Текст книги "Инсбрукская волчица. Том первый (СИ)"

Автор книги: Анатолий Слюсарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Здесь, в деревне, я чувствовала себя вольной птицей. Здесь меня не пытались поучать "Не шаркай ногами, не поднимай пыль, не будь свиньёй". Стоит ли говорить, что я всё время была грязной и в репьях?

Прогулки часто затягивались дотемна, и как только я замечала алую полосу зари, я стремилась домой, всё-таки дедушка волнуется, а у него сердце больное. К своим шестидесяти годам он успел нажить кучу недугов из-за того, что много курил. Иногда у него возникали приступы удушающего кашля, вероятно от того, что куски табака засоряли лёгкие. Я нередко просила его, чтобы он бросил эту губительную привычку, но он лишь отмахивался, мол больше сорока лет уже курю, теперь не отучишься. Однако видя, что я не успокаиваюсь, он начинал рассказывать забавные истории из своей жизни, и настроение у меня мигом улучшалось. Рассмеявшись, я уходила в гостиную – рассматривать различные старые вещи. Дедушка овдовел больше двадцати лет назад. О том, как умерла бабушка, он не говорил никогда, ему было больно об этом вспоминать. К сожалению, её фотографии в нашем альбоме не было – в восьмидесятые годы сходить к фотографу было дорогим удовольствием, куда более дорогим, чем сейчас.

Соседи между собой болтали, что оставшись один, дедушка часто разговаривал то ли сам с собой, то ли с закопчёнными и потемневшими от времени картинами на стене. На столе лежал его старый ежедневник, уже изрядно пожелтевший и потрёпанный. В нём корочки почти не держатся, скоро страницы выпадать начнут. В небрежно сшитой папке хранилось всё, что было дорого деду – несколько старых снимков, и даже газетные вырезки и письма. Надо же – у него сохранились фотографии ещё семидесятого года! На одной из них – немецкая пехота на построении. Я плохо разбираюсь, где там были баварцы, вюртембергцы, пруссаки, потому называла их обобщённо: немцы. На другой – уже сам Альберт Зигель с наградами. Рядом была газетная вырезка о метком стрелке, раскрывшем позиции вражеской арт-батареи, благодаря чему полк избежал больших потерь.

Когда дедушка ложился отдохнуть, я убегала на улицу к соседским детям. Через дорогу от меня жила семья Хольцер с двумя дочерьми Хайди и Эльзой и сыном Куртом. Курт был старше меня на год, учился в сельской гимназии, ежедневно преодолевая по пять километров по горной дороге. При этом ему надо было успевать присматривать за младшими и делать кое-какую работу по дому, родители ведь на целый день пропадали.

У Хольцеров была большая рыжая собака, ощенившаяся как раз этим летом. Вскоре щенки подросли и стали бегать по двору. Это были неуклюжие колбаски на лапках, и тем смешнее они казались. Я очень хотела взять одного себе домой, может я бы сумела уговорить родителей поселить к нам ещё одно животное помимо кошки.

Вот так мы и развлекались – возились с щенками, строили шалаши в саду или ели огурцы. Была ещё у Курта маленькая тележка, он привязал к ней верёвку, и мы по очереди катали друг друга, пока однажды не скатились с разгона в овраг и все не ободрались. Хайди так и вовсе вся была в грязи, листьях, веточках и репьях. Ох как кричала фрау Хольцер... Конечно, она привыкла к тому, что кто-то из детей обязательно выгваздается на прогулке, но чтобы сразу все трое, да ещё и с соседкой? Это, пожалуй, слишком.

– На тебя никаких одежд не напасёшься! – ворчала она. – Ты и себя, и сестёр чуть не угробил! А если бы Анна сломала себе что-то? Что бы я сказала Зигелю?!

Я решила не вмешиваться в их дела и поспешила уйти, тем более, уже темнело.

