Текст книги "Не опоздай к приливу"

Автор книги: Анатолий Мошковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Анатолий Иванович Мошковский
Не опоздай к приливу

Глава 1. Ампулы

Вечером Рая не вернулась с дежурства. Ребята и дедушка Аристарх легли, а мать все не гасила в горнице свет и смотрела в окно.

– Да ложись ты, подменяет кого-нибудь, – сказал Валерий, старший сын, уже засыпая.

Мать легла. Но Юрка слышал, как она ворочалась, вздыхала, покашливала, и у него что-то скребло внутри. До гидрометеостанции, где сестра работала наблюдателем, шесть километров от поселка, и дорога туда не из легких. Мало ли что может случиться…

Потом Юрка уснул.

Днем, прибежав с уроков, он наскоро поел и стал одеваться. Валерий в это время перерисовывал с географического атласа на тетрадный лист в клеточку карту северного побережья Кольского полуострова.

– Далеко? – спросил Валерий.

– Да нет… На станцию проведаюсь… Давненько не был…

Юрка не хотел объяснять брату, отчего это ему вдруг взбрело в голову тащиться в такую даль. Валерий был уже почти мужчина и не терпел сентиментальности.

– Напомни Райке, чтобы принесла бинокль. Сколько просить надо?

– Ладно.

– И чем у нее голова забита?

Этого Юрка не знал.

– Условились? Он мне очень нужен.

– Есть взять бинокль!

Валерий улыбнулся, легким движением головы откинул назад льняные волосы, встал, расправил свои спортивные плечи и совсем неожиданно сказал:

– А знаешь, и я с тобой потопаю. Боюсь, не окажешь на нее должный нажим. Дипломатии не хватит.

– И зачем тебе сдался бинокль?

Валерий поднес к губам палец:

– Военная тайна…

Жизнь Валерия в последние дни и вправду была окутана тайной. По вечерам он с двумя дружками, Игорем и Сергеем, сыном редактора районной газеты, рассматривал карту побережья, изрезанную глубокими губами, до хрипа спорил о чем-то. Спорили ребята хитро – ничего нельзя было понять.

– Минутку!

Валерий унес лист с контуром побережья в соседнюю комнату, спрятал куда-то, появился снова и через две минуты был готов: в легких валенках и синей канадке на «молнии», с высоким воротником и косо врезанными карманами. Канадку в день рождения ему подарил отец.

– Пошагали?

Возле дома получилась маленькая заминка. В Юркины планы не входило брать Васька. Васьком называлось кругленькое, большеглазое, мохнатое существо в бурой шубейке. Ему шел седьмой год, он отличался повышенным любопытством и, конечно же, не дорос до шестикилометровых прогулок среди обледеневших скал и россыпи гальки.

Это был их младший брат. А так как все семейство Варзугиных славилось крайним упрямством, то и Васек уже показывал коготки.

Узнав, куда идут братья, он бросил санки, соседскую лайку Стрелку, бывшую Милку, срочно переименованную после полета лаек в космос, и увязался за ними.

– Отстань! – крикнул Юрка, стараясь при Валерии быть немногословным, чему тот всегда учил его.

Васек бежал следом.

Угрозы становились все хлеще и грубее.

Стоило б Валерию хоть слово добавить к Юркиным угрозам, Васек бы отстал и покорился печальной участи малыша: Валерий – его нельзя не слушаться. Но Валерий, сунув руки в карманы, не говоря ни слова, шел к переправе, и это придавало Ваську уверенности. Его даже не образумили два Юркиных щелчка в лоб и снежок, залепивший глаза.

Васек тащился сзади и канючил. И когда у Юрки прямо-таки заболела глотка и он охрип, он сплюнул в снег и махнул рукой. А ну его!

Вместе с ними малыш переправился на большой моторной лодке-дорке через реку и тащился по дороге вдоль океана.

Океан падал на берег, и каменный берег содрогался от его ударов. От грохота болели уши. Валерий и Юрка даже не пытались раскрыть рта. Зато Ваську хотелось перекричать океан. А зимой это дело трудное.

И хотя по отрывному календарю, висевшему в их столовой, шел март и уже давно стало подниматься из-за сопок полярное солнце, вокруг была зима. А океан в это время, как известно, теряет спокойствие, точно его больно укусил кит или какое-то другое морское чудовище.

