Текст книги "Обманувшая смерть"

Автор книги: Анатолий Ковалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Опыт – дело наживное, а вот такого ума и таланта, как у Глеба, не наживешь. Это свыше дается. – Федор Петрович ткнул указательным пальцем вверх. – Отправьте его к сиротам, ваше превосходительство, мой вам совет…

Доктор попросил высадить его на Малой Лубянке, напротив церкви Святого Людовика. Ворота были заперты, но он стучался до тех пор, пока сонный служка не вышел ему навстречу. Узнав знаменитого доктора, он без возражений отпер для него церковь.

Пустая, темная, она казалась покинутой навсегда. Лишь огонек лампады, мигавший и трепетавший вдали, у дароносицы перед алтарем, подавал признаки жизни. Статуи, казалось, провожали удивленными взглядами ночных посетителей. Шаги Гааза и сопровождавшего его отчаянно зевавшего служки будили под сводами эхо. Служка помог Гаазу зажечь и поставить свечу перед статуей Антония Падуанского, еще раз зевнул, перекрестился и, по просьбе доктора, ушел. Гааз опустился на колени.

Он молился за императора.

Неизвестно каким чудом на следующее утро император оказался совершенно здоров. То ли в самом деле помогли молитвы и лечение Гааза, то ли прав был Арендт и государь просто-напросто переутомился, или могучая сила воли Николая Павловича одолела страшную болезнь… Но, встав с постели, он по обыкновению сделал зарядку с карабином, а явившемуся к завтраку Бенкендорфу заявил:

– По городу поползли слухи о моей болезни. Я желаю их развеять и проехать верхом по главным улицам.

– Арендт будет против, – попытался отговорить императора от опрометчивого поступка шеф жандармов.

– Вздор! Я прекрасно себя чувствую, – бодрился Николай.

– А если, не дай бог, у тебя закружится голова? Ведь ты еще довольно слаб! – выдвинул новый аргумент Александр Христофорович. – Ну как свалишься с коня при всем честном народе? Вот паника-то поднимется… Не приведи Господь!

Государь на минуту задумался, взвешивая все за и против, и, наконец, переменил решение:

– Хорошо, Алекс, я поеду в открытой коляске… с Митей. Генерал-губернатор должен будет поддерживать дух москвичей после того, как мы покинем город. А вы с Адлербергом следуйте за нами верхом…

Во время прогулки князь Голицын настоятельно просил императора покинуть холерный город.

– Перелом в ходе эпидемии, слава Богу, наступил, – отчитывался Дмитрий Владимирович, – число жертв с каждым днем сокращается. Вы, Ваше Величество, помогли Москве воспрянуть духом, выстоять в самые страшные для нее дни. Москвичи будут вам бесконечно за это благодарны. Однако оставаться долее в городе, подвергая свою жизнь опасности, было бы весьма опрометчиво с вашей стороны…

После прогулки Николай распорядился послать гонца в Тверь с приказом приготовить к его приезду дворец покойной сестры, великой княгини Екатерины Павловны. Именно в Твери решено было устроить карантин для всей императорской свиты перед возвращением в столицу.

* * *

Войдя в кабинет Евгения, Вилим остановился у притолоки и кашлянул, желая привлечь к себе внимание. Шувалов обернулся не сразу. Он сидел за рабочим столом и что-то писал. Наконец, положив перо на испачканное чернилами зеленое сукно, Евгений обернулся.

– Тебя не дозовешься, – сказал он сумрачно, впрочем, без гнева. Вид у него был подавленный и усталый, глаза погасли. За две с лишним недели, проведенные в московском особняке, он заметно постарел. – Где ты бегаешь, позволь узнать?

– Госпожа графиня меня отсылали с поручением, – вновь откашлявшись, сообщил Вилим.

– Матушка? – безучастно проговорил Евгений. Он смотрел мимо своего верного слуги, куда-то в стену. – Она, конечно, здесь полная хозяйка, да и в деревне тоже… Я ничего этого не приобретал своим трудом и не имею права распоряжаться ее имуществом. Но хотелось бы, чтобы она хоть моего камердинера мне оставила! Тебя нет ни утром, ни вечером, из-за каждого пустяка приходится ждать по часу!

Последние слова он произнес довольно желчным тоном. Вилим приблизился с видом самым загадочным и многозначительным.