Нередко Курт с сёстрами лазил за яблоками. У хозяев одной из местных дач был обширный яблоневый сад – попробуй обойди за весь день, и то не успеешь. Деревья посажены строго по одной линии, ни одно не выступало за пределы проведённой черты ни на йоту. Сами яблони всегда были ухожены, обработаны от вредителей, потому урожай был хороший. Хозяин сдавал сад в аренду садовнику. С самой весны, как начиналась посевная, садовник вместе с женой и детьми усердно работали, окучивая яблоки. По осени, собрав побольше фруктов, они продавали их на ближайшей ярмарке, или пускали на сок, а некоторые шли на начинку для штруделя.

Как-то Курт и меня позвал "воровать яблоки", то есть потихоньку от садовника собирать под яблонями зеленую подгнившую падалицу. Я сперва отказывалась, ведь прекрасно помнила установку, которую любые родители внушают детям: воровать нехорошо, нельзя ни под каким предлогом брать чужое.

– Да что ты заладила? – начал раздражаться Курт. – Им подгнившие яблоки даром не нужны. Чего добру пропадать? Сгниют на земле, и всё тут. Давай, пошли.

– А как же собака? – с сомнением спросила я.

– Да не бойся, мы давно её прикормили, – отмахнулся Курт.

Слова Курта меня несколько успокоили, и теперь я вовсю загорелась жаждой новых приключений. Но когда мы подходили к саду, я почувствовала, как сердце усиленно забилось, а ноги подкашиваются. Как ни крути, а воровать страшно, будь это даже подгнившие яблоки. На дворе уже август, а значит, много будет и спелых, потому, что все июльские были твёрдыми, как камень, к тому же кислыми.

Курт подошёл к ограде и посвистел, подзывая хозяйского пса. Тот вскоре прибежал, приветливо виляя хвостом, глядя на нас выжидающим взглядом, очевидно спрашивая, не хотим ли мы его угостить. Хайди подала Курту свёрток с объедками, и тот принялся щедро кормить пса. Тот, покушав, отбежал в сторону. Курт ещё раз осмотрелся и шепнул:

– Теперь, когда нас признали, можно и в сад. Только осторожно. Здесь как раз дыра в заборе. Сюда!

Мы пригнувшись последовали за старшим Хольцером, и в мгновение упали на землю, прячась в высокой траве. Здесь, за садом, трава вырастала в человеческий рост, вот раздолье бы здесь было крестьянскому скоту! Как раз здесь и была небольшая канава, под которой оставалось достаточно пространства для того, чтобы пролезть. Сперва прополз Курт, а за ним – я и Эльза. Заметив, что Хайди осталась снаружи, Курт с некоторым удивлением, сказал:

– Эй, мелочь, а кто на стрёме стоять будет?

– Сам ты мелочь! – обиделась Хайди, однако в сад залезла.

Мы передвигались ползком, либо короткими быстрыми перебежками. Я рассчитывала прочесать только по краям, да собрать падалицу. Видимо, той же тактики придерживались и Эльза с Куртом. "Вот взяла, незаметно, сколько взяла..." – думала я, поглядывая на деревья. А тут, как назло, попалось мне дерево, где яблоки все, как одно, аппетитные, сочные... У меня возникло сиюминутное желание основательно общипать это дерево. Я сложила все яблоки в корзину и полезла на дерево.

– А ну куда? – удивился и одновременно испугался Курт. – Пошли, пока садовник не вернулся! Давно соли не получала?

– Да сейчас, – отвечаю я, срывая яблоки. – Я быстро.

Дерево высокое, яблок много, и все их мне хотелось собрать до одного. Внезапно Хайди цыкнула, мол хозяин идёт, и все Хольцеры тотчас бросились врассыпную. Я не успела слезть и так и застыла на дереве.

– Кто здесь? – спрашивал садовник, вскидывая ружьё.

Очевидно, он разглядел у грядок чужие следы и теперь обходил весь сад по периметру, надеясь, видимо, что не все воры успели уйти. Я сидела на дереве ни жива, ни мертва, вцепившись в ствол просто бульдожьей хваткой. Опасаясь некстати закричать или чихнуть, прикусила язык. Листва не представлялась мне надёжной защитой, и мне казалось, что вот-вот садовник поднимет голову и заметит меня на дереве. Он дважды был от меня на расстоянии вытянутой руки, и всякий раз я слышала как безумно бьётся моё сердце. "Замри, – говорила я себе. – Не дыши и не говори..." Следовать своим советам было довольно сложно – кто знает, что у него на уме? Возможно, стрелять в меня он не станет, но сколько бы ни было у меня проблем, после обнаружения их прибавится многократно. Садовник ещё несколько минут ходил в моём поле зрения и когда наконец он ушёл, бормоча себе под нос какие-то угрозы, я осторожно слезла с дерева и бросилась бежать, как антилопа. Перемахнув через невысокую ограду, я добежала до поля и закопалась под сенной стог, стараясь унять дыхание и сердцебиение. В этот момент вновь показались Курт, Эльза и Хайди.

