Текст книги "Демон против люфтваффе (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

  В этих краях я пересидел ключевую битву лета тридцать седьмого года – Брунетское наступление. После потери Сантандера какой-то административный гений вспомнил о прославленном ассе Пабло Муэрто, просиживающем штаны в безопасном тылу, и меня бросили под Сарагосу. А так как на фронте год за три, для повышения морального духа я получил капитана и звено. Естественно, из трёх "Чатос", иначе устав не велит.

  Оба ведомых – советской выучки, бумажной. Примерно то же, что и я сам в ноябре 1936 года. Долго разжёвывал азы воздушного боя: держаться вместе, обозревать заднюю полусферу, следить за эволюциями ведущего, не увлекаться, если зазевавшийся "Фиат" мелькнёт перед капотом, а я увожу звено в сторону. С ними чувствую себя грузовиком с тяжёлым прицепом. Стоит резко свернуть, в вертикаль или в горизонталь, один точно теряется.

  Первым погиб Костя Ковтунец. Я раньше ведомых заметил "Хейнкели", настигавшие со снижением сзади, крутанул влево. Пока мои сонные сообразили, немец успел полоснуть по крылу "Чайки". Не преследуя "Хейнкеля", я вернулся к подранку. Смотрю, перкаль с плоскости обрывается и сыпется, можно голый остов разглядеть – лонжероны, нервюры. Мой шибко сознательный долго прыгать не решался, хотя ежу понятно, что самолёт не жилец. Наконец, сиганул, раскрыл купол и на парашютном подвесе перевернулся головой вниз. Похоже, парень летал, не застёгивая карабин на груди. Где не надо, всё по уставу, а правильно лямки зацепить – руки коротки. Ноги выскользнули из петель, он и выпал из сбруи. Пустой купол унесло ветром. На Арагонском фронте многие остались навсегда, но до такой степени глупо – один Константин.

  На его место никого не дали, и до декабря воевал на пару с Лёней Рыбаковым. За десяток вылетов он не разбился, научился видеть небо и не терять ведущего – значит, лётчик состоялся. Но и такие погибают. В свалке я вцепился в "Фиата", Рыбаков тоже бросился пострелять. Когда ему в хвост зашла пара, уже не было времени помочь, отогнать итальянцев.

  Потом начались обильные снегопады, ветры, мороз, и в декабре правительственные войска бросились на штурм Теруэля без воздушного прикрытия. Впрочем, и без воздушного противодействия. Они героически захватили город, франкисты подло и вероломно (по их мнению – тоже героически) отбили его назад, а к весне 1938 года выдавили республиканцев из Арагона. Тут не только я, но и самые заядлые оптимисты начали подумывать, что правительство проигрывает войну. Ванятка, которому всё чаще позволялось подержаться за овальную баранку на ручке управления истребителем, тоже навоевался от пуза. Сыну год, он его только на фотографии видел. Вопрос – это чисто иванов ребёнок, или мой, или общий, мы ни разу не обсуждали. Военлёта Бутакова, и точка.

  Воевать стало сложно. Поставки из СССР практически свернулись, а немцы подогнали в Испанию "Мессершмитты", пусть и самой ранней серии – Bf-109B. Сухопутные войска республиканцев утюжили "Штуки", они же "Юнкерс-87". Даже имея за спиной две сотни вылетов, драться с ними при соотношении сил один к пяти и тем более один к десяти – очень не радостно, теперь гораздо чаще уворачиваюсь и спасаю шкуру, нежели реально атакую. Испанский молодняк погибает массово, заодно сгорают последние исправные самолёты республики.

  Я успел сбить один "Мессершмитт", это произошло летом у реки Эбро. Классически пропустил его мимо себя, ведомого фрица не видно, и влепил очередь с сотни метров. Думаю, даже не попал, но немец километрах на четырёхстах ломанул такой вираж, что глазам трудно поверить. Особенно когда у него отвалился изрядный кусок хвостового оперения, и лётчик выпрыгнул.