Так, по крайней мере, думал Васек. Этим он и хотел поделиться с братьями. Но они уже были почти взрослые, хорошо знали, что киты здесь ни при чем, что их почти не осталось в северных морях. Да и стоило ли серьезно относиться к воплям этого несмышленыша и выдумщика?

Если бы братья почаще оборачивались, они б видели, как Васек, заметив что-то в море, тычет пальцем и вопит; как он, подпрыгивая, всплескивает руками и хохочет; как запускает в слепяще белую пену обледенелую гальку и опять кричит, призывая братьев поделиться с ним своей, одному ему понятной радостью.

– Валенки промочишь, прибью! – набросился на него Юрка, когда Васек так близко спустился к прибою, что его цигейковую ушанку и облезшую шубейку обдали брызги.

Васек отскочил: Юркины кулаки были страшней прибоя.

Наверно, ребята благополучно добрались бы в этот день до станции и не случилось бы ничего особенного, если б Васек не бросился к ржавому остову катера.

В незапамятные времена, в войну, когда братьев еще и на свете не было, выбросил его сюда, на галечную дугу берега, зимний шторм. Искореженный, одинокий, лежал он тут, и только самые высокие волны докатывались до его изъеденного ржавчиной борта.

В сторонке виднелся полузарытый в гальку двигатель с цилиндрами, обвитый гнилыми водорослями, клепаный нос и рваный обломок винта.

Васек бросился к катеру, точно впервые увидел его.

На катер стеной шла волна.

– Назад! – заорал Юрка, метнулся вниз, схватил Васька за шиворот и едва успел отпрыгнуть с ним от потока.

Клочья пены лопались и опадали под ногами.

Юрка дал малышу по шее, еще раз замахнулся. Но не ударил. Он кинулся по гальке к срезу воды, схватил убегавшую вниз блестящую коробку и, почти накрытый огромной стеной новой волны, бросился назад.

Не вынимая рук из карманов, к нему подошел Валерий:

– Любопытно.

Юрка попытался открыть коробку. Она была плоская, совсем новенькая, пускала солнечные зайчики и не хотела открываться.

Ребята привыкли к тому, что море выбрасывает на берег пустые ящики с пестрыми иностранными ярлыками, доски и кухтыли – металлические шары, прикрепляемые к рыбачьим сетям, поплавки из пенопласта, бочки и разбухшую, осклизлую обувь…

Такая коробка попалась им впервые.

Потеряв терпение, Юрка бросил на гальку мокрые варежки и, сопя, стал ногтями сдвигать никелированную крышку.

– А если бомба? – прошептал Васек.

– Бомбы такие не бывают. – Валерий не спускал с находки глаз.

– А может, она нарочно такая, чтоб не догадались, – не унимался Васек, и его неправильно растущий резец смешно высунулся из-под верхней губы. – Послушай, там ничего не тикает?

– Отойди подальше, – сказал Юрка, ломая ноготь указательного пальца и морщась. – Ну? Сейчас я тебе так тикну – рад не будешь!

Рядом был Валерий, и Васек остался на месте. Плохо бы жилось ему без старшего брата.

Шестеро серых глаз прилипли к коробке. Юркины пальцы все время срывались с крышки. Валерий, рослый, серьезный, с легким пушком на верхней губе, был сдержан, и только по тому, как слегка вздрагивали его белесые брови, можно было догадаться, что и он не равнодушен к коробке.

– Дай-ка я попробую, – сказал он наконец ломким баском, – ты слишком кипятишься.

– Погоди…

– У меня ногти подлинней… Слышишь?

В этот момент крышка чуть сдвинулась. Юрка, весь вспотев от напряжения, нажал посильнее, и коробка открылась. Заглядывая в нее, Валерий грудью надвинулся на Юрку, а коротышка Васек подпрыгнул и едва не вышиб головой коробку из Юркиных рук.

Лицо Юрки исказилось от бешенства, он ногой поддал под зад малышу – Васек отлетел на добрый метр.

В коробке, разделенной на металлические ячейки, виднелись круглые стеклянные ампулы с узкими, как иголка, горлышками. В ампулах покачивалась какая-то жидкость.

Сердце у Юрки часто забилось.

– Так, – сказал он, – полюбуйтесь… Откуда они тут?

Васек тем временем взобрался на валун и, опираясь одной рукой на широкое плечо Валерия, неудобно вытянулся, заглядывая в коробку.

– И написано не по-нашему, – сказал он.

