Текст книги "Азовская альтернатива : Черный археолог из будущего. Флибустьеры Черного моря. Казак из будущего"
Автор книги: Анатолий Спесивцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
Тем временем…
Май 1637 года от Р. Х. Европа и окрестности
Колесо истории вильнуло и покатило не по намеченной колее, а по неведомой никому целине, в неизвестную сторону.
В Крыму полыхала полномасштабная гражданская война. Со всеми её «прелестями». Вторая за десятилетие. По всему полуострову клубились облака пыли и дыма. И в выжженной уже жарким летним солнцем степи, и в зелени садов, обработанных полей, ухоженных виноградников (в Крыму выращивали свой, особый, бескосточковый, для изюма, виноград – кишмиш), везде пылали юрты и дома, лилась кровь.
Брат шёл на брата, сыновья восставали против родителей, предавали самые верные друзья… Не было в Крыму надёжного места ни для кого. И отсидеться, не встревая в эту мясорубку, шансов там ни у кого не было. Пешков ещё не родился, но его формула «Кто не с нами, тот против нас» действовала с неумолимостью закона природы.
Инайет-Гирей пытался стать независимым государем. Нельзя сказать, что эта попытка была для Гиреев первой. В 1628 году один из его предшественников, Мухаммад-Гирей, пытался избавиться от опеки Стамбула. Для противодействия янычарам – толковой пехоты у крымских татар никогда не было – он привлёк запорожцев во главе со знаменитым гетманом Михаилом Дорошенко. В решающей битве под стенами Кафы сошлись татарско-запорожская и татарско-османская армии. Но тогда предательский удар одного из татарских мурз превратил победу в поражение. Погибли все предводители – Мухаммад-Гирей, Михаил Дорошенко и ставленник султана Джанибек-Гирей. Возглавленный Трясилой запорожский табор с немалым трудом и большими потерями сумел вырваться из Крыма.
Сейчас положение было принципиально иным. Султан Мурад вёл тяжёлую войну с персами за возвращение Багдада. Уйти оттуда для него означало признание собственного поражения в длинной, кровавой и важной войне. Несмотря на славу пьяницы, Мурад умел добиваться поставленных целей. Раздёргивать своё основное войско перед решительным походом было неразумно, и он ограничился приказом румелийскому паше отправить помощь назначенному им крымским ханом Джамбул-Гирею. Силистрийский паша Кантемир Араслан-оглу на тот момент уже не пользовался доверием султана, да и только что потерпел от татарско-запорожского войска тяжёлое поражение.
Учитывая активность казаков на море, ожидать массовой переброски войск на полуостров не стоило. Её и не было. Бейлербей Еэн-паша отрапортовал о начале подготовки кампании на покарание ослушников-татар и их союзников, но такие дела быстро не делаются. Идти же в поход на Крым по суше летом – форменное самоубийство. Большой поход на непокорных воле султана мог состояться не раньше весны следующего года. Вместе с гарнизонами прибрежных городов Северного Причерноморья Джамбулу удалось наскрести чуть больше шести тысяч пехотинцев. Под его руку добровольно стали Мансуры и Маниты, недовольные прекращением набегов и усилением Ширинов.
Поначалу Инайет-Гирею удалось добиться немалого успеха. Благодаря предательству одного из приближённых Джамбул-Гирея, присланного на смену взбунтовавшемуся хану, отряд Джамбула был окружён и вчистую (зачем платить предателю, который уже не будет полезен?) вырезан. Однако эта победа вскоре осложнила положение самого Инайета. Султан назначил крымским ханом другого Гирея. Импульсивный, плохо продумывавший свои шаги крымский хан получил во враги умного, энергичного Ислам-Гирея.
Не вступая в генеральное сражение, Ислам начал больно общипывать отряды верных союзнику казаков. Вскоре появились перебежчики уже из лагеря Ширинов. Прибудь в этот момент в Крым недавно подавленные буджаки, крымского хана люто ненавидевшие, всё для незадачливого бунтаря могло закончиться уже тогда. Но в Крым вошли запорожцы, ведомые Хмельницким. И положение Ислама быстро ухудшилось, как полководец он со знаменитым гетманом сравниться не мог.