  Записали на меня, я не сопротивлялся. В конце концов, кто его до смерти напугал? Другие пилоты тоже заявили о сбитых, но это сплошь погонщики "Ишаков". Наши бахвалились: нет в немецкой новинке ничего особого, расстреливается горит как обычно. Я предпочёл помалкивать. Это же абсолютно новая модель, сырая. Скорость куда больше, чем у поликарповских. Значит – у лётчика есть выбор, сражаться или уклониться. А если воевать, то с самой выгодной позиции. И узкий как гвоздь самолёт, худой, разгоняется в пикировании страшно, быстрее широколобиков воздушного охлаждения. Позже нам пришлось повыбрасывать самодельные бронеспинки и прочие утяжелители, чтобы хоть как-то тягаться "Мессерами". Больше не увидел отваливающихся хвостов.

  Советские авиационные специалисты, прибывшие одновременно со мной и чуть позже, к осени 1938 года покинули Испанию, я летал как последний из могикан. Начали разбегаться интербригадовцы. Из эскадрильи, что воевала над Эбро, первым написал рапорт американец Сэмюель Гершвин. Ничуть не смущаясь, он заявил: в связи с инфляцией сбивать немцев за 10 000 песет становится не выгодно. Ожидая реакции на свой рапорт, он устроил отвальную. С широкой душой, за год от испанцев и русских набрался.

  Я спросил у него:

  – Домой, в Штаты?

  – Нет! Читал, китайское правительство набирает добровольцев на войну с японцами. Ставки раза в три выше.

  – А потом к туркам воевать против болгар?

  Сэм посмеялся.

  – Война – не цель. Мне нужно отложить на ресторан в Иллинойсе.

  На полученные песеты он скупал золото – ювелирные изделия и зубные коронки, плющил молотком и носил в мешочках за поясом. В устойчивость местной валюты уже никто не верит.

  В ожидании увольнения он продолжил летать как порядочный человек и был сбит. Вернулся в эскадрилью глубоко несчастный.

  – Сэм, ты ранен?

  – Хуже! Сел на парашюте у анархистов, они меня обыскали и реквизировали золото в фонд республики. Представляешь? Считай – год летал зря!

  Да, шесть сбитых немцев и итальянцев для него сами по себе ни малейшей ценности не представляют. Через неделю, имея за душой лишь месячный оклад, он убыл. Перед расставанием спросил:

  – Не знаешь, в Китае есть русские добровольцы? С вами хорошо воевать на одной стороне.

  – А против нас?

  – Лучше не надо!

  Мы посмеялись, но горько. От испанских республиканских ВВС практически ни черта не осталось. В октябре пришёл приказ об эвакуации последних советских специалистов, я запросился в прощальный вылет и получил под брюхо из зенитки.

  Тянул сколько мог, вокруг кружилась пара "Чатос". Увы, подбитый самолёт за руки не поддержать, как перебравшего на радостях товарища. Я упал в предгорьях Съерра-Гвадаррама, вывалился с крыла в какую-то щель, сверху полыхнуло. Когда выбрался, И-15 улетели. Не сомневаюсь, что при виде такой мастерской посадки военлёта Бутакова списали в погибшие. В третий раз.

  Только через пару дней добрёл до жилья, промокший, продрогший и изголодавшийся. Старик Пуэбло, неуловимо похожий на крестьянина, напоившего вином нашу шестёрку по пути в замок под Сабаделем, приютил меня.

  Хижина старого испанца стала и убежищем, и западнёй. Фронт недалеко, но вокруг территория франкистов. Да и мирное население поутратило симпатии к интребригадовцам, исчез благоговейный пиетет к пилотос русос. Конечно, испанцы понимают, что побывавшие в их стране иностранцы сражались храбро, многие погибли. Но от СССР ждали большего.

  У Пуэбло нашёлся приёмник, настоящее сокровище и крайняя редкость для горцев. За неимением лучшего занятия я часами слушл радио, когда не помогал хозяину. В основном вещали станции Хунты, но ещё работал республиканский центр в Мадриде. И пусть во время войны обе стороны безбожно врут, нарисовалась довольно безрадостная картина.

  Советских военных специалистов в Испании побывало пару-тройку тысяч, а германцев и итальянцев – сотни тысяч! Да, имелось какое-то количество интербригад... Капля в море, тем более на стороне Франко тоже сражались иностранные добровольцы и наёмники. Подобное соотношение сохранялось в поставках военной техники. Удивительно, как скверно организованное и раздираемое внутренними противоречиями правительство смогло продержаться столь долго.