– Слава богу, ты убежала, – приговаривала Хайди, взяв яблоко из корзины. – А мы думали, он тебя поймал...

– А поймал бы, вы бы и не вспомнили обо мне, – пробурчала я всё ещё обиженная на то, что все трое убежали, оставив меня одну в саду.

– Да брось, мы ведь сами поздно заметили его, – оправдывался Курт. – А ты где пряталась?

– На дереве, – ответила я, присоединяясь к всеобщей трапезе. – Висела там, он внизу ходит, а голову поднять ума не хватает...

Неожиданно я засмеялась то ли от истерики, то ли от того, что представила, насколько комично это выглядело со стороны.

– Плюнула бы на него, – задорно подмигнула Эльза, и здесь уже рассмеялись все четверо и довольно скоро от обиды на Хольцеров не осталось и следа.

Лето выдалось знойным, душным. Дожди выпадали редко, и обычно к вечеру мы превращались в чудовищ – струйки пота оставляли на наших запыленных лицах причудливые дорожки. Дед не ворчал, когда я возвращалась домой в таком виде, а фрау Хольцер каждый день разорялась: ведь ей приходилось отмывать своих чумазых девчонок и часто стирать их одежду. Особенно доставалось Курту, потому что ему было положено следить за сестрами, а он выдумывал такие игры, после которых чистыми остаться трудно. Поэтому ему и пришла в голову идея ближе к вечеру бегать купаться на озеро, которое находилось примерно в километре от деревни.

Дорога к нему вилась среди полей, а само озеро было окружено полоской кустов и невысоких деревьев, среди которых попадался орешник. К августу орехи уже совсем созрели, поэтому после купания мы каждый раз набивали ими полные карманы.

Озеро было не слишком широкое, но довольно глубокое, и только в одном месте имелась узкая полоска мелководья с ровным песчаным дном. Малышка Хайди, ей только восьмой год пошёл, любила строить замки у самой воды, где песок мокрый. Курт не позволял ей купаться, только в воде по колено походить. Говорил, что ему не усмотреть за нами тремя. Я обычно барахталась на мелководье, там, где вода была мне по пояс. Била ногами, загребала руками кое-как, но с места практически не двигалась – плаваньем это не назовешь. Курт говорил, что как только научит Эльзу как следует плавать, примется за меня. Сам он плавал отлично, и иногда, оставив нас у берега, заплывал на середину озера.

Тот день оказался особенно жарким и душным. Просто нечем было дышать, будто кислорода в воздухе осталось совсем немного. После обеда поднялся сильный ветер, но он не освежал, а буквально обжигал кожу. Небо выглядело выцветшим от зноя, на нем не виднелось ни облачка и только на западе у вершин оно серело скопившимися тучами. Дождь пришелся бы кстати, но мы знали, что горы порой задерживают грозовые тучи. Курт утверждал, что дождя не будет, а я из упрямства говорила, что будет, ведь дедушка еще с утра жаловался, что ноет его раненая нога, а это верный признак близкого дождя.

Но Курт у нас был главный, и Эльза с Хайди повторяли вслед за братом: "Купаться, купаться!"

Мне пришлось подчиниться. Пока бежали через поля, черные тучи приблизились, даже отсюда, издалека было понятно, что на этот раз им удалось перемахнуть через горный хребет. Я предлагала вернуться, все равно пока дойдем до дома, вымокнем так, будто искупались в одежде. Но Курт настаивал, уж очень ему хотелось поплавать.