Буджаки же, сильно пострадавшие в только что закончившейся войне, после тайного визита какой-то делегации вдруг атаковали правобережную Малую Русь. Там запылали поместья и сёла, потянулись на юг караваны рабов. Да не учли самые ловкие из людоловов, что именно на правобережье было сосредоточено большое польское войско. Гетман Конецпольский намеревался окончательно решить казацкий вопрос. Схизматиков он ненавидел и презирал. И эти недостойные полководца чувства провоцировали его на поступки не просто неразумные, а откровенно глупые.
Во всей Малой Руси, контролируемой поляками, лютовали карательные отряды. Хлопов и неожиданно попавших в их число, ещё недавно бывших свободными крестьян, беспощадно секли, их жён и дочерей насиловали, хозяйства схизматиков разграбляли. Не то что любое сопротивление панскому произволу, но и малейший намёк на оное был поводом для жесточайших расправ. Коллаборационистская старшина, мечтавшая об уравнении своих прав с панскими, страдала не в меньшей степени, чем остальное православное население. Несколько сотников из реестровцев уже сбежали, с большей частью своих сотен, в земли запорожских вольностей.
Попытки назначенного из Варшавы гетмана реестровых казаков Кононовича договориться с Конецпольским наталкивались на презрительный отказ гордого аристократа. «Я с каким-то москалём безродным переговоров вести не буду, никто меня это сделать не заставит!» – отвечал он на указания из Варшавы.
Нашествие буджакских татар на давно освоенные, закрепощённые панами земли вынудило Конецпольского изменить свои планы. Так же, как и панов, вознамерившихся помогать братьям-католикам в Европе. Свои имения для них были куда ближе и дороже общекатолической солидарности.
Неожиданно быстрое прибытие в район набегов больших отрядов конницы, в том числе тяжёлой панцирной, стало для буджакских чамбулов крайне неприятным сюрпризом. Никто их о наличии в этом районе войск не предостерегал. Они шли безнаказанно пограбить, а не умирать в боях с превосходящими их по всем показателям врагами. Тем, кто сумел быстро сообразить, чем окончится промедление в бегстве, уйти удалось, хоть и сильно пощипанным отрядами венгерской конницы. Однако бросать полон, который не имели возможности добывать больше двух лет из-за войны с ханом Инайетом, решились далеко не все. За что слишком жадные или тугодумы поплатились головами. Шансов отбиться от блестящей польской кавалерии у грабителей не было.
Зато Речь Посполитая получила лишний козырь в политической борьбе. Истово ненавидевший неверных Кантемир Араслан-оглу в который уже раз подставил своего повелителя. Султану перед походом в Персию меньше всего нужны были трения на северных границах. Пойди поляки войной на Молдавию, вассальное османам государство, помочь им смогли бы только войска Румелии. А ведь они созданы, прежде всего, для противостояния империи.
В сражениях с буджакскими татарами отличились отряды многих панов, коронное войско Конецпольского, но ни сечевых черкас, ни реестровых казаков там замечено не было. Запорожские заставы предупредили о набеге, но из-за малочисленности отражать его не пытались. И вставать в один строй с гонителями православия даже реестровцы не спешили. Гражданская война, ещё более масштабная, беспощадная и жестокая, чем шедшая в Крыму, неотвратимо надвигалась на Малую Русь.
Призывы Конецпольского использовать гражданскую войну в Крыму и уход османского войска в Персию результата не дали. Как бы им с королём Владиславом ни хотелось повоевать, большинство магнатов были против войны. Речь Посполитая окончательно утратила пассионарность, хотя для своей защиты имела ещё немалые силы. В чём недавно могли убедиться и русские, и шведы.
Черкесия занимала в те времена куда большую территорию, чем сейчас. И населена была густо. По подсчётам века следующего, восемнадцатого, одновременно в поле могли выйти до ста пятидесяти тысяч рыцарей. Да-да, именно рыцарей. Как ещё назвать всадника, в кольчуге и прочем защитном вооружении, сидящего на лошади, защищённой кольчужной бронёй, посвятившего свою жизнь войнам и набегам, живущего по своеобразному рыцарскому кодексу, исключавшему погоню за наживой? По-моему, только рыцарем и никак иначе. Правда, основным занятием для них были внутренние разборки. Воевали они, чаще всего, именно друг с другом, и добычей для реализации на рабских рынках Османской империи им служили… черкесы. Нередко – одноплеменники. В семнадцатом веке, правда, этим грешило меньшинство черкесских рыцарей. Лагерными псами галерной каторги и гаремного рабства в большинстве они стали позже. К тому же Черкесию раздирала вражда между племенами и родами. В реале рыцари плохо отбивались от крымских набегов, хотя и неоднократно татар били, и потом, схватившись с Россией, проявили фантастическое умение не договариваться между собой.