– Так ведь, господин граф, ваша матушка и посылает меня с поручениями, которые касаются вас! Мало ли в доме слуг? А довериться она могла только мне!

– Да ты, плут, один стоишь всех слуг на свете! – заметил Шувалов, отворачиваясь и вновь берясь за перо. – Что за поручения такие? Верно уж, секрет?

– Ах, какой секрет, господин граф! – радостно подтвердил Вилим. – Никак не могу сказать, не велено, слово давал госпоже графине!

– Да я ничего и не выпытываю…

Евгений медлил над исписанным листом, скользя по нему взглядом, словно не узнавая собственного почерка. Внезапно одним гневным движением пальцев он смял бумагу в комок и швырнул в угол. Вилим проводил полет бумажного комка взглядом пса, которому бросили мячик, но остался на месте.

– Куда хотя бы ходишь, скажи? – осведомился Шувалов, беря из стопки чистый лист. – Или это тоже страшная тайна?

Фигаро на миг задумался. Затем на его губах появилась плутовская тонкая улыбка.

– Об этом госпожа графиня со мной не говорила… – протянул он. – Наверное, могу вам сказать… Тут, недалеко, к отцу Кириллу хожу. Да вы помните его!

– К священнику?! – откинувшись на спинку кресла, Шувалов изумленно поднял брови. – Так-так… Богомольцем ты вряд ли заделался, да и ходишь по матушкиным поручениям, которые касаются меня… И это страшная тайна… Все ясно! Матушка вновь хлопочет о моей женитьбе?

Вилим ничего не ответил, лишь прикрыл рыжие ресницы, что могло означать и «да», и «нет».

– Надо с ней поговорить! – уже всерьез осердясь, Шувалов поднялся из-за стола. – Эти ее затеи с женитьбой могут обернуться крупным скандалом! Да и… Поздно мне о женитьбе думать.

Его взгляд невольно скользнул в угол, туда, где лежал комок смятой бумаги. Вилим, от чьего внимания ничто не укрывалось, глянул туда же.

– Матушка ждут вас чай пить, – почему-то шепотом сообщил он.

– Сейчас иду… – Евгений отвечал механически, все еще глядя на смятый лист, словно с чем-то навсегда прощаясь. В его взгляде застыла тоска, в углах рта пролегли морщины, старившие его лет на десять. – Знаешь, Вилимка, в последнее время я что-то завидую людям, которые пьют до забвения всех чувств. Они хоть на время могут забыть свое горе… И то зло, которое причинили близким…

– Упаси вас Боже от этого, барин! – очень серьезно ответил камердинер и перекрестился.

Стоило хозяину ступить за порог кабинета, Вилим метнулся в угол, и, подхватив с ковра комок бумаги, сунул его в карман ливреи.

Графиня ждала сына в столовой, сидя за самоваром и без всякой нужды поправляя стоявшие перед ней вазочки с печеньями и вареньем. Она заметно нервничала и отчего-то была наряжена: на седых волосах красовалась кружевная наколка, которой Евгений не видел много лет, у ворота обычного черного платья, в котором ходила Прасковья Игнатьевна, сверкала давно не вынимавшаяся из шкатулки фамильная брошь. Но Шувалов, садясь за стол напротив матери и здороваясь с ней, ничего не заметил.

После обычных приветствий и расспросов о здоровье наступила тишина, нарушаемая лишь легким посвистом маленького серебряного самовара. Темнело, и на обоих концах длинного стола горели свечи в больших парадных канделябрах, вынутых сегодня из кладовой и начищенных до блеска. Шувалов, равнодушный ко всем проявлениям комфорта, не замечал и этого новшества. За окнами столовой чуть шелестели старые липы разросшегося сада. У дверей, скрестив на груди руки, стоял верный Вилим, с которым графиня то и дело обменивалась вопросительными взглядами. Другой прислуги не было видно и слышно, большой дом словно вымер.

Наконец Прасковья Игнатьевна решилась. Подавая Евгению вновь налитую чашку чая, она проговорила, поправляя брошь у ворота:

– Друг мой, не находишь ли ты, что этот стол уж слишком велик для нас двоих? Взгляни… – Она обвела его взглядом из конца в конец, от канделябра до канделябра. – Здесь мы прежде, когда твой отец был жив, давали званые обеды, гости у нас бывали… Пусть и не часто, а все же… А теперь сидим мы с тобой вдвоем, словно на кладбище, на могиле.