  Ранние морозы и снегопады отрезали хижину Пуэбло и соседние дома от остального мира. Я с безысходностью понял, что накатывается перспектива зимовки в горах Съерра-Гвадаррама. А ночью меня посетил тот самый, из семнадцатой канцелярии шестого небесного уровня.

  – Прохлаждаешься на курорте?

  – Застрял.

  Голос небожителя раздался прямо в черепной коробке. Я почувствовал ваняткин ужас – вдвоём привыкли, но втроём...

  – Знаю. Нужно ускорить события.

  – Рихтгофен-Мёльдерс?

  – Да. Он не ограничился несколькими сбитыми как ты...

  – Плюс на земле.

  – Не перебивай. Получив твой сигнал, я принял меры. Больше к немцам никого из преисподней не подселят. Но двое – Мёльдерс и юный Хартманн – доставят неприятности. Первый вырабатывает новую тактику Люфтваффе. А ты?

  – Вы не справедливы. Моя миссия сформулирована как нанесение ущерба нацистам, насколько это реально силами одного человека. Я в прошлой жизни – не лётчик, а мои военные навыки устарели ещё в первом столетии. Что смог, то сделал.

  – Этого мало! Нужно больше! – повысил тон святоша, неожиданно напомнивший красных комиссаров. Им тоже всё время мало, и давай-давай больше на голом энтузиазме.

  – Понимаю. Меня забросили к живым с определённой целью, приоритеты вдруг поменялись, никого больше не внедришь, потому что канал заблокирован из-за случаев с Мёльдерсом и Хартманном. Тогда решили надавить, угрожая накинуть срок свыше двух тысяч лет, если не порадую подвигами Геракла. Молодцы!

  – Очень зря думаешь, Марк, что твои столетия в структуре исполнения наказаний дали жизненный опыт, достаточный для разгадки наших мотивов. Всё гораздо сложнее и не так.

  – Мне что с того?

  Ангел стукнул иллюзорным кулачком по несуществующему столу.

  – Воздействуй на эффективность ВВС хотя бы на уровне Мёльдерса, и тебе даже первого срока не придётся досидеть.

  Серьёзная заявка.

  – Отправляй грешника в преисподнюю и вселяйся в другого советского авиационного деятеля. Используй вторую попытку.

  Я опешил.

  – Убить его – это грех.

  – Который искупится исполнением главного задания.

  – Или не искупится, если провалюсь, а ответственность всё равно нести.

  – Просто – уходи. Сам пусть выберется. Ты испытываешь моё терпение. Могу вышвырнуть обратно к зэгам в отряд, на этом сочту миссию проваленной и законченной.

  – Можете. Но не сделаете. Я вам нужен в мире живых. Поэтому предлагаю – дайте мне возможность работать в нынешнем теле. Всё равно война в Испании заканчивается, а следующей не предвидится. По крайней мере, в первой половине 1939 года.

  Сверхсущество задумалось.

  – Ладно, курортник. До схода снегов. Потом – ни минуты лишней.

  – Спасибо!

  Ванятка лишь через полчаса после того, как я ему перевёл непонятные места, осмелился спросить: "Угроза отправить меня в ад или здесь бросить была взаправдашняя?".

  "Она самая".

  "И ты меня не оставил".

  "Угу. Расслабься. Вина в дедовых запасах хватит до весны. Курорт, мать твою".

  Красный военлёт, кое-как освоив испанский язык, большей частью понял разговорную латынь загробного мира. Чем ещё удивишь, квартирант?

  Глава тринадцатая. Трудная дорога домой

  Сидящий напротив меня капитан госбезопасности одет точно в такую же форму, какой я пугал зэгов в преисподней. Там она – для атмосферности, начальники отрядов ГУЛАГа обмундированы иначе. Но народ боится именно ОГПУ.

  Чекист, направивший мне лампу в пятак, принадлежит именно к этой конторе, и обряжен не для понтов, а по должности. Мне и то неуютно, а Иван натурально покрылся инеем.

  – И так, вы добровольно сознались, что после приказа об эвакуации советских интернационалистов самовольно остались на оккупированной врагом территории, где вступили в контакт с белогвардейским офицером Петром Григорьевичем Денисовым?