Но, вне моральных императивов, перед казаками встала огромная проблема. Черкесия обладала огромным военным потенциалом. Если бы несколько десятков тысяч черкесов атаковали пришедших на завоевание Темрюка и Тамани казаков, пришельцы были бы обречены. Тяжёлая черкесская конница могла смести их без больших затруднений. На счастье вольных сынов Днепра и Дона, нашествия сразу десятков тысяч можно было не опасаться. Ведь черкесами называли не один какой-то народ, а целую группу родственных по языку народов адыгской группы. Между собой они жили очень недружно. Казаки-черкесы, коих было немало, не случайно запорожцев в Москве тех времён называли черкасами, подсказали, с кем надо договориться, чтобы поход на Темрюк был казацко-черкесским. Союзников среди адыгов нашли легко.
Появление в черкесских землях врагов поначалу взволновало только обитателей именно тех земель, куда они пришли. Жителей крупнейшего из работорговых центров Черкесии, Темрюка и окрестных сёл. Два из пришедших таборов, донской и один из запорожских, начали осадные работы вокруг Темрюка, второй пошёл по окрестностям. В чём ему охотно поспособствовали имевшиеся черкесские союзники.
Пока казаки у Темрюка рыли окопы вокруг осаждённого ими города, запорожцы, занявшиеся сельской местностью, активно зачищали сёла. И совсем не так относительно безобидно, как нынешняя русская армия в Чечне. Заведомо отнесённые к безусловно вражеским (часть из них была мамлюкскими[51]51
Черкесские рабы очень высоко ценились в исламском мире. Именно из них формировались гвардейские части для различных правителей. В Египте мамлюки, сначала тюркского, а к семнадцатому веку – черкесского происхождения, сами захватили власть и удерживали её несколько сот лет, рекрутируя себе смену на родине. Часть мамлюков, отслужив какой-то срок и обогатившись, возвращалась в Черкесию и строила там особые, мамлюксие сёла. Очень богатые и заведомо враждебные любым не мусульманам.
[Закрыть]), они очищались от населения в самом прямом смысле этого слова. Стариков и больных убивали, мужчин гнали на угольные копи, открытые для добычи топлива на Дону, женщин частично забирали себе, для женитьбы на них, большей частью отправляли на рабские рынки. Как-то так получилось, что немалая их часть ушла не в Россию или Персию, а вопреки запрету совета атаманов – на малоазиатские рынки. Цены там из-за почти прекратившихся татарских набегов на Русь существенно выросли. Черкесские союзники казаков работорговли также не чурались.
Даже жители разоряемой казаками местности собрать войско для отпора врагам не сумели. Каждое село отбивалось самостоятельно. Разве что на помощь приходило некоторое количество добровольцев из соседнего села, следующего в списке на уничтожение. Если кто посчитает такое поведение глупым и надуманным, то с первым соглашусь, а надуманности здесь нет ни грана. Именно так черкесы вели себя при реальном завоевании их Россией. Кстати, еды на долговременную осаду Темрюка у казаков просто не было, грабёж был жизненно необходимым для продолжения наступления.
Окружив Темрюк, казаки предложили его жителям почётную сдачу. Однако это предложение было с насмешкой отвергнуто. Считавшие Османскую империю сильнейшим государством в мире и гордившиеся своей службой ему темрюковцы сдаваться не собирались. За помощью в Стамбул они успели послать, не слишком превосходивших их по численности врагов не боялись. Дошедшим уже до них слухам о взятии казаками Азова, куда лучше укреплённого, чем Темрюк, жители осаждённого города не верили. В их понимании кучка разбойников не могла одолеть могучее войско повелителя правоверных, защищавшее Азов. Учитывая, что в реале даже в середине XIX века черкесы верили в непобедимость османской армии, в веке XVII такая вера была у них непоколебимой.