«Ну и глазастый!» – Юрка только сейчас заметил на ампулах белые надписи на иностранном языке.

– Дай прочту. – Валерий взял у Юрки коробку, осторожно достал одну ампулу, поболтал зачем-то и стал разглядывать на свет.

– Тише, – попросил Юрка, – разобьешь.

– Что там, а? Что там, а? – как автомат, завелся Васек.

– Заткнись, юла! – сказал Юрка.

– Может, яд? Шпионы подбросили… Или чума в них?.. Или…

– Сам ты хуже чумы, – сказал Юрка.

– Пограничники! Покажем им! – закричал Васек.

К мысу, глубоко вдающемуся в море, из лощинки вышли два пограничника. Здесь кончался материк и проходила государственная граница. Солдаты были на лыжах, в белых маскировочных халатах, с пистолетами-автоматами на груди.

Валерий аккуратно вложил ампулу в гнездо, закрыл крышку и стал заталкивать коробку в карман канадки.

У Юрки задрожали губы, он часто задышал, засопел, глядя на брата.

– Тише, – сказал Валерий. – Не собираюсь присваивать твою находку, ясно? Покажу на заставе и верну тебе.

– Ищи-свищи ее тогда! Надо по-честному. Я нашел – я и делаю с ней что хочу.

Валерий затолкнул коробку, и она заметно оттягивала карман.

– Нашел ее ты, верно, – сказал Валерий, – но ты не можешь распоряжаться ею как хочешь. А что, если она представляет величайшую государственную важность? Поможет раскрыть какую-то тайну? Ты об этом подумал? Потеряешь ее, сломаешь… Что тогда?

– Не потеряю, – сказал Юрка, – надо по-честному.

– Ты опять за свое…

Юрка подошел к брату. Валерий был выше его на голову, со спины мог сойти за настоящего мужчину и говорил не задиристым детским дискантом: в его голос то и дело врывался бас. А с какой стороны ни гляди на Юрку – все видно, что мальчишка.

– Значит, не отдашь? – Юрка горячо задышал брату в подбородок, взялся за куртку.

– Не советую, – все так же спокойно сказал Валерий, медленно отрывая его цепкие пальцы от канадки. – Потом жалеть будешь, Юра.

Он не хотел связываться с Юркой, звероватым и вздорным мальчишкой. В припадке ярости тот мог броситься и на взрослого и не замечал ни ударов, ни синяков.

– Ну перестаньте же! – взмолился Васек. – Хватит вам!

– Отдашь? – холодно спросил Юрка; его серые прищуренные глаза по-рысьи, искоса, глядели на брата, а руки все туже стягивали канадку и придвигали Валерия.

– Юра, два шага назад. Говорю как брату.

Короткий удар – и Юркин кулак, как резиновый, отскочил от подбородка Валерия, и тут же, не успев опомниться, Юрка спиной полетел на ледяные камни, раскидывая ноги. Вскочил и, приняв стойку боксера на ринге, пошел на брата.

– Коробку поломаете! – завопил Васек. – Я бате скажу…

– Юра, – снова сказал Валерий и заметно побледнел, – уйди.

– Отдай коробку!

Братья принялись бешено колотить друг друга кулаками, пуская в ход колени и ноги. Кончилось все тем, что Юрка, без шапки, ткнулся головой в снег и остался так лежать, а Валерий отряхнулся и с сожалением посмотрел на него: «Говорил ведь – не лезь!» – махнул рукой и пошел к поселку.

Юрка встал, вытер с губы кровь, натянул на голову белую от снега ушанку и сел на гладкий валун.

Васек подобрал с земли пуговицу, спрятал в карман и оглянулся на Валерия. Потом посмотрел на Юрку. Хмурый, молчаливый, в своей черной стеганке, он, как ворон, сидел на камне и глядел в море.

Васек опять посмотрел на Валерия, карабкавшегося в ста шагах на взгорок, перевел взгляд на Юрку, тяжело, как взрослый, вздохнул. Потом махнул рукой и бросился за старшим братом.

Минут через двадцать Юрку кто-то тронул за шапку. Он словно очнулся. Перед ним стояла Рая в бордовом зимнем пальто и пыжиковой шапочке.

– Морем любуешься?