– Стол, маменька, можно и переменить на меньший, – рассеянно отвечал Евгений. – Жизнь переменить труднее. Кто я теперь? Ссыльный. Мне и так-то полагается в деревне сидеть, а не в Москве. Какие уж тут гости, помилуйте… Да и холера.

Вновь наступило молчание. Слышалось лишь тонкое позванивание ложечки о стенки чашки – Евгений помешивал чай. Он смотрел на скатерть, словно видел на ней не вышитые гладью узоры, а нечто иное, видимое лишь ему одному, и, по всей вероятности, очень печальное. Углы его рта опустились вниз. Вилим у двери кашлянул довольно громко и внушительно. Прасковья Игнатьевна не выдержала и вновь обратилась к сыну:

– Не могу я на тебя смотреть! Сам на себя не похож! Что ты от меня скрываешь? Что случилось? Ты и в деревне-то весельчаком не был, а как вернулся из Питера, стал сам не свой!

– Скрывать мне нечего, маменька, – пожал плечами Евгений. – А если я невесел, так это касается лишь меня одного. И что я хотел вам сказать, маменька… Оставьте лучше всякие планы насчет моей женитьбы! Нечего затевать то, что обречено на неудачу.

– Отчего на неудачу? – тревожно спросила графиня.

– Какой я жених? Кто за меня пойдет? – Евгений криво улыбнулся. – А если бы и увлеклась мной случайно какая-нибудь девушка, неопытная, юная, горячая…

– Да, если бы увлеклась?! – эхом вторила Прасковья Игнатьевна.

– Я должен был бы остановить ее первый порыв, чтобы не сломать ей жизнь! – решительно закончил Евгений.

Вилим укоризненно покачал головой. Прасковья Игнатьевна всплеснула руками:

– Да отчего же непременно сломать?! Разве ты урод какой-нибудь, старик, изверг или тиран?! Или, боже упаси, пьяница распутный? Разве тебя уж и полюбить нельзя?

Евгений горько улыбнулся, глядя на мать:

– Нет, маменька, нет. Всяк сверчок знай свой шесток. Молодость, здоровье, удача – все в прошлом. Теперь я нелюдим, бирюк-помещик, да еще в ссылке. Вот снимут карантины, сразу же отправлюсь в деревню, и тогда уж до конца своих дней оттуда не выеду. Будем с Кашевиным водку пить да зайцев гонять. Виноват я перед ним, кстати. Второй месяц он без документов сидит из-за меня. Паспорт-то у него Вилим отнял, у пьяного, чтобы мне в Питер под чужим именем ехать, а все ваши затеи с женитьбой, маменька!

Прасковья Игнатьевна отмахнулась:

– Посидит и еще без паспорта, ничего с ним не случится! А ты тоже нашел занятие, водку пить! Что бы отец-покойник на это сказал? Ну, сынок, порадовал! Нет, ты, друг мой, послушай матери: тебе непременно надо жениться! Иначе пропадешь, я уже по глазам вижу – пропадешь!

Евгений не отвечал, и вновь воцарилась тишина. За окном поднимался ветер. Затрещала свеча, пламя удлинилось и стало коптить. Вилим подошел и щипцами снял нагар. Он посмотрел на графиню и беззвучно пошевелил губами, словно напоминая ей заученный урок. Та, вздохнув, продолжала:

– Вот уж третью неделю, с тех пор, как мы в Москве, ты все сидишь у себя целыми днями, все пишешь, пишешь… А к столу являешься мрачнее тучи. Можно спросить, к кому ты пишешь?

– Ни к кому я не пишу, маменька, – Евгений отодвинул опустевшую чашку. – Так, составляю прожект.

– Какой, зачем? – испуганно осведомилась графиня.

– Прожект об устройстве России.

Прасковья Игнатьевна встала и медленно перекрестилась. Вилим у двери закрыл ладонями лицо.

– Сынок, зачем же этот прожект? – дрожащим голосом проговорила мать. – Ведь все давным-давно устроено! Или ты забыл, как ни за что ни про что в Петропавловской крепости сидел? Как тебя вызволяла я оттуда? Каким чудом ты спасся? Ведь и так ты ссыльный, надо Бога благодарить, что в родную деревню сослали! К чему же тебе еще Сибирь?!