Пока осаждённые вглядывались в морские дали, ожидая оттуда избавления от врагов, казаки не ленились копать зигзагообразные окопы к стенам, предварительно окопавшись от возможных контратак из города и извне. Решив не мудрствовать лукаво, Татаринов намеревался повторить удачное недавнее взятие крепости Азова и в Темрюке. Со своими поправками к плану штурма, естественно.
Не прекращавшаяся никогда борьба за власть в Стамбуле вышла на новый виток противостояния между матерью султана и великим визирем. Валиде-ханум и великий визирь пытались опорочить друг друга в глазах повелителя. Победа в этой войне всё более склонялась на сторону прекрасно знавшей все слабости сына матери султана. То, что проигравшему долго плакать не придётся, знали оба боровшихся за власть. Не те были традиции у Высокого Порога, чтоб щадить проигравших.
В Москве радовались и тревожились. Радовались существенному сокращению набегов и разгромам супостатов, тревожились, как бы это не вышло России боком. Страна никак не могла опомниться от поражения в несчастливой Смоленской войне. В городах было неспокойно, в провинции то и дело вспыхивали бунты. Новая война могла вызвать ужасные катаклизмы, это в окружении Михаила хорошо понимали, зачастую переоценивая силы врагов и недооценивая их собственные проблемы.
Казацкая старшина, осознав перспективы развития, предалась любимому, после грабежа, делу. Интригам против друг друга и поиску временных союзников для смещения со «сладких постов» своих противников или недавних союзников. Всерьёз заниматься развитием огромной территории им было некогда.
Обломы forever?
Кресник 7146 года от с. м. (июнь 1637 года от Р. Х.) Азов
Проснулся Аркадий в полной боевой готовности. В смысле, как мужчина. Совершенно напрасно, так как представительниц прекрасного пола вблизи не наблюдалось и не предвиделось их появления. После разрыва с Февроньей женщин у него не было, а нужда в тесном общении с какой-нибудь прелестницей была. Всё более насущная.
«Мало того, что захлёбываюсь в проблемах с внедрением новых технологий, так собственный организм свои трудности преподносит! Связываться с очередной весёлой вдовушкой неохота, судя по всему, в подобный разряд попадали женщины сходного типа. Жениться на полковничьей дочке лет пятнадцати, пусть семнадцати, тоже не тянет. Ничего хорошего из этого не выйдет, и к гадалке не ходи. Возвращаться к юношескому онанизму… как-то несолидно. Человек, вознамерившийся изменить историю и дрочка возле окна на проходящую мимо пышечку… не совместимо это. А организм своего требует, и дальше будет только хуже. Как известно, то, чем не пользуются, начинает отмирать. Чёрт! Спрашивается, где взять умную, привлекательную женщину такому… сомнительному мужику, как я? Учитывая, что на знакомства с „честной вдовой“, тем более ухаживания за ней, у меня времени нет. Совсем нет. С чёртовыми пороховщиками, не вспоминая уже о Срачкоробе, за день так наобщаешься, что на таскание по улице для знакомств сил нет. А по вечерам ещё и с Васюринским надо разные сведения из моей головы вытягивать. О! Его и спрошу, может, подскажет что».
Позавтракав, слава богу, варениками, а не саломатью, Аркадий отправился к местным специалистам по производству пороха. Новая ракета упорно не желала лететь в том направлении, куда её посылали. О конкретной точечной цели и речи не шло, но хотя бы в конкретный городской квартал ракета попадать должна была, иначе грош цена многим задумкам на осень.
Анисим Гусак (было у него во внешности и повадках что-то от этой птицы), увидев попаданца, скривился. Считавшийся, вероятно заслуженно, лучшим на Дону мастером по производству пороха, он Аркадия явно успел невзлюбить, если не возненавидеть. Всегда порох от Гусака считался лучшим, а тут приходит какой-то неизвестный ранее колдун и начинает критиканствовать. «Почему ингредиенты пороха не взвешиваются с точностью до грана? Отчего не проверяется каждый раз качество селитры?»
– Да потому! – отвечал Гусак на эти и подобные вопросы. – И без непрерывных меряний и взвешиваний мой порох получше турецкого и не хуже русского или польского. Я и на глазок могу определить, сколько и чего нужно в порох класть. И никто мне в этом не указ!