Юрка встал и пошел к поселку:

– Чего домой не пришла, финтифлюшка? Мамка всю ночь не спала…

– Ольгу подменяла… Грипп…

Глава 2. Папуас из Якорной губы

Назад Юрка шел молча. Как Рая ни допытывалась, что случилось, Юрка молчал. Лишь проходя мимо погранзаставы – а она находилась за поселком, – он сжал кулаки и всхлипнул:

– Ух и дам я ему! Ух…

Они миновали закопченные корпуса СРМ – судоремонтных мастерских – с десятком рыбацких сейнеров у причальной стенки, оставили позади сетевязку – огромный, похожий на амбар сетевязальный цех, и вышли к порту – так громко именовался длинный деревянный причал в глубине Якорной губы с домиком морской службы.

Был час отлива. Зеленые, обросшие слизью сваи причала обнажились, и в дорку пришлось спускаться по трапу. Берега Мурмана омывает теплое течение, и ни море, ни Якорная губа, ни река Трещанка до порога-падуна не замерзали круглый год, и поселок Якорный, состоящий из трех маленьких поселков – Большой и Малой стороны и Шнякова, где разместились порт и фактория, – связывала дорка.

Дорка ходила каждый час. Когда Рая с Юркой подошли к причалу, кассирша Надя снимала с деревянной тумбы пеньковый конец.

Затарахтел мотор. Надя, бряцая мелочью в сумке, стала обходить пассажиров, отрывая от рулончика серенькие билетики.

Волна в губе была небольшая, и дорку почти не подкидывало. Изредка попадались тонкие ноздреватые льдинки. Они слабо ударялись и терлись о борт; над водой струился прозрачный парок, обычный в эту пору на Мурмане.

Дорка вошла в реку Трещанку, возле устья которой и раскинулся центр поселка Якорного с райкомом, Домом культуры и типографией, баней и почтой, магазинами и средней школой.

Дорка мягко ткнулась в деревянную площадку, и люди по деревянному трапику, врезанному в квадратный люк причала, стали подниматься вверх, ощущая затхло-гнилостный запах обнаженных отливом свай.

– Ты куда? – спросила Рая, видя, что Юрка, сойдя с причала, зашагал в сторону, противоположную дому.

– Прогуляюсь, – бросил Юрка, не оборачиваясь.

Хотелось остыть, успокоиться.

У крайнего дома с крутого берега катились на лыжах мальчишки-саами. На них были рыжие оленьи малицы с пыжиковыми капюшонами вместо шапок, на ногах – меховые тобоки. Мальчишки страшно шумели, кричали о чем-то по-саамски, и Юрка ничего не мог разобрать. Но догадаться было не трудно – о чем. Внизу стояли две лыжные палки, и нужно было на полной скорости пронестись в эти узкие ворота, не сбив палок.

Спуск был тем опасней, что метрах в трех от ворот начиналась река, и, хотя во время отлива вода отступила далеко от берега, обнажив грязное дно с бородами ржавых водорослей на камнях, ни у кого не было охоты плюхнуться с разгона в эту вонючую грязь.

Лыжники круто заворачивали у берега или просто падали боком в снег.

Никто пока что не проскочил благополучно в ворота. А Юрка был уверен – проскочит.

Он вразвалку подошел к однокласснику Грише Антонову.

Юрка не раз бывал у Гришки дома и впервые попробовал у него струганину – мороженое оленье мясо. Гришка, как и большинство саами, был мал ростом, смугл, ходил чуть враскачку даже по ровной дороге, точно под ногами были тундровые кочки.

– Дай-ка мне, – сказал Юрка.

На него глянули черные, узко прорезанные глаза.

– Погоди. Съеду разок и дам.

– Дай сейчас.

Юрка был самый сильный в классе и привык, чтоб ему повиновались.

– Ну?

Гришка уже, кажется, готов был скинуть лыжи, но… Ребята и ахнуть не успели, как граненый Юркин кулак стремительно стукнул Гришку в подбородок. Гришка рухнул в снег, а Юрка повернулся к нему спиной и с ленивым развальцем пошел к улице.

Ребята стали поднимать Гришку.

– Папуас, Папуас несчастный! – закричал он. – Дурак набитый!

Юрка и не обернулся. Ему вдруг стало легче. Странная, горькая сила, больно сжимавшая душу, отпустила. А то, что Гришка назвал его Папуасом, – пусть. Эта кличка за ним утвердилась с тех пор, как он, прочитав книжку об Океании, полдня распространялся в школе о нравах и обычаях южных островов, без конца твердил о папуасах и бесстрашно, так что стекла в классе звенели, издавал воинственные крики далеких племен.