Евгений также встал. Мать и сын стояли друг против друга, разделенные столом.

– Я много думал, мама, когда сидел в крепости, и в деревне тоже думал, – глухо ответил Евгений. – Да, тогда я пострадал напрасно, меня оговорил Рыкалов. Хотелось бы мне с ним посчитаться за ваши слезы, за вашу седину! Но те, кого повесили, кого сослали в Сибирь, те пострадали за святое дело, за дело освобождения России, и я…

– Не смей! – вскричала графиня и, внезапно пошатнувшись, вцепилась в край стола. – Не смей!

Вилим подскочил к ней первым и поднял оседавшую на пол хозяйку. Евгений подоспел к матери на миг позже, и она отвела его протянутую руку.

– Бог с вами, сударь, – торопливо заговорил Вилим, – что же вы маменьку так пугаете? На ней ведь лица нет! Или мало мы по вашей милости мук приняли, пока вы в крепости сидели? Маменька вам, может быть, радостную новость сообщить хотели, а вы ей такие слова…

Евгений, встав перед матерью на колени, осыпал ее руку поцелуями. Графиня безмолвно плакала, уронив седую голову на плечо верного слуги. Пламя всех свечей, горевших в подсвечниках на обоих концах стола, внезапно вытянулось в сторону слегка приоткрывшейся двери.

– Кто там стоит? – прищурился Евгений.

– Никого нет, барин, сквозняк! – передав графиню в объятия сына, Вилим устремился к двери и пропал в коридоре. Евгению явственно послышался раздавшийся там шепот.

– Простите меня, маменька, – он вновь поднес к губам руку матери. – Я плохой сын, но постараюсь вас ничем не огорчить. Что – прожект? Он никуда не пойдет, да и не допишу я его никогда. Я, видно, так уж устроен, что ничего не могу довести до конца и не могу никому принести счастья. Буду жить в деревне тихо, смирно.

– И зайцев гонять с Арсением Петровичем, знаю, – графиня слегка отстранила сына и вытерла слезы. Глядя в лицо Евгению, она внезапно улыбнулась. – И за что тебя, в самом деле, только любят?

– Кто любит, маменька? – встрепенулся Евгений.

Прасковья Игнатьевна, не ответив, поправляла сбившуюся кружевную наколку. Только теперь сын обратил внимание на необычную нарядность ее будничного туалета. Все бросилось ему в глаза: и брошь, и начищенные парадные подсвечники.

– Мы ждем гостей? – спросил он.

– К ужину, быть может, – отводя глаза, сказала графиня. – Оденься, не в халате же принимать.

– И кто будет? Не отец ли Кирилл?

Графиня, сощурившись, пытливо посмотрела в лицо сыну и громко, повелительно крикнула:

– Вилимка!

Вилим, как по волшебству, вынырнул из-за двери.

– Что же ты все разболтал, негодник?! – гневно обратилась к нему графиня.

Камердинер сложил руки в молитвенном жесте:

– Да как бы я посмел, ваша светлость?! Только и обмолвился, что про отца Кирилла, а про все остальное – ни-ни!

– Доверяй тебе после этого! – не унималась Прасковья Игнатьевна. – Поди с глаз моих! Готовь барину парадный сюртук!

Вилим, не слишком огорченный отповедью, повернулся на одном каблуке и скрылся. Евгений, наблюдавший за ними, внезапно расхохотался. Впрочем, смех был непродолжительным и невеселым, в нем слышалась горечь.

– Чувствую, маменька, вы нынче вечером задумали меня женить прямо здесь, в столовой! – сказал он, успокоившись. – Вы не запамятуйте только, что по паспорту я теперь Арсений Петрович Кашевин, а я сам по закону в Москве находиться и, следовательно, венчаться не имею права. Вот сюрприз-то будет нашему соседу!

Вилим, вошедший в кабинет Шувалова с парадным сюртуком, вычищенным и распяленным на его расставленных руках, опять застал барина за письменным столом. Евгений посыпал песком исписанный лист, чтобы скорее просохли чернила. Отряхнув песок, он сложил бумагу вчетверо, положил в конверт и, запечатав сургучом, надписал адрес. Встав, он поднял брови, обнаружив в комнате ожидавшего камердинера.