Аркадий связывал свои ракетные проблемы, не в последнюю очередь, с неоднородным составом пороха и неравномерностью добавок замедлителя. Увидев кислую мину на физиономии Гусака, попаданец осознал, что, ко всему прочему, ему придётся делать ещё и порох. Поняв безнадёжность выяснения отношений с таким товарищем, решил сэкономить время и силы. Развернулся молча и пошёл прочь от мастерской пороховщиков. Размышляя, что надо бы сманить к себе одного из подмастерьев, необходимость ремесленных навыков при производстве любого продукта никто не отменял. Изобретать каждый раз велосипед – удовольствие очень сомнительное. Особенно если из-за мелкой неточности можно взлететь к небесам. Ненадолго, правда, и в таком виде…
Направил же свои стопы попаданец к видневшемуся невдалеке ветряку, первенцу зарождавшейся на Дону промышленности. В сараюшке возле ветряка были установлены первые здесь станки, сверлильный и два токарных. Чего стоило их соорудить, это особая песня, категорически не рекомендуемая к исполнению в присутствии Аркадия и Васюринского.
Станки, естественно – ветра-то не было – стояли, а нарождавшийся пролетариат чесал языки. По уму, надо было ставить водяную мельницу, однако в местном, плоском мире для подобного фокуса необходимо иметь куда более качественные знания. У Аркадия их не было, и выловленные с помощью Васюринского обрывочные сведения инженерного образования заменить не могли.
«Эх, Коваленку бы сюда… – в который раз помечтал Аркадий, весьма впечатлённый достижениями сиды из „Кембрийского периода“ в раннем средневековье. – Уж он-то быстро наладил бы здесь производство. И тачанок бы наделали, на страх врагам, со скорозарядными картечницами».
Отсутствие приличного транспорта сильно напрягало попаданца, а езда на местных телегах и арбах, если они не передвигались с воловьей скоростью, приводила в отчаяние. Ну, плохо переносил его тощий зад тряску на ухабах! Он и без Васюринского вспомнил рисунок верёвочной рессоры, однако, подумав немного, производство такого необходимого ему чуда отложил. И предложения попроще наталкивались у него на мощнейшие преграды, возиться с привередливым в эксплуатации механизмом ему было, откровенно говоря, страшновато. И влом. Вот и сейчас он перемещался пешком. Залезать на лошадь, чтоб проехать километр-другой, ему не хотелось, хотя ноги у него поджили полностью. Воспоминания о ранах мешали восприятию казацкого отношения к верховой езде.
Посидев, поболтав с полчаса с ребятами, все – сплошь молодёжь, но ветра и начала работы так и не дождавшись, Аркадий пошёл из зародыша промышленности прочь. Очень надеясь, что сооружаемые на реках и ручьях в нескольких местах Дона и Запорожья мастерские будут работать куда стабильней и эффективней.
«Налаженное серийное производство в ежедневном пригляде попаданца нуждаться не будет», – считал он.
На пути в химическую лабораторию решил отдохнуть. Несмотря на ещё раннее время, почувствовал лёгкую усталость. Туда километр, сюда – парочка, вот и набежал приличный по длине пройденный путь. Сбросил жупан на землю, который нёс, накинув на плечо, и уселся на него. Местной привычки таскать целую кучу одёжек в жару не понимал и следовать ей отказывался. При общей вольности нравов, на такое поведение смотрели безразлично.
Спокойно послушать пение птиц не удалось. Зачесались правый бок и живот. Снял рубаху и, обнаружив на коже несколько красных точек, запаниковал.
«Неужели опять проклятые вошки? Господи, только не это!»
Недавно подхватив у кого-то вшей, несколько ночей не мог толком спать. Чесался. Ох и помучился Аркадий, выводя их. Два раза пришлось всю свою одежду вываривать.
Тщательно исследовав снятую рубаху и распущенные шаровары – снимать их на виду постеснялся – успокоился. Яичек на одежде не было, следовательно, укусили его либо маленькие комары, либо блохи, на людях не поселяющиеся.
