355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анатолий Днепров » Формула бессмертия. Повести и рассказы » Текст книги (страница 7)
Формула бессмертия. Повести и рассказы
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 02:25

Текст книги "Формула бессмертия. Повести и рассказы"


Автор книги: Анатолий Днепров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Вот оно, окно в антимир… – восхищенно шептал Валентин, – и на его границе вещество нашего мира аннигилирует с антиве…

Он не успел досказать фразу. Экран ярко вспыхнул, и блокировочное реле сработало с оглушительным выстрелом.

Некоторое время мы стояли неподвижно, ошеломленные виденным…

– Кажется, живы, – пробормотал Феликс, но уже не так весело, как обычно. – Давайте пробовать еще…

– Нет, вначале просмотрим кинопленку, – возразил Громов.

Спроектировав фильм на большой экран, мы могли в деталях рассмотреть все, что происходило в колодце во время эксперимента.

Теперь мы видели, что радиус черного ореола вокруг центра аннигиляция не был постоянным. В такт с мерцанием пламени окно в ничто то расширялось, то сужалось. При более высоких энергиях его края трепетали, колебались. Затем мы увидели, что при последующем увеличении энергии ореол, как гигантская ирисова диафрагма, резко расширился во все стороны, обнажив стены лаборатории. Это продолжалось одно мгновение. Вдруг ярко вспыхнуло пламя, и брызги расплавленного металла заполнили помещение.

– Одну секунду, верните фильм на семьдесят тысяч кадров назад.

Это был тревожный голос Громова.

Я затаив дыхание ждал, что будет… Феликс перемотал пленку.

На экране снова появилось отраженное изображение нашей лаборатории.

– Остановите фильм. Вот так. Обратите внимание. На противоположной стене виднеется что-то белое… – Громов привстал и подошел совсем близко к киноэкрану. – Это бумага… Лист бумаги с какой-то надписью… Что-то вроде плаката. Я не помню, чтобы мы вешали у себя какие-нибудь плакаты. Феликс, сделайте большее увеличение. Еще, еще…

Сердце у меня стучало, как отбойный молоток. Наконец белая полоса протянулась вдоль всего экрана. Теперь можно было без труда видеть, что на бумаге была непонятная надпись.

Громов приложил к экрану лист бумаги и карандашом скопировал написанное. Феликс включил свет, и мы собрались вокруг профессора