  – Нет.

  – Интересно, – сатрап изобразил подобие удивления. – Вот же ваши собственноручные показания: зимовал в горах Съерра-Гвадаррама, в Мадриде встретился с Денисовым.

  – Нет.

  – Ты мне тут не дерзи! Дурку не ломай. Или не ты писал?

  – Я писал рапорт. Показаний не давал.

  – Кончай срать мне на мозги. Какого хера не уехал со всеми?

  – Был сбит в боевом вылете. Совершил аварийную посадку, получил ранение, меня выходил крестьянин, сочувствовавший республиканцам.

  – Давай-давай, думаешь, крестьянина приплёл – мы не проверим? Ещё как проверим! Дальше! Про белогвардейца.

  – Пётр Григорьевич Денисов привлечён в качестве переводчика к работе с советским контингентом командующим авиационными специалистами комбригом Пумпуром. В Мадриде он помог мне сделать документы, позволившие покинуть страну и добраться в СССР.

  – Не прикрывайся комбригом, сволочь!

  Так, сейчас начнут бить. Надо ободрить напарника.

  "Не трусь, пуля в почку больнее. Ты же знаешь, даже зубы отросли".

  Ванятка ничего не ответил, гебист тем временем развернул газету.

  – Это что за цирк?

  – Я исполнил интернациональный долг до конца, убил фашиста. А вы, простите, гражданин капитан, в тылу отсиделись или тоже в Испании воевали?

  Капитанские руки сжались в кулаки. Но он сдержался. Пока.

  – У нас всегда бой.

  – Что-то не видел я вас среди республиканцев. За какую сторону сражались, гражданин капитан?

  В торец влетела зуботычина. Увесистая, отнюдь не символическая. Я сплюнул. На рапорт и газету капнула кровь.

  – Урод! Материалы дела испортил!

  Я же не сам себя гвазданул. Ах да, орлы НКВД по определению не бывают виноватыми.

  – Героем себя чувствуешь? Тебе посмертно Героя дали! Думали – умер во славу Родины, шкура!

  – А я во славу Родины жив. И никто меня геройской награды не лишил.

  – Не понимаешь, – ощерился капитан. – Герой Бутаков умер! А передо мной – самозванец, его я сейчас отведу в подвал и пристрелю.

  Он даже ТТ достал и затвор передёрнул.

  – Поднимайся. Живо!

  – Как скажете, гражданин.

  Понятно, что пугает и на пушку берёт. Сто пудов мне срок набавят, не здесь – в преисподней. Но не удержался, извините.

  Пистолет улетел в сторону. Ногой по яйцам – раз. Кулаком в челюсть сбоку, где она хрупкая. Ох, как зубёнки треснули. Перевернул тело на живот и выписал два аккуратных, выверенных тычка по почкам. Немного пописает красным, потом всё пройдёт, ненадолго. Однажды почки полностью откажут. Применить адские средства против НКВД – грешно, но извинительно.

  Плюбовавшись на плоды своих деяний, я забарабанил в обитую железом дверь:

  – Откройте! Тут гражданину капитану плохо стало.

  Как меня избили... Испанские дружинники, ввалившие "франкистскому лётчику" у "Фиата", славным парням из госбезопасности в подмётки не годятся. Я изображал потерю сознания, получал на голову ведро воды, и по новой. Чтоб жизнь мёдом не казалась, как любят приговаривать в СССР.

  Повреждения своих внутренних органов, нанесённые сотрудниками внутренних же органов, залечивал сразу, а внешние оставлял в первозданном великолепии. Надеялся, что слух о моём задержании непременно дойдёт до нужных ушей. Но советская бюрократия сработала медленно, и долгожданный визит состоялся лишь через двое суток, когда менее выносливому арестанту полагалось бы сдохнуть.

  – Мазл тов, Яков Владимирович.

  – Ваня? Это и правда ты? Сержант, дайте больше света в камеру.

  – Трудно узнать после местного гостеприимства. Простите, что шепелявлю.

  Смушкевич застыл в нерешительности. Вмешался какой-то энкаведешный чин постарше, которого явно приставили провожатым к комбригу:

  – Арестованный напал на сотрудника ГБ во время допроса, сломал челюсть.