Когда мы добрались до нашего пляжа, уже явственно слышались раскаты грома. Ветер усилился, на озере поднялись волны, но Курт с усмешкой утверждал, что это не волны, а так, небольшая рябь. Вот на море волны бывают в пять и даже десять метров высотой – он об этом в книжках читал. Я отказалась лезть в воду, и сказала, что пока они купаются, пойду собирать орехи. Хайди, как всегда, принялась возиться с песком, а Эльза с Куртом мигом разделись и вступили в воду.

Глубина начиналась внезапно, метрах в пятнадцати-двадцати от берега, а перед этим обрывом вода нам с Эльзой доходила до горла – взрослым, конечно, по пояс всего. Правда, я на это место никогда не забредала, боясь утонуть.

Небо уже заметно потемнело. Перед тем как войти в кусты я видела, что Курт уже почти на середине озера, а Эльза бултыхается параллельно берегу примерно на кромке обрыва. Проплывет чуть-чуть, встанет, отфыркается, опять оттолкнется и проплывет метров пять. Я считала, что она плавает ненамного лучше меня, разве что руками правильно загребает, как ее Курт учил.

Я искала дерево, на которое побольше орехов – вблизи мы все почти обобрали, и потому углубилась в чащу. Когда я уже залезла на дерево и собирала орехи, удары грома участились, грохотало так, что я каждый раз вздрагивала и хваталась со страху за толстый сук. Молний здесь, в самой гуще я не могла видеть, но все вокруг освещалось от их всполохов. При каждом ударе грома я закрывала глаза, чтобы этого не видеть. Наконец пошел дождь, вначале редкий, крупными и будто ленивыми каплями. Понимая, что вот-вот разразится настоящий ливень, я быстро сползла с дерева и кинулась к нашему пляжу.

Когда я добежала до места, дождь уже лил вовсю, а Хайди, забредя по колено в воду, ревела и испуганно кричала: "Эльза, Курт!!!" Увидев меня, она указала рукой на середину озера. Сквозь пелену дождя я едва могла разглядеть голову Эльзы, которая то появлялась над водой, то исчезала под ней. Мне сразу показалось, что Эльза не на мелководье, а значительно дальше, и она явно тонула. Неужели ей не хватит сил добраться до места, где она сможет встать на ноги?

Я принялась кричать вместе с Хайди: "Курт, Эльза!!!" Обе мы плакали, хотя никто бы не понял этого, мы ведь уже были насквозь мокрые от дождя. Но тут я увидела Курта, он яростно плыл в сторону тонущей Эльзы и приближался к ней довольно быстро. Похоже, она тоже его заметила, и кажется, кричала из последних сил... Вот голова ее скрылась под водой, а вот опять появилась. "Держись, Эльза, держись!" – кричали мы с Хайди. Мне хотелось броситься в воду, но толку от меня было бы мало, я понимала, что тогда Курту пришлось бы спасать двоих.

И тут сверкнула молния. Она перечеркнула зигзагом небо и впилась прямо в воду. Практически одновременно раздался ужасный грохот. Гром был такой силы, что казалось, небо раскололось надвое и мир рушится. Хайди схватила меня за руку, и мы обе присели от страху, пригнув головы, а когда встали и посмотрели на озеро, где среди волн только что виднелись головы тонущей Эльзы и плывущего к ней Курта, то никого не увидели.

"Эльза!" – завопила Хайди. "Курт, Курт!" – вторила ей я. Мы бегали вдоль берега и кричали, наверное, полчаса, а может час, а может и больше. Дождь кончился, гроза пролетела, оставив в воздухе запах озона, а мы все кричали и ревели, и бегали вдоль берега. Нам не хотелось верить, что Эльза утонула. А где тогда Курт? Ведь он в воде как рыба, и плавает отлично, и ныряет. Вначале я думала, что он нырнул и выплыл где-нибудь правее или левее нашего пляжика. Там берег каменистый, неудобный, но выбраться при желании можно. Мы плакали и кричали, звали Курта и Эльзу, хотя я-то понимала, что она вряд ли могла выплыть.

Наконец я осознала, что Курт не придет. Это пришло ко мне в какое-то одно мгновение. Вдруг стало ясно, что если бы он добрался до берега, то уже давно был здесь...