Вначале Юрке даже нравилось, что его зовут таким нездешним именем. Нравилось до тех пор, пока Валерий не сказал как-то за чаем:

– А ты и вправду как папуас… Только кольца в ноздрях не хватает и на бедрах не повязка, а штаны.

Юрка засмеялся и чуть не подавился:

– Скажешь чего…

– А кто ж ты, если не папуас? В каком месяце стригся в последний раз? Косицы можно заплетать. И кулаки у тебя вечно чешутся. Что ни шаг – то подзатыльник. Форменный дикарь. Дикарь с Баренцева моря. Папуасы и те, наверно, теперь приобщаются к культуре. А ты…

– Хватит! – Юрка вдруг рассердился, громко стукнул табуреткой и вышел в сени.

С этого вечера не каждый отваживался называть его этой кличкой.

Домой Юрка шел без всякой охоты. К счастью, братья еще не пришли. Рая, по локти засучив рукава, стирала в тазу, а дедушка Аристарх чинил сеть. Его бригада, бригада семужников, состоявшая из стариков и женщин, в эту пору года отлеживалась, как шутил дедушка, на печи. Только через месяц пойдет семга на нерест в реки, поближе к водопадам и перекатам. Огромная капроновая сеть – тайник – была расстелена на полу, и дедушка ползал по половицам, штопая деревянной рыбацкой игличкой места разрывов.

Ему было за семьдесят. Был он невысок, костляв, рыж, бородат; по ночам, ворочаясь на печи, громко хрустел ревматическими костями – вот-вот, казалось, рассыплется.

Но так только казалось. Из-под козырьков медвежьих рыжих бровей глядели полные лукавства и ехидства острые глазки. Ходил дедушка чуть сгорбясь; вставая с лавки, не мог сразу разогнуться и несколько раз хлопал себя по пояснице, постепенно выпрямляя позвоночник. Руки и лицо его покрылись глубокими морщинами, веки отяжелели и одрябли, ноги чуть искривились, но неуемность и озорство старого русского помора все еще клокотали в нем, как уха в котле.

Был он криклив, насмешлив, буен. Что-то веселое, безудержно-мальчишеское навсегда засело в нем.

– Куда сеть потащил? – крикнул он, когда Юрка, проходя по горнице, ненароком зацепил ногой тайник. – Брысь!

Юрка отпрыгнул в боковушку – крошечную комнатку, где спал с Васьком и Валерием.

В этой комнате, кроме кроватей, стоял самодельный столик Валерия и высокая, до потолка, книжная полка у стены. Почти все книги тоже принадлежали Валерию. На них он не жалел денег, которые удавалось заработать на выгрузке и сортировке рыбы в фактории. Большинство книг было о путешествиях Седова и Магеллана, капитана Кука и Нансена, Пинегина и Семена Дежнева…

На столике лежали аккуратные стопки тетрадей с выписками из книг, которые Валерий брал в районной библиотеке.

Юрка кинул взгляд на карту Мурманской области, висевшую слева от оконца. Ее Валерий привез из Мурманска, куда ездил прошлым летом с отцом, вызванным на совещание по рыбной промышленности. Два раза в неделю ходят туда рейсовые пароходы Архангельск – Мурманск, и этот счастливчик видел там настоящие паровозы и электровозы, гигантский порт, смотрел телевизионные передачи… Все в этой комнате было связано с братом, и у Юрки совсем испортилось настроение.

Хлопнула наружная дверь.

Юрка насторожился.

– Бр-р! Ноги переломаю! – шикнул дедушка, и в боковушку, где сидел Юрка, скользнул Васек.

Глаза его сияли восторгом. Захлебываясь и размахивая руками, принялся он рассказывать, как встретил их начальник погранзаставы капитан Медведев, как собственноручно открыл блестящую коробку и рассматривал на свет ампулы с таинственной жидкостью.

Юрка небрежно сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и скучающими глазами смотрел на малыша. Васек был слишком мал и неразумен, чтоб заметить в глубине его безучастно-ленивых глаз напряженные огоньки внимания.

Потом Васек тараторил о похвалах капитана Медведева, о том, что коробку с нарочным – одним из пограничников – срочно послали на экспертизу и что его с Валерием до отвала накормили в столовой пограничными щами, пограничной рисовой кашей с компотом и, так как на заставе не оказалось конфет, тут же вскрыли большими армейскими ножами две банки со сгущенным молоком, и они, как медвежата, принялись лакать густое и приторное лакомство. Васек до сих пор облизывал кончиком языка губы.