«Воистину, люди, позволяющие собственной жабе влиять на поступки – достойны наказания! Ведь предлагал же Иван купить характерницкое средство от насекомых. Так пожлобился, денег, которые тогда были, пожалел. Показалось очень уж дорого. А вонять, как тухлая селёдка, сам не захотел, дешёвое казацкое средство „изысканному“ нюху не подходит. В результате деньги всё равно пропали, пропиты беспощадно, что, учитывая среду обитания, совсем не удивительно, а насекомые издеваются над колдуном-недоучкой, как хотят. Главный вывод: тратить деньги сразу по поступлении, но на дело. От пьянок только голова по утрам раскалывается, и Иван снять боль не может, потому как сам в это время таким же похмельем мается».
Подойдя к лаборатории, удивился царившей в ней тишине. Молодёжь, ему помогавшая, к молчанию склонна не была, ребята болтали и шутили практически непрерывно. Встревожившись, зашёл в сарайчик, вместилище научной мысли в нарождавшейся державе, обнаружил там трезвого и мрачного Срачкороба. Постоянные работники этого опасного заведения от знаменитого проказника старались держаться подальше и отвечали ему с предельной вежливостью. Какие неприятные случаи происходили с разозлившими его людьми, все были наслышаны. Более чем. Можно сказать, что друг Аркадия уже прочно вошёл в местный фольклор. Нарываться на подобные сюрпризы самим парням не хотелось. Даже юркий и суетливый Дзыга, обычно громкоголосый и шумный, сегодня прилагал старания остаться незамеченным.
Аркадий знал причины меланхолии у всегда весёлого Юхима. Называлась она уязвлённой гордостью. Срачкороб привык, что после его шуточек переживают и расстраиваются другие. Однако следствием его прикола возле сторожевой башни стали дружные издёвки над ним самим. Его такой поворот дела задел чрезвычайно сильно. Несравненно острее, чем выбитые зубы, сломанные рёбра или тяжелейшие побои. Шуточки, которыми его осыпали стражники из башни, повязавшие Срачкороба, жгли его сердце, требовали немедленной мести. И он эту месть придумал, но… она требовала серьёзного финансирования. В поход на черкесов он не пошёл, добычи для продажи у него не было. Бросить же всё и куда-то завеяться ему совесть не позволяла. Да и как уходить, если не отомстил за осмеяние?
Посоветовавшись, они – все кто принимал участие в работе над новой ракетой – решили, что предложение о раздельной перевозке собственно ракет и их боеголовок очень правильное. Взорвись или загорись такая здоровенная дура в чайке, ох, мало там шансов для казаков уцелеть. Относительно небольшую боеголовку можно было упаковать получше, чтоб предохранить от самопроизвольного воспламенения.
Беда была в том, что большая ракета летела, куда хотела. А не туда, куда её запускали. И ничего с этим ракетостроители поделать не могли. Между тем каждый пуск стоил немалых денег, никто дарить порох им не рвался. Оружейное производство – оно и в семнадцатом веке затратно. Была у Аркадия мысль построить государственную, в данном случае, общеказачью военную промышленность. Но, поразмышляв, он был вынужден от неё отказаться. Нетрудно было представить, что назначенные ею управлять атаманы будут руководствоваться, прежде всего, своими представлениями о нуждах войска. Уцелеть же Русь Вольная могла только при опережающем развитии вооружений.
Рассказав о своих мытарствах с пороховщиками и решении производить порох самим, Аркадий получил единодушную поддержку товарищей.
– Спасибо за понимание и поддержку. С завтрашнего дня и начнём. Дзыга, разузнай, что для производства пороха нужно и где это можно купить или, лучше, самим сделать. С деньгами у нас сейчас… не густо.
Понимая, что без внешнего финансирования им со Срачкоробом новых ракет не сделать, пошёл к атаману, Осипу Петрову, который с ходу предъявил ему претензии по глупым, по мнению Калуженина (кличка Петрова), советам о развитии на Дону земледелия. Выяснилось, что у нескольких недавних казаков, ранее крестьян, попытавшихся заняться вспахиванием земли, ничего не получилось.
– То есть как это – не получилось? – крайне удивился Аркадий.
– Да так! Не смогли они нашу землицу вспахать. Никто. Видно, сам Господь против пахоты на Дону.
– Постой, постой! Как это у них не получилось, когда в моём мире у казаков было позже хорошо развитое землепашество? Что-то здесь не то. А точно они умеют землю пахать?