  Я даже отпираться не стал, рассказал про мордобой и взведённый ТТ у морды. Чин явно не понял причину моего недовольства – здесь подобное в порядке вещей. А увечить лубянковского орла не годится.

  Яков затребовал моё досье, пробежался глазами по рапорту, заглянул в газету. Спросил лишь:

  – Какого чёрта ты представился Анджеем Ковальским из Познани?

  – Так вывели нас официально. Не хотел международных осложнений. Анджей погиб летом. Пусть заявляют претензии к полякам, – я усмехнулся разбитым ртом, показав провалы вместо передних зубов.

  Смушкевич наклонился.

  – Это точно ты уничтожил Гарсия-Морато?

  – Посмотрите на газету ещё раз. Там я больше похож на себя чем теперь.

  Комбриг резко выпрямился.

  – Майор, этот человек – настоящий герой. А о вашем самоуправстве я лично завтра же поговорю с Николаем Ивановичем. Иван Прокофьевич, можете идти?

  Я поднялся, изображая крайнюю избитость.

  – Отсюда – обязательно. Если товарищ майор позволит.

  Тот не стал взбрыкивать по поводу "товарища", а не "гражданина начальника".

  – И газетку будьте любезны вернуть.

  – Совсем обнаглел? – однако под взглядом Смушкевича скривился и сунул мне затёртый уже листок.

  В машине расспросил Яшу: что за он – Николай Иванович.

  – За время твоего отсутствия у нас многое что утекло. Ягоду сняли и расстреляли, Николай Иванович вместо него, хотя тоже... – комбриг нервно глянул в затылок водителю и на полном серьёзе продекламировал:

  В сверкании молний ты стал нам знаком,

  Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

  – Сами сочинили?

  – Народный поэт Джамбул. Расскажи про Морато.

  – Можно через пару дней? Говорить долго, а рот болит.

  – Ладно, лечись. Нас с Рычаговым на Халхин-Голл отправляют.

  – Я с вами!

  – Лечись, я сказал! Живого места нет.

  – По дороге и выздоровею.

  – Ну, не знаю. А вот летать тебе...

  – Это ещё посмотрим. На нас, бобруйских, как на собаке – всё мигом затягивается. Так что я с вами. Только жену, Лизу – известите. Нашёлся приблудный Герой Советского Союза.

  Смушкевич был начальником ПВО Мадрида. С ним летать не пришлось. Зато второй уже раз вытащил меня из задницы, первый случился после крушения двух испанских ассов, гонявших одинокую "Чайку". И в третий раз пошёл мне навстречу, позволил подлечиться в госпитале, потом прихватил в Монголию.

  Аэродром, толпа провожающих, есть знакомые лица, а одно очень даже знакомое...

  – Пашка!

  Рычагов, отиравшийся в числе пассажиров того же "Дугласа", сгрёб меня в объятиях.

  – Не дави так! От гебешных гадов рёбра болят.

  – Да и хер на них, упырей из НКВД! – радостно крикнул мой бывший ведущий, нимало не заботясь, что на лётном поле около транспортника масса народу, без стукачей тут в принципе невозможно. – Главное – живой. А сколько наших осталось в Арагоне и под Мадридом...

  За них выпили уже в воздухе. Потом пришлось рассказать про последний бой.

  – Я попал в столицу буквально через день после того, как её заняли войска Франко. Без боя и особого недовольства горожан. По-моему, их настолько вымотала война, что они уже были рады любому правительству, лишь бы не слышать канонаду и взрывы авиабомб. Военные патрули, сразу порядок. У меня имелись деньги фалангистов, приютивший на зиму старик отдал последние сбережения, – если не уточнять, что попавший под руку офицер хунты тоже весьма недурственно расщедрился, земля ему пухом. – Сел за столик в кафе, и тут меня тихо окликнул знакомый голос. Привет, мол, Иван. Смотрю – Пётр Григорьевич собственной персоной, такой же холёный, как и в тридцать шестом.

  – Обожди, – вмешался Смушкевич. – На весь огромный Мадрид вы оказались в одном кафе?

  – Яков, ты и правда у Ежова учился подозрительности? Вначале пару кафешек на весь город открылись, вокруг парка. Потому и Морато здесь отирался, больше негде.