И тогда я взяла Хайди за руку и сказала, что надо бежать в деревню, звать взрослых. Она не хотела уходить, ревела, буквально в истерике билась, и все звала своих сестру и брата. И все-таки я увела ее.

На краю деревни нас встретили дедушка и фрау Хольцер. Мать сходу влепила Хайди затрещину и завопила:

– Где вы шлялись? Пока была гроза, я чуть с ума не сошла! – и только после этого она взглянула на дорогу за нашими спинами. – А где Эльза и Курт? Наверное, боятся получить от меня взбучку? Ну и задам же я им, пусть только появятся. Нет, вы посмотрите на нее, – грубо дернула она не перестающую реветь Хайди за руку, – сама вымокла до нитки, и еще ревет!

Я тоже плакала, но потише, чем Хайди, та рыдала взахлеб, ничего сказать не могла. И тогда сказала я:

– Курт и Эльза... они, кажется... утонули...

Фрау Хольцер так и замерла с разинутым ртом и выпученными глазами, а дедушка дернулся ко мне, обхватил за плечи.

– Где?

– Там, на озере, – кивнула я в ту сторону, откуда мы пришли.

– Они купались, а мы нет... – начала я рассказывать сквозь рыдания, которые подступали к самому горлу. – Я вообще не хотела идти, а когда они зашли в воду, я орехи собирала...

– Орехи! – взвизгнула фрау Хольцер, будто безумная.

– Да, вот... – я стала выворачивать карманы, полные орехов, и они со стуком посыпались на землю. – А тут гроза, дождь... Я побежала на берег и увидела, что Эльза тонет... Курт уже почти доплыл до нее...

Я умолкла, не в силах сказать, что было дальше.

– И что? – потряс меня за плечи дед.

– Ударил страшный гром... Больше мы их не видели...

– Молния была?

– Огромная, от неба до самой воды...

Фрау Хольцер вскрикнула и кинулась по дороге к озеру. Хайди понеслась за ней, а дедушка побежал к соседям, звать на помощь.

Их нашли только на следующее утро. Волны прибили тела к противоположному берегу озера. У Курта на середине спины был огромное черное пятно, а вокруг синие прожилки, вроде тех, что мороз рисует зимой на стекле. Полицейский врач сказал, что его убило молнией.

После трагедии прошло несколько дней, заполненных мрачными переживаниями. Я по большей части сидела дома, не в силах заставить себя выйти на улицу. Тяжело было видеть знакомых, в особенности, я боялась столкнуться с кем-то из семьи Хольцеров. На берег озера я тоже не ходила. Почему-то меня мучило чувство вины из-за смерти Эльзы и Курта.

Маленькая Хайди тоже не показывалась на улице. Несчастье нанесло сильный удар сознанию девочки. Она до сих пор не понимала, что брата и сестры больше нет в живых. Пройдёт немало времени, прежде чем Хайди поймёт, что произошло. Её родители пытались держать себя в руках, хотя бы ради Хайди, единственного оставшегося в живых ребёнка. Но всё равно было видно, что они переносят немыслимое горе.

Один мрачный день сменялся другим. Я опомнилась, только увидев на календаре число – двадцать второе августа, практически, конец лета. Зарядили холодные дожди, ночи стали тёмными и холодными. В наших местах лето часто бывает прохладным. В прошлом году оно откровенно посмеялось над людьми – все три месяца накрапывал скучный серый дождь. Поэтому я старалась каждый солнечный денёк проводить под открытым небом.

Сегодня был один из таких дней – небо сияло синевой, на листве деревьев играли солнечные лучи. Меня разбудил нежный утренний ветерок, проникший в открытую форточку. Я надела платье, быстро причесалась и пошла в кухню.

Там уже слышались шаги и покашливанье дедушки. По старой крестьянской привычке он просыпался с восходом и сразу начинал хлопотать по хозяйству. В кухне витал горьковатый аромат кофе, на столе стояла миска варёных яиц, блюдо с нарезанным серым хлебом и кувшин свежего молока.

– Доброе утро! – воскликнула я.