– Ты зачем? Я тебя еще не звал, только собирался. Вот, возьми письмо. Завтра с первой утренней почтой отправишь в Петербург. Почта ведь еще ходит?

– Ходит, почему бы ей не ходить? – фамильярно отозвался Вилим, пристраивая сюртук на спинке стула и беря письмо. – Только, говорят, долго письма идут из-за карантинов.

– Теперь все равно. – Шувалов обеими руками взъерошил волосы, словно пытался выбросить из головы докучливые мысли. – Это зачем сюртук? А, гости к ужину. Ну что ж, не будем огорчать маменьку, наденем сюртук. А когда, как ты думаешь, можно ждать ответа? – спросил он, кивая на письмо.

– Кто же его теперь знает? – философски заметил Вилим, мельком глядя на адрес и тонко улыбаясь. – Сейчас такое время, что знаешь одно – ничего наверняка нельзя знать.

– Ишь, какой Сократ выискался, – Шувалов переменил рубашку на свежую и быстро оделся без помощи Вилима, как одевался всегда. – Пожалуй, тоже еще прожекты составлять начнешь?

Вилим, деликатно проходясь щеткой по плечам и спине барина, снимая с сюртука последние пылинки, вздохнул:

– Это не наше дело. А вы, сударь, послушали бы маменьку, оставили бы этот прожект! Один раз пострадали, так неужели не хватит? Зачем Россию устраивать? Она сама, с Божьей помощью, устроится!

Евгений изумленно оглянулся на него:

– Нет, ты и впрямь стал очень дерзок! Не устраивать, говоришь? А если я тебя прикажу выпороть? Или продам? Понравится тебе это?

Вилим явственно ухмылялся.

– Вы этого сделать не можете! – с независимым видом заявил он.

Евгений схватился за голову:

– Иди прочь, слышишь! Дай мне одному побыть! Нет, стой!

Камердинер замер на пороге.

– Письмо непременно отправь с первой утренней почтой, не забудь!

– Да я, может, и к вечерней успею! – заявил Вилим. – Сейчас слетаю мигом – одна нога здесь, другая там!

И исчез с обычной для него молниеносной быстротой.

…Евгений угадал – к ужину в гости явился отец Кирилл, приходской священник, в церковь которого ходила Прасковья Игнатьевна. Слишком рьяной богомолкой она никогда не считалась, но со священником была неизменно в добрых отношениях и благотворила приходским беднякам. Евгений подошел под благословение и поцеловал руку батюшке, внутренне недоумевая, к чему было надевать парадный сюртук? Отец Кирилл считался в доме своим человеком.

Сели ужинать втроем. Отец Кирилл говорил с Прасковьей Игнатьевной о погоде, о холере, о докторе Гаазе, который у всей Москвы был на устах, о приезде государя. И вновь о погоде, о холере, о хозяйственных делах. Евгений готовился вот-вот услышать что-нибудь о сватовстве, но на эту тему не было и намека. Он молча недоумевал. «К чему тогда эта таинственность, эти секреты? Что мог разболтать Вилим, какую радостную весть, по его словам, могла сообщить мне мать?»

Вилим в столовой не показывался, вероятно, еще не вернувшись с почты. Евгений, сидевший спиной к двери, оглядывался каждый раз, когда появлялся лакей с очередным блюдом, ожидая увидеть своего камердинера. Оглядываться, впрочем, приходилось нечасто: ужин был самый простой, блюд немного. Прасковья Игнатьевна, следившая за беспокойными движениями сына, внезапно произнесла:

– Да, Евгений, что я хотела тебе сообщить. С утренней почтой мне доставили письмо из Петербурга от твоего кузена, князя Головина.

Евгений, поперхнувшись, закрыл рот салфеткой и долго не мог отдышаться. Целый вихрь смятенных мыслей взметнулся у него в голове. Скандал… Погубленная репутация девушки… Ад, в который превратится ее жизнь в родительском доме… Лицо Татьяны стояло перед ним, ее глаза о чем-то с укором вопрошали. И сквозь это лицо он видел лицо шестнадцатилетней Елены, его первой невесты, отвергнутой им, и черты этих лиц совпадали почти с совершенной точностью.

– Что же пишет Поль? – спросил Шувалов, откашлявшись и утерев губы. Он пытался сохранять спокойствие и залпом выпил два стакана воды подряд.