  – Отстань от него, – нетерпеливо одёрнул шефа Рычагов. – Продолжай.

  – Побеседовали. Григорьевич сразу дал понять, что про авиадорес русос здесь лучше не заикаться. Маятник симпатий качнулся в другую сторону и до упора. Теперь мы – злыдни. Пообещал с документами помочь, договорились о сумме и месте встречи. По меркам НКВД, я установил контакт с белогвардейским подпольем.

  – А Морато?

  – Не торопи, Паша. Как раз к нему подхожу. Я на лицо этого гада не знал. Просто трепотню услышал. Жаль, говорит, война кончилась, а то бы этих горе-пилотов ещё три дюжины посшибал. Навострил ухо в ту сторону. Там киношники, хотят фильм снять про доблестного испанского асса, истребителя красных обезьян. Планируют съёмку, но не могут найти желающего покружить на курносом. Я и не выдержал.

  – Рисковал!

  – Да, Яша. Могли запросто сдать. И сам Хоакин – не подарок. Но его безудержное хвастовство... Считайте, он взял меня на слабо, на свою беду. В общем, присел к ним за столик и сказал, пшепрашем, я есть пилот польски Анджей Ковальски, умею управлять "Чатос", случайно вдруг нуждаюсь в деньгах. Киношники обрадовались, а Гарсиа-Морато меня при первой возможности утащил в бок. Спросил – республиканец? Как посмотришь на то, чтобы пулемёты зарядить боевыми?

  – И ты согласился? – Рычагову не терпелось.

  – Сделал вид, что сомневаюсь. Он, разгорячённый вином, начал уговаривать, поклялся честью, мол – без подлостей, выпрыгнувшего с парашютом не сбивать, подранка, выходящего из боя не достреливать и т.д. В общем, ударили по рукам, но для правдоподобия пришлось увеличить гонорар вдвое. Морато, похоже, был готов из своего кармана платить, аванс сунул. Дальше в газете довольно точно всё описано. На следующий день оказались мы на том же аэродроме – Кото. Наши самолёты как на выставке красуются. И-15 с табличкой "Кёртис", "Ишак" в роли "Боинга".

  – Как это?

  – Не поверили фалангисты, что Советский Союз может делать хорошие машины, – объяснил Смушкевич. – Стыдно русфанере столько боёв проиграть. Американцам – не так обидно.

  О хорошести после знакомства с "Мессером" у меня иное мнение, но предпочитаю им не тыкать в нос.

  – Нас сфотографировали, я рассказал, что перегонял "Чайку", но в боях не участвовал, киношники развесили уши... В общем, не важно. Перед вылетом облазил машину, исправная она, хоть и уставшая. Потерпите – перехожу к главному. В общем, взлетаем. Проверяю пулемёты. Не знаю, догадался ли кто внизу, что означает это паф-паф. Поднимаемся с Морато на две тысячи метров, он на "Фиате", сходимся в лоб, стрельнув издалека, и разбегаемся. Закладываю глубокий вираж, он тоже. Потом испанец понял, наверно, свою ошибку. Горизонталь – наша стихия. "Чатос" лучше виражит, но без конца в реальном бою не будешь крутиться – другие архангелы налетят. А тут других не может быть по определению, – я поймал себя на непроизвольной бурной жестикуляции. Руки принялись демонстрировать положение самолётов. – Выхожу ему в хвост. Он рванул машину на себя. Скорость-то упала, не то что в разгоне по прямой или на пикировании. Мастер, а повёл себя как новичок.

  На миг запнулся, снова переживая дуэль с лучшим испанским лётчиком. Павел впился взглядом в мои ладони. Рано его отозвали, не навоевался до тошноты. Сейчас он мысленно вместе со мной в кабине "Курносого".

  – Задираю нос, беру упреждение... Он прямо в две струи трассеров влетел. Затем перевернулся и гикнул к земле. Не пытался ни вращение остановить, ни выровняться.

  – Дело случая, – Павел почесал стриженный затылок. – Ты мог просто ему дырок наделать в плоскостях, и дальше бы развлекались. Думаю, пилота задел. И мотор у гада хреновый, видать, ушёл бы на вертикаль – не догонишь.