Дедушка молча указал мне на стол, что означало – садись, завтракай. Я поставила яйцо в рюмку, разбила скорлупу ножом, всыпала щепотку соли. Дед смотрел на ярко-синее небо за окном.

– Какая погода замечательная! Может, прогуляешься?

Я опустила глаза и замотала головой. От волнения мои пальцы сами собой ломали хлеб на мелкие кусочки. Дедушка, отлично понимавший причины моего отказа от прогулок, вздохнул и заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

– Анна, в этой жизни ничего нельзя предотвратить. Человек принимает то, что ему суждено. Понимаешь? Надо смириться и жить дальше. Эльзу и Курта не вернёшь.

Он положил мне на плечо ладонь – тяжёлую руку крестьянина, познавшего много труда и превратностей судьбы.

– Но это несправедливо!

Я почувствовала, что мои глаза невольно увлажнились.

– Мир так устроен, – спокойно ответил он. – В нём полно зла, но хватает и добра. Меня другое беспокоит. Ты скоро пойдёшь в гимназию.

– Да, – я даже обрадовалась, что он сменил тему. – Уже в сентябре!

– Боюсь, не будут ли тебя там обижать. Держись с достоинством. Будут бить – не давайся.

Я засмеялась.

– Что ты, дедушка! Разве папа с мамой отправили бы меня в плохое место? Это хорошая гимназия, там учатся девочки из приличных семей...

Я убеждала его, что никакие неприятности мне не грозят, а если кто и попробует обижать, я за себя постою.

Дедушка задумчиво кивал, не глядя мне в лицо, а потом вдруг резко поднялся со стула, сделал шаг и пошатнулся. От испуга я закричала во весь голос. Я поняла, что с дедушкой происходит что-то плохое. Он прижался спиной к стенке, прижал руку к сердцу. Губы его жадно ловили воздух, в глазах стоял ужас. Через несколько секунд дед сполз на пол и затих.

– Дедушка! – я упала на колени рядом с ним, попыталась приподнять его голову. Потом вскочила и бросилась во двор, крича: "Помогите!". Немедленно примчались соседи, супруги Фоглеры.

Они вбежали в наш дом. Фрау Фоглер обняла меня и, приговаривая что-то ласковое, увела к себе. Её муж вернулся с таким испуганным и грустным лицом, что я сразу всё поняла.

– Что случилось? Как Альберт? – быстро спросила женщина.

– Умер, – еле слышно ответил Фоглер.

Я завопила от ужаса, а потом забилась в рыданиях. За одно лето смерть дважды показала мне свой ужасный лик. Мне казалось, она стоит в дверях и злорадно усмехается, глядя на меня из-под чёрного капюшона.

– Детка милая, не плачь так сильно,– обнимая меня, повторяла фрау Фоглер. – Мы пошлём телеграмму твоим родителям. Они приедут за тобой, а сегодня переночуешь у нас. Как ты испугалась, бедная крошка!

Она увела меня в маленькую спаленку, уложила на кровать и дала мне валерьяновых капель. Я перестала рыдать и кричать, но слёзы продолжали стекать по лицу.

Глава 8. Лето кончается

Ветер давно стих. Тих и недвижим был сумеречный воздух, как и полустанок, на котором поезд задерживался уже долгих полчаса. Я с тоской глядела в окно, всё ждала, когда наконец тронется. Но похоже, случилось что-то серьёзное, из-за чего мы вынуждены будем тут проторчать чуть ли не до заката. На светлом ещё небе виден юный месяц, беленький и чистенький, как аккуратно срезанный ножницами ноготок. Птицы давно умолкли, лишь со стороны болота, у топи под мостом, слышится непрерывный грохот. Протяжный жалобный стон, характерный только лягушкам – они всегда квакают, предвещая беду или грозу. Говорят, животные, птицы и всякие амфибии лучше людей чувствуют приближение беды, и мне этот феномен до сих пор был непонятен. Но мне не верилось, что маленькие лягушки могут греметь, как целый трубный оркестр. Они же размером с ладонь, как они могут так шуметь? Да и галки, птицы, что вдвое меньше обычной вороны, вдруг по накалу шума превосходят своих более крупных собратьев, при этом не прилагая никаких усилий? Я даже не верила, что это заливистое мелодичное каркание издают такие маленькие птички.