– Ну, пишет он кратко, – графиня загадочно смотрела на сына. – Противу обыкновения. Дела их домашние не слишком хороши. Княгиня, кажется, никогда уже не оправится от душевной болезни, которой внезапно сделалась подвержена. Что касается их дочери…

Прасковья Игнатьевна сделала паузу. Евгений также молчал. Отец Кирилл порывался было что-то сказать, но каждый раз останавливался, встречая предупреждающий взгляд хозяйки.

Все разом вздрогнули, когда хлопнула дверь столовой. Евгений обернулся – сзади стоял сияющий Вилим. В руке у него было письмо.

– Не успел отправить? – Евгений протянул к нему руку. – И к лучшему. Дай сюда, я передумал. Напишу потом…

Вот уже третью неделю своего московского заточения он писал к Татьяне несколько писем в день, но не отправил еще ни одного. Вилим, которого он с удивлением обнаружил в московском особняке по приезде, сообщил ему, что доставил Татьяну и Бетти в Петербург, затем, как барин и приказывал, попытался вернуться в деревню, но чуть не попал в карантин и потому свернул в Москву. Хотя подобная скорость передвижения и показалась Евгению чрезмерной, но, зная резвость своего Фигаро, он не слишком удивлялся. Только это он и знал о Татьяне – что она в Петербурге, в родительском доме. С одной стороны, Евгения это успокаивало. С другой – девушка не написала ему еще ни разу. «Хотя она ведь пишет в деревню!» – утешал себя Евгений. В последнем письме он решительно настаивал на том, чтобы разорвать их самовольную помолвку. «Правда, моя жертва невелика: я прошу о том, что произойдет и само собой. Любовь молодой девушки не может ждать шесть лет…»

– Письмо я успел отправить по назначению, – не без гордости сообщил Вилим. – А это – ответ!

– Что ты мелешь? – Евгений медленно поднялся из-за стола. – Да ты не пьян ли?!

Дрожащими руками он вырвал у сияющего Вилима конверт, распечатал его… На обнаруженном листке почтовой бумаги с гербом Шуваловых, с его собственным гербом, значилась только одна строка, написанная знакомым почерком: «Я никогда от вас не откажусь!»

– Это мистификация? – растерянно спросил Евгений, обращаясь скорее к стенам столовой, чем к присутствовавшим в ней людям.

В следующий миг он увидел Татьяну. Смущенная, почти испуганная – Евгений еще не видел ее такой, – девушка стояла в дверях, озаренная сзади пламенем свечи, которую высоко держала верная Бетти. Потупившись, Татьяна сделала шаг, другой… Прасковья Игнатьевна встала и подошла к ней, взяв за руку. Отец Кирилл, также поднявшись, приблизился к девушке. Евгений был ни жив ни мертв.

– Я получала и читала все ваши письма, даже те, которые вы рвали… – заговорила Татьяна срывающимся, дрожащим голосом, сжимая руку Прасковьи Игнатьевны, словно ища опоры. Графиня ободряюще ей улыбалась. – Мне приносил их Вилим.

– Вилим?! – обернулся к слуге Евгений. – Как… Как ты все это проделал?!

– Да очень просто, господин граф, – явно рисуясь перед дамами, начал рыжий камердинер. – Когда вы отослали княжну обратно в Петербург, я предложил вместо этого поехать в нашу деревню, и перед карантином…

Евгений поднял руки, защищаясь от этого потока слов:

– Довольно, я понял! Вы свернули в Москву. И ты все это время обманывал меня!

– И я обманывала тебя, дорогой мой, – нежно, как никогда раньше, проговорила Прасковья Игнатьевна. – Мы встретились в дороге, и, едва увидев Таню, я полюбила ее как родную дочь. И вот третью неделю я прячу от тебя мое сокровище!

Она поцеловала девушку в лоб, и та спрятала у нее на плече зардевшееся лицо. Вперед выступил отец Кирилл:

– Обманывал и я вас, господин граф, пусть и косвенно, не видясь с вами. Но, узнав все обстоятельства дела, я не мог отказать в помощи вашей любезной матушке. Беглянки жили у меня в доме. И княжна, и ее горничная Елизавета…

– Елизавета? – как в тумане повторил Евгений.

