перед весьма сложной проблемой.

Между тем миновать Труа французы не могли. Они не рисковали обойти город и оставить его в тылу своих войск.

Утром 5 июля, находясь на подступах к Труа, король отправил письма к членам городского совета. Было отослано и письмо Жанны, в котором она уговаривала магистрат изъявить покорность законному монарху и открыть ворота.

В большом зале ратуши было душно. Сегодня вопреки обычному здесь собрались все городские старшины. Почтенные патриции соперничали друг с другом роскошью массивных перстней и парчовых шуб, подбитых дорогими мехами.

Один за другим выступали мэтр Жиль Легюизе, брат местного епископа, господа Геннекен, Жувенен и многие другие.

Мнения старшин не расходились. Дело было ясное. С 1420 года они хранят верность бургундцам и англичанам. Если они ее нарушат, их ожидает жестокая месть и, главное, полный финансовый крах. И что, собственно, нужно этому так называемому «дофину»? Разве он не может пройти стороной? Пусть себе убирается подобру-поздорову. Город силен своими укреплениями, полон продовольствия и готов выдержать многомесячную осаду. Следует лишь немедленно просить солдат у герцога Бургундского и отписать другим городам Шампани, чтобы добиться единства действий. А дофину надо ответить дипломатично – сослаться на то, что им, горожанам, нет выбора:

«...Несмотря на все наши желания и добрую волю, мы вынуждены считаться с воинами, находящимися в городе, которые гораздо сильнее нас...»

Тут кто-то из советников обратил внимание на письмо Девы. Письмо было прочтено и вызвало дружный хохот.

– В этом письме, – заметил мэтр Геннекен, – нет ни смысла, ни склада. Это просто насмешка над нами.

– Что вы хотите, – возразил пожилой патриций, – всему свету известно, что безумная девка одержима бесами.

Мэтр Легюизе смачно хихикнул:

– Дело здесь не в безумии. Просто глупая курица вздумала разыгрывать петуха.

Все снова покатились со смеху.

Письмо Жанны решили не удостаивать ответом. Его порвали и бросили в огонь.

В пятницу, 8 июля, король созвал экстренное заседание. Были приглашены принцы крови, постоянные советники и военные вожди. Господа были настроены мрачно. Они нарисовали весьма безотрадную картину.

Вот уже четыре дня, как они болтаются перед Труа. Их встретили пулями и ядрами. О том, чтобы взять город миром, нечего и думать. Штурмовать? Но это безумие. Городские стены с ходу не преодолеешь. Осаждать? Но при своих ресурсах город выстоит не одну неделю. Кроме того, Труа завязал переписку с Шалоном и Реймсом – составилась настоящая коалиция. Если эти города будут действовать в содружестве, если годоны или бургундцы подтянут свежие силы, тогда арманьяков ждет гибель. А пока армия голодает, надеяться не на что. Надо, смирив гордыню, заворачивать обратно в Жьен. Не согласятся с этим сейчас – станут каяться после, да будет поздно...

Вдруг раздался стук в дверь.

На пороге появилась Жанна, бледная и спокойная. Она пришла сюда, повинуясь внутреннему голосу. Сердце подсказало девушке, что здесь решается судьба похода. И она одна, зная настроения воинов, могла дать достойный ответ господам тихоходам.

Подойдя к королю, Жанна преклонила колено:

– Милый дофин, не поддавайтесь печали. Вы вступите в город не позднее чем по истечении трех дней.

Советники были поражены. Камень спал с души Реймского архиепископа. Вот она, неожиданная спасительница! Вот слова, которые нужно было произнести!

– Жанна, – ласково сказал он, – мы подождали бы и дольше, ну, допустим, неделю, если бы могли верить, что произойдет так, как вы говорите!

Девушка посмотрела прямо в глаза прелату:

– Неделю?.. Вы будете там завтра!..

Когда капитан де Планси, явившись в ратушу, сообщил старшинам о последних событиях, они не поверили.

Господин Легюизе и еще несколько человек поднялись на городскую стену, чтобы своими глазами убедиться в происходящем.

Увы, капитан не обманул их. Арманьяки решили штурмовать Труа. Вот они носятся туда и сюда, тащат фашины и бревна, готовят артиллерию. Безумцы!..

Но сколько их, однако! Все темным-темно от лат и кольчуг! Их тысячи!

А это кто, впереди у рва, под белым знаменем? Ба, это и есть их пресловутая Дева! Смотрите, она распоряжается, указывает командирам на слабые места стен, сама сбрасывает в ров фашины!

Вот вам и курица!..