А когда малыш рассказывал, как их провели по заставе и показали пирамидку с оружием, глаза у Юрки совсем сузились, точно слиплись, и Васек возмущенно толкнул его в колено:

– Да ты спишь, что ли?

– Хватит трещать! – Юрка вскочил со стула, и только по какому-то недоразумению не дал братишке затрещину. – Пошел вон, ну!

Юрка хотел остаться один.

Ах, какую бы страшную месть придумать для Валерия! Не говорить с ним день, два, месяц – ерунда. Вот если б не говорить с ним всю жизнь – это да! Живут же в поселке два брата Баулины, глубокие старики уже, известные на побережье поморы; так они как поссорились еще до революции (а в те времена, наверно, мамонты ходили по Мурману), как поссорились они, значит, тогда из-за Марфы Барышевой, красивой поморской девки, как схлестнулись, подрались на песчаном берегу губы в светлую полярную ночь, искровенили друг друга, так до сих пор друг на друга не смотрят. Еще в войну умерла Марфа, жена младшего Баулина, бороды у них побелели, у сыновей седина блеснула на висках, а братья до сих пор не замечают друг друга. Как чужие. Хуже чужих.

Вот это да! Крепкая была кость у старых поморов. Уж если ссориться – так на всю жизнь. И не меньше. Точно.

Юрке стало легче. Он ведь тоже поморский сын. Не подкачает!

– Где он? – спросил Юрка, не называя брата по имени.

– Встретил ребят на улице, – сказал Васек, – меня прогнали.

– Совещались о чем-то?

– Ну да, и не хотели, чтоб я слышал…

– А теперь проваливай, – тихо сказал Юрка, поглядывая в окно.

Когда Валерий вернулся, Юрка делал вид, что не замечает его. Валерий, судя по всему, не очень страдал от этого. Скинув канадку, он зевнул, потянулся, поправил зачесанные назад волосы, густые и очень светлые, и осторожно прошелся по сети. Дедушка Аристарх даже не поворчал на него. Валерий знал, как надо ходить по полотну сети – не волочил ноги, а поднимал и опускал их. Да и, кроме того, он был старший из внуков – рослый, широкий, ладный; его сильную выпуклую грудь внушительно обтягивал моряцкий свитер крупной домашней вязки. Так что, наверно, и ворчать на него было совестно…

Валерия любили в семье.

И самое плохое было то, что, может быть, больше всех любил его Юрка. Кто, если не Валерий, научил его плавать в прошлом году в озере? Лето стояло прямо-таки африканское – жаркое, душное, и ребята не вылезали из озера. А кто, если говорить по правде, первый показал Юрке, как надо прыгать на лыжах с трамплина и завязывать морской узел? Кто научил его правильно грести и бросать конец?

Потому-то, наверно, Юрка и обижался на него так, что Валерий был не какая-то там замухрышка и серая личность: он был насмешливо-спокойный, удачливый и, может быть, чуточку высокомерный парень.

Он все знал и в конце концов всегда оказывался правым. Всегда. Или, если быть точным, почти всегда. Верно, и на этот раз Валерий сделал как нужно: сам отнес на заставу коробку с ампулами. Ведь он, Юрка, мог невзначай разбить их по дороге – конечно, мог! – а этого нельзя было допускать никоим образом… Отнес, ну и что такого? Зачем же на него так обижаться и сердиться?

Вечером все уселись за стол. Валерий пил чай, широко расставив на пестрой клеенке локти, в своем черном свитере, похожий на моряка; его тонкая крепкая шея была смугла. Он улыбался. Он мог хорошо улыбаться. В его улыбке, то неуловимой, то широко открывавшей краешки ровных белых зубов, было что-то совсем детское, по-девичьи доверчивое, доброе, и, глядя на брата, Юрка казался себе никудышным, злобным зверьком.

– Ты что это словно воды в рот набрал? – спросила у него Рая.

Юрка промолчал.

– Осторожней, – сказал Валерий, – он сегодня кусается.

Брат шутил, пересмеивался с дедушкой и Раей, спокойный, непринужденный, с точеным загоревшим лицом, большим ясным лбом, и Юрка искоса поглядывал на него влюбленными глазами и шептал про себя: «Слова не скажу ему до самой старости!»