  – Наверное, но выяснять подробности было недосуг. Короче, отлетел к Мадриду, сжёг самолёт на земле. На следующий день встретился с Григорьичем, он принёс документ с французской визой и газету про нас с Морато, поздравил. Через двое суток я уже был в Париже в нашем посольстве, оттуда прямиком – в подвал НКВД на Лубянке. В смысле, на площади Дзержинского. Остальное вы знаете.

  – Одиссея капитана Блада, – подытожил Смушкевич. – Кстати, Ежов звонил по поводу твоего друга со сломанной челюстью. Не успели толком его в оборот взять. Представляете, умер бедолага, от почечной недостаточности умер!

  – То-то мне его цвет лица не понравился!

  – У тебя, Ваня, тоже... не очень.

  – Заживёт. Хотя кровью писаю. А ещё врача знаю, вставит протезы – будут как свои зубы.

  – Да, при близком знакомстве с чекистами такого врача неплохо иметь, – пошутил Павел и осёкся под взглядом шефа.

  С посадками и дозаправками мы добрались до Монголии. Там я ощутил – со времён Бобруйской авиационной бригады мало что изменилось в ВВС. Опыт боёв над Мадридом не учтён абсолютно, и это в непосредственной близости японцев! Потери значительные, бездарные, неоправданные. Рычагов и Смушкевич даже ничего не пробовали менять, свели в три эскадрильи ветеранов Испании и Китая, поставили к ним ведомыми наиболее пригодных – и вперёд. Взлетали звеньями по три, в воздухе перестраиваясь парами. Так и победили.

  Я не пытался сесть в самолёт – изображал постепенное окончательное выздоровление. Не моя война. Каждого сбитого ненациста могут зачесть как излишнюю сопутствующую потерю. Но ангел притих. Его подопытная крыса выбралась из Испании, снова в военной авиации, а дальше – будущее покажет.

  Глава четырнадцатая. Польша

  Смушкевич закрутился и забыл известить вдову героя. В Москве я показывал ему распухшие пальцы, ими бланк телеграммы не заполнить. Вот вам и забота о личном составе.

  О необычном возвращении из Испании транзитом через Лубянку газеты не написали, в Монголии ничего замечательного со мной не стряслось. Так что в Бобруйске продолжал числиться отважным покойником, когда свалился всем на головы с приказом о дальнейшем прохождении службы. Сказать, что все безмерно обрадовались – согрешу против истины.

  Лиза не знала, куда спрятать глаза. Мало того, что она оказалась совсем не вдовой – героический супруг объявился подобно гомеровскому Одиссею. Без меня Пенелопа не осталась в одиночестве. На пороге дома нарисовалась известная картина "Не ждали". Вслед за благоверной вышел хромой долговязый мужчинка. Сей экземпляр не возьмут ни в ВВС, ни в пехоту и не угонят "добровольцем" в очередную Испанию.

  – Ваня... Да как же это! Мы тебя схоронили... Памятники вам со Степаном поставили...

  Она разревелась. Я не стал напоминать, что обещал непременно вернуться. Сказал тогда – постараюсь до рождения ребёнка, который вполне резвый такой, двухгодовалый выглянул из-за широкой мамкиной юбки, её белорусы называют "спадницей".

  Наклонился к нему, показал пальцем на хромоножку.

  – Кто это?

  – Тятя...

  Судя по расплывающейся фигуре Лизы, вот-вот ожидается следующее прибавление в семействе. Да, траур по нам с Ваняткой недолго длился. Очевидно, новый союз любящих тел и сердец существует давно, начавшись потиху ещё до последнего полёта в Испании, то есть до похоронки. А мадам Бутакова казалась мне почти святой...

  – Можа, у хату пойдзем? – застенчиво промяукал мой преемник.

  Не вижу смысла. Всегда найдётся койка в казарме. Там устроил военный совет с единственным, пусть не очень авторитетным собеседником.

  "И так, компаньеро Иван, мы в заднице. На носу война в Европе, кто кому рыло чистить будет – хрен поймёшь. В Москве при Управлении ВВС РККА не оставили – морально не стоек, связь с троцкистами и белогвардейцами, капитана ГБ отрихтовал..."

  "Так ему и надо".