– Да у некоторых на руках ещё мозоли от сох не вывелись!
– Стоп! От сох, говоришь? Откуда родом эти крестьяне?
– Да какая разница откуда?! Если крестьянин, землепашец, землю уже пахал, значит, и здесь пахать уметь должен.
– Э-э… нет. Ты всё-таки припомни, откуда родом эти казаки-крестьяне.
Атаман наконец придержал своё возмущение, начав понимать, что попаданец совсем не случайно обращает его внимание на происхождение крестьян.
– Ну… Дмитрий с Вологодчины, Алексей тверской, Рафаил вроде бы из-под Ярославля. А в чём дело-то? Почему это важно, откуда крестьяне родом?
– Тогда всё ясно. Это всё равно, что человек, умеющий играть на дудочке, вдруг вообразит, что и на лире может. Ни разу её в руках не держав. Выходцы с севера, не поучившись у знающих людей, здесь крестьянствовать и не могут.
– Постой, погоди. Какие такие дудочка и лира, при чём здесь музыка?
– Музыка ни при чём. Только пахать здесь сохой и на лошадях – невозможно. Нужен плуг с железным ралом[52]52
Великоросс по происхождению и изначально русскоязычный, попаданец вырос всё-таки на Украине и поэтому вспомнил украинское слово «рало», а не русское «лемех».
[Закрыть], или как у него это называется, забыл, и запряжка из четырёх волов. Запорожцы вон, на такой самой землю пашут и большие урожаи получают. И, кстати, никакие паны к ним не рвутся, под татарские-то стрелы.
– Да если бы здесь об ваших гнездюках[53]53
Гнездюками на Запорожье называли казаков, на свой страх и риск обрабатывавших землю, ежеминутно рискуя угодить под татарский аркан.
[Закрыть] наслышаны не были, нам бы ни за что не уговорить было казаков на изменение вековечного обычая. В двух дальних станицах на севере чуть было бунт против старшины не начался. Еле-еле смогли их успокоить.
– Слышал я об этом. Их собственные старшины и затеяли это «народное возмущение». Подозреваю, что не в порядке у них отчётность, боятся отвечать перед перевыборами. Надо бы поспособствовать тщательной проверке в нужный срок. Чтоб другим неповадно было.
– Отчётность, говоришь? А ведь и правда, сомнительных людишек в этом году там казаки выбрали. Вполне может быть по-твоему. Проверим. Но почему же никто из запорожцев землю пахать не вызвался?
– Да с какого бодуна гнездюку ехать на Дон, если здесь за вспахивание земли – смерть и разорение полагаются? Вот к вам с Запорожья и перебирались только те, кто к этому делу интереса не имел.
Посовещавшись вдвоём, решили, что вполне можно успеть пригласить специалистов-сечевиков на осень, для вспашки полей под озимые.
Разобравшись с проблемой атамана, Аркадий попытался получить аванс с денег, предназначенных на покупку ракет. Однако его ждал очередной облом. Рисковать собственной головой, выдавая деньги за не сделанную ещё продукцию, атаман отказался категорически. Из-за того самого отчёта, который каждый год давали все выборные – других на Дону и не было – начальники. За растрату полагалась смерть.
Когда атаман ему это внятно объяснил, Аркадий прекратил бессмысленные уговоры и попрощался. Надо было придумать, как можно обойти это правило. Деньги-то нужны были позарез.
Но первым делом попаданец решил ликвидировать собственноручно сделанное новшество: прицел и мушку на собственном пистоле. Если на мушкете они себя вполне оправдали, позволив ему существенно повысить точность при стрельбе, то на короткоствольном пистоле только мешали быстро извлекать оружие из кобуры. Точная стрельба из этого пистолетного предка оказалась недоступным для него видом искусства. Вроде музыки для глухого. Оставалось с этим смириться и ускорить разработку более совершенного оружия. Зато после внедрения планки, защищавшей глаз от вспышки пороха, из мушкета получалось попадать в ростовую мишень и с пятидесяти метров. Иногда. Защитная планка понравилась всем, до неё приходилось зажмуривать глаз, которым стрелок целился. На точности выстрела это сказывалось отрицательно. Аркадий грешным делом испытывал гордость, замечая, как много казаков уже приделали на свои ружья подобные планочки.