То же самое и с лягушками – мне это явственное и протяжное пение виделось гласом свыше: "Беда-а-а! Беда-а-а!"

Я не задаю маме никаких вопросов. Она и так устала, сидит, прикрыв глаза и покачивается, точно маятник. Оно и понятно – она почти сутки была на ногах, пока подрывалась в деревню вместе с отцом. Тот решил, что нам двоим нечего делать на похоронах и отправил домой, в Инсбрук. Я не могла больше находиться в той деревне, где с перерывом всего в несколько дней на моих глазах умерло сразу три человека. Я ночевала у соседей. Те напоили меня валерьянкой, после чего я, наконец, смогла внятно соображать. Они в тот же день отправили телеграмму родителям, и те не заставили себя долго ждать. Я проспала почти весь день, и теперь вместе с мамой ехала домой. Мне сейчас не хотелось ни есть, ни спать. Я ничего не чувствовала, из меня будто выкачали все эмоции. Я постепенно приходила в себя после нервного срыва.

Среди пассажиров, тем временем, прокатилась волна недовольства – простой затянулся, дай бог уж к сумеркам добраться до города. Проснулась и мама и, посмотрев на часы, воскликнула:

– Не поняла! Мы уже должны быть в городе! Что случилось? Долго мы тут ещё стоять будем?

– А пёс его знает, – равнодушно ответил кондуктор. – Там авария какая-то, что-то возятся себе, возятся... Похоже, надолго они.

Лица наши разочарованно вытянулись – меньше всего нам хотелось застрять на полпути домой, ведь у нас ещё столько дел, а мы здесь прозябаем! Я уже прикидывала, как улечься поудобнее на деревянной лавочке, как вдруг поезд тронулся. Слава богу, не придётся ночевать здесь.

Оставшиеся сорок минут пути до Инсбрука прошли без приключений На подъезде к городу колёса стучали как-то по особенному, словно выбивая какую-то мелодию. Мне казалось, это город приветствует своих вернувшихся домой жителей "С ВО-ЗВРА-ЩЕ-НИ-ЕМ!"

А вот и станция! Мы быстро хватаем наши вещи и спешим выйти. Толчеи здесь особой нет, в отличие от того же Мюнхена или Вены. Всё-таки Инсбрук маленький город, здешние темпы жизни не сравнить с венскими.

Домой мы решили идти пешком. Жара спала, и теперь погода была благодать – в самый раз для прогулок. Вот и сами горожане потянулись на улицу. В другие дни я бы охотно погуляла с мамой, тем более, такая возможность выпадала крайне редко, но сейчас мне просто хотелось прийти домой и завалиться спать в ожидании завтрашнего дня.

– Примите наши соболезнования, фрау Зигель, – говорили соседи.

Иные спешили поделиться своими новостями. Мама отделывалась дежурными ответами либо молча кивала своим знакомым, поскольку сама здорово устала. Едва мы вошли в дом, мама тотчас бросила сумки в прихожей и поспешила в гостиную. Я же разлеглась на диване, вытянув ноги.

– Ох, дел выше крыши, – сокрушалась она. – Ты не поможешь мне?

– Угу, – отвечаю я, нехотя поднимаясь.

Мама ловко раздавала мне команды, стараясь равноценно распределять обязанности. Мне не привыкать – я всегда помогала родителям, если попросят. Мама же неожиданно разговорилась и теперь делилась своими планами. Меня определяли в гимназию. Теперь мне нужны форма, учебники, тетради и ещё много чего. Больше всего мне не нравилось, когда мама затевала свои монологи – я в этот момент чувствовала себя просто чужой, и не знала, куда себя деть – уйти, так мама может обидеться, а остаться, так что я буду говорить? Мама ставила меня в безвыходное положение.