  "Не спорю, по заслугам, но это мальчишество. Опыт Испании фактически пропал. Ну, есть в СССР хороший пилот – Ваня Бутаков, и сотен пять других. Капля в море! Даже Смушкевич, второе лицо в авиации и человек толковый, ни на что особо не влияет. Слышал ведь, товарищ Сталин лично руководит делами воздушными, чуть ли ни четверть экономики страны пашет на авиацию. А результат? Масса самолётов, устаревших против Bf-109 и новых немецких бомберов, тысячи лётчиков, подготовленных хуже нацистов, дефицит во всём – запчасти, топливо, смазочные материалы, боеприпасы. Если честно – я в отчаянии. Скоро вновь припрётся тот же ангел, что в горах у Мадрида, начнёт давить. Вот и исполнится твоя мечта – меня обратно в преисподнюю, а ты живи как хочешь. Может, ну его к чёрту, свалю прямо сегодня, надоело. Не вышло – так не вышло".

  И услышал ответ, прямо противоположный ожидаемому. Патриотизм напарника превзошёл желание освободться.

  "Погоди. Давай дождёмся начала войны. Прекрасно знаешь, что с тобой за штурвалом лётчик Бутаков сильнее".

  Я даже зауважал его. Естественно – согласился. Ясно без точных подсчётов, мои грехи на земле с тридцать шестого наверняка превосходят заслуги. Поэтому не стал дёргаться и потянул армейскую лямку дальше, за две августовские недели службы в Бобруйске понял: здесь ничего к лучшему не изменилось, разве что косметически.

  Бригаду расформировали, упразднили авиаотряды. Остались эскадрильи, сведённые в полки. После бурных чисток в армии и резкого увеличения количества авиаполков бурно выросли в должности красные соколы без малейшего руководящего опыта. Мне, Герою Советского Союза, представленному к майорскому званию, со скрипом доверили эскадрилью, а командиром полка назначен капитан с десятью вылетами на Халхин-Голе, причём сухими, ни одного сбитого.

  Разрешили чаще подниматься в воздух – вопли командования о недостатке практической подготовки у пилотов, прибывавших в Испанию и Монголию, просочились в уши вождя. Но циркуляры об аварийности никто не отменил. Поэтому пару раз в неделю я выводил эскадрилью на старт и выписывал большой круг с поворотами "блинчиком", без нормальных виражей, затем шли на посадку. Новоприбывшие младшие лейтенанты и в таком упражнении умудрялись напортачить, это не удивительно с мизерным налётом в училище. Да, иногда стреляли по конусу.

  "Чайки" стали совершеннее, И-153. Машинка получила убирающиеся шасси, мотор мощнее, крупнокалиберный пулемёт. Радости-то! Но после Испании ежу понятно – эпоха бипланов ушла, нужна скорость, а два крыла с арматурой между ними тормозят, что в горизонтали, что в пикировании.

  Сильно изменилась атмосфера в части. Раньше люди были открытые. Сейчас вроде бы тоже, но при этом зашуганные. На любом партийном и комсомольском собрании какой-то идейный босс крикнет: "ура товарищу Сталину!", и хлопают до изнеможения, зорко поглядывая – кто первый ладоши опустит. В митинговой мишуре проступает откровенная фальшь, заметная даже новичкам. Ванятка, увидевший жизнь как она есть за рубежом, изрядно энтузиазм растерял. Помню, радовался как ребёнок, услышав "всё выше, и выше, и выше..." вперемешку с прочей пропагандистской трескотнёй, аж бесил меня. Думаю, у всех, прошедших Испанию, больше здравого смысла, но мы молчим, понимаем – бесполезно. Товарищ Сталин живёт в особом мире, ему докладывают: у нас много самолётов, они самые быстрые, лётчики самые умелые, потому что вооружены единственно верной теорией...

  И тут как снег на голову свалился Молотов-Риббентроп. Пару недель назад политорганы клеймили германский нацизм, почему-то смешивая его в одну кучу с итальянским фашизмом. Теперь немецкие фашисты – союзники. Англичане и французы заклятыми врагами остались, а Гитлер – нет. Я понимаю политическую проституцию как данность, насмотрелся и наслушался за девятнадцать веков, но каково ветеранам Испании, видевшим горящие Мадрид и Гернику?