Вилим подошел к Бетти и взял ее за руку. Рыжая красноглазая англичанка, «жердь», как дразнил ее первоначально камердинер, восприняла эту публичную фамильярность без всякого возмущения, с явным удовольствием.

– Бетти приняла православие, – пояснил Вилим. – И мы, с благословения вашей матушки, обвенчались. Теперь она Елизавета Сапрыкина.

Бетти подняла веснушчатую руку и горделиво показала всем блестевшее на безымянном пальце колечко.

– Но, выйдя за тебя замуж, она стала нашей крепостной! – воскликнул Шувалов. Он не в силах был поверить, чтобы свободная от рождения британка решилась на подобный шаг.

– Нет, нет, мой друг! – покачала головой Прасковья Игнатьевна. – Моим свадебным подарком Вилиму была вольная.

За всю свою жизнь графиня еще ни одному крепостному не даровала вольной, считая, что на воле люди балуются, бездельничают, пьют и, в конце концов, гибнут. Предоставить волю крепостному значило для нее то же самое, что отпустить на все четыре стороны корову, которая непременно свалится в овраг или будет разорвана волками, и уж во всяком случае зимой погибнет от неумения сыскать себе пропитание. Шувалов был потрясен этим известием не менее, чем всеми остальными.

– Я с ума сойду… – прошептал Евгений. – Но почему вы так долго скрывали от меня Татьяну, маменька?!

– Друг мой, отсылая Таню домой, ты был в чем-то прав, – ответила графиня. – Есть вещи, которые нужно делать в соответствии с приличиями. Тем более в твоем случае – ведь если бы сенатор вздумал начать преследование по закону, у тебя были бы большие неприятности! Поселив Таню и Бетти у отца Кирилла, я написала в Петербург сенатору Головину, сообщив, как обстоят дела, и прося его благословения на брак. Сегодня я получила ответ.

– Неужели он благословил наш брак? – не веря своим ушам, воскликнул Евгений.

– О нет! – усмехнувшись, бросила графиня. – Он пишет, что после своего бегства Таня вольна поступать как хочет, он больше не признает ее дочерью и лишает наследства. И прекрасно! Всегда я этого блюдолиза терпеть не могла! Теперь, когда руки у нас развязаны, вы можете пожениться, дети мои!

Установилась пауза. Евгений смотрел в глаза матери, живо вспоминая тот вечер, когда она отослала прочь его первую невесту, Елену, по той же самой причине, по какой сейчас привечала Татьяну: от девушки отреклись родственники, и у нее не было больше ни гроша. Поняла ли Прасковья Игнатьевна значение этого пристального, тяжелого взгляда, неизвестно. Но она первая опустила ресницы, продолжая гладить голову притихшей Татьяны.

– Если вы отвергнете меня и на этот раз, мне один путь – в реку, – проговорила девушка, нарушив установившуюся тишину. Отец Кирилл укоризненно вздохнул, Бетти немедленно вытерла глаза кончиком передника.

Евгений содрогнулся – и эти слова он слышал когда-то. Прошлое воскресало, словно предлагая ему исправить все совершенные ошибки. Он подошел к Татьяне и, взяв ледяную трепещущую руку девушки, поцеловал ее.

– Мы будем счастливы, – сдавленным голосом произнес Шувалов. – Мы все будем счастливы непременно!

* * *

Илья Романович крадучись подошел к постели больной и самым галантным жестом преподнес девушке розу. Майтрейи, сидевшая в постели, опершись спиной на подушки, приняла подношение с улыбкой. Ступать на цыпочках в ее комнате больше не было необходимости – девушка почти совершенно поправилась, но Глеб все еще не разрешал ей много двигаться и выходить в сад, куда ей очень хотелось попасть вот уже неделю, с тех пор, как она очнулась в этой самой постели от предсмертного оцепенения.

Елена, сидевшая в кресле и читавшая книгу, даже не взглянула на князя, который, войдя, приветствовал ее с преувеличенным почтением. Майтрейи, привыкшая к тому, что ее покровительница обходится с князем более чем холодно, задала уже однажды вопрос о причинах этого, но Елена ушла от ответа. Девушка больше не возвращалась к этой теме, зная, что Елена заговорит, только если сама захочет. К тому же Майтрейи куда больше беспокоило поведение Глеба. Он был сверх всякой меры занят в больнице, приходил ненадолго, выглядел измотанным, усталым… Но что мешало ему хотя бы раз встретиться с ней взглядом, как бы сильна ни была его усталость? О, тогда она в одном взгляде смогла бы выразить все то, что не вложила бы и в сотню слов… Но Глеб смотрел куда-то поверх ее головы, говорил только самые необходимые вещи и, отдав все распоряжения, исчезал. Встретив в комнате Майтрейи отца, он сухо кланялся и далее вел себя так, словно князя тут и не было.

Словом, у Майтрейи были причины недоумевать и расстраиваться, а у князя – ходить на цыпочках.

– Ангел мой…

Илья Романович неизменно называл девушку своим ангелом, вкладывая в эти слова столько сахара, что у Елены сводило скулы. Простодушная Майтрейи, видевшая в князе только много страдавшего, раскаявшегося отца Глеба, не замечала никакой чрезмерности, и с его фальшивой монеты давала сдачу самым чистым золотом своего сердца.

– Не могу выразить вам своей радости по поводу того, что вы почти здоровы… Это сообщил мне Борис со слов брата – Глеб ведь со мной не говорит! – жалобно уточнил князь.

– Не расстраивайтесь! – утешала его Майтрейи, вдыхая аромат преподнесенной розы. – У Глеба Ильича такое доброе сердце, он только кажется суровым! Вот увидите, он вас простил и докажет это!

Елена, никогда не вмешивавшаяся в эти беседы, перелистнула сразу две страницы подряд.

– Ангел мой… – продолжал князь и добавил более интимным тоном: – Дитя мое…

Елена вскинула голову и, захлопнув книгу, стала неотрывно смотреть на князя. Тот, поняв, что перешел некую запретную грань, тут же поправился:

– Бесценная мадемуазель Назэр…

Майтрейи улыбнулась поверх лепестков цветка, и неизвестно, что было в этот момент прелестнее – роза или личико девушки. Даже Илья Романович, увлеченный своей идеей, ради осуществления которой он и пришел, на миг запнулся.

– Я, хотя уже и стар, – продолжал он, – но помню еще, что юность любит резвиться! Конечно, вы едва оправились, и сейчас в городе никаких балов по случаю холеры нет… Но что мешает нам устроить скромную семейную вечеринку? Так, чай, закуски, несколько гостей из числа близких друзей и соседей… Никаких танцев, никакого шума… Если Глеб будет настаивать на том, чтобы вы соблюдали режим, вы можете совершенно покойно расположиться в кресле. Это никого не смутит, будут только свои!

– А кто будет? – подалась вперед Майтрейи. Мысль о вечеринке ей очень понравилась, девушка отчаянно скучала.

– Ну, прежде всего, ваш покорный слуга! – Илья Романович с видом театрального комического отца склонил набок голову, предлагая девушке повеселиться. Майтрейи рассмеялась. – Затем Борис, конечно. Он уже совершенно здоров и жаждет вас развлечь! Глеб… Я буду ждать его всем сердцем. – Тут в голосе князя зазвучали близкие слезы. – Но придет ли он? Во всяком случае, будем надеяться!

– Да, будем надеяться! – вырвалось у Майтрейи.

Девушка тут же запнулась, смутившись, но князь не обратил на ее страстное восклицание никакого внимания. Сам он ценил Глеба так мало, что ему в голову не приходило, чтобы кто-нибудь оценил его иначе. Привыкнув именно себя считать мерилом всего и вся, Белозерский не допускал никакого инакомыслия.

– Ну кто же еще… Сейчас Москва почти опустела… Соседи наши, Шуваловы, однако, здесь, как я слышал. Правда, никогда они у меня не были, но Борис очень хорош с графом, а тот, как мне известно, находится сейчас с матерью в Москве, хотя осужден на деревенскую ссылку…

Елена, вновь открыв книгу, погрузилась в чтение.

– Итак, позовем Шуваловых, – решил князь, словно на ходу. На самом деле список гостей был им давно продуман. Опасаясь виконтессы пуще гремучей змеи, подавленный ее каменной холодностью, за которой он прозревал яростную ненависть, Илья Романович решил сделать хитрый ход: позвать на вечеринку ее бывшего жениха, Евгения, отвлечь Елену от мстительных чувств призраком первой любви. Если бы князю сказали, что виконтессу может отвлечь африканский страус, он приложил бы все усилия, чтобы раздобыть и его.