Да, скоро учебный год начнётся, но это же не значит, что надо мне постоянно об этом напоминать? Тем более, все вступительные испытания я сдала легко. То, что называлось "экзаменом", на деле оказалось куда проще. Мы с мамой пришли в вестибюль как раз минут за десять до того, как учителя начали вызывать всех собравшихся пофамильно. Пока до меня дошла очередь, я чувствовала, что вот-вот перегорю, ведь такие простые вещи путались у меня в голове, я начинала забывать элементарные слова. Это мне меньше всего нравилось – не хотелось бы по такому пустяку провалиться. Но несмотря на всю кажущуюся лёгкость, я всё равно волнуюсь – мало ли, какие вопросы могут задать мне. Вот миниатюрная Симона Кауффельдт ответила всё без запинки, учителя её нахваливают, но вторая как-то беспомощно мямлит и лишь после наводящих вопросов вспоминает всё, что нужно. Учителя стараются быть снисходительными, оттого и подсказывают всем. Я тихонько прижала к себе мамину руку, но у мамы рука холодна как ледышка. Похоже, она боится за меня еще больше, чем я сама.

Передо мной отвечать отправилась довольно высокая для своих лет девчонка. Она сидела вместе со своим отцом в коридоре, говорили они на непонятном языке. Кажется, это были хорваты. Отец запомнился мне своим самоуверенным видом. Сидел вальяжно, ни на кого не обращая внимания, словно он тут король. Всё-таки недаром говорят, что славяне хвастливые.

– Милица Гранчар! – прозвучало со стороны учительского стола, и вызываемая отправилась отвечать.

Господи, что это было! Наверное, учителя и не помнили ещё такой бестолковой ученицы – путается в элементарных словах, на наводящие вопросы что-то беспомощно мямлит, и лишь после многочисленных подсказок наконец выдаёт правильные ответы. Туповатая Гранчар ничуть не смущается того, что не знает элементарных вещей, потому когда ей объявляют, что принята, лишь молча кивает и уходит к отцу.

– Видали? – обратился он к моей маме. – Чуть было не засудили нас!

Кажется, этот человек не только кичлив, но и заносчив до безобразия. Разумеется, не все были согласны с тем, что стоит зачислять Милу Гранчар в гимназию – она явно недалёкого ума, весь класс будет тянуть назад. Все эти споры её надменный отец слушает с самодовольной ухмылкой, мол знай наших. Похоже, дочка его не очень-то заботит, раз у неё так всё запущено. Сама Мила при этом была довольно стеснительна и с остальными детьми немногословна. Полная противоположность отцу. При этом когда Мила отвечала, в коридоре не стихал смех. Девчонки строили рожи, изображали мычание, коверкали язык, изображая её акцент. Нет, я конечно всё понимаю, но так зло насмехаться – это уж чересчур. Знания-то она может ещё и подтянет, хотя в это слабо верится, но вот от акцента ей уж точно не избавиться.

Тут, наконец, дошла очередь и до меня. Я к тому моменту чувствовала, что перегораю, потому когда услышала свою фамилию, даже несколько приободрилась и на все вопросы ответила легко. Все, кто был за мной, как мне показалось, были хороши, во всяком случае, не мямлили и не несли всякую чушь, как Мила Гранчар. Кажется, у нас в классе с самого первого дня появился явный аутсайдер.

Вечером, накануне первого дня в школе, я стояла в гостиной нарядная, ну прямо рождественская ёлка! На мне коричневое форменное платье, сшитое «на вырост» и, как и полагается, передник. Платье выполнено в строгом гимназическом стиле, а форменный передник – с прямым нагрудником. Я выгляжу чересчур официально, даже тускло. Я чувствую себя, однако, как деревянная – не привыкла ещё к форменным нарядам. Ну ладно, со временем пройдёт, и это платье станет для меня столь же привычным, как и повседневная одежда.

Вокруг меня настоящая возня – собрались и родители, и родственники, и даже соседи пришли полюбоваться на меня и поздравить семью Зигель с таким важным в их жизни днём – их единственная дочь отныне – гимназистка. Родители были безмерно счастливы, узнав, что я прошла. Папа долго говорил мне о том, что у меня в жизни начался самый ответственный период, что саму учёбу я запомню надолго, и уже потом, во взрослом возрасте, вспоминать школьные будни с ностальгией.

Пожалуй, прав он был только в одном: свои школьные годы я действительно запомнила надолго. Как, наверное, и те из тридцати двух учениц, что дожили до дня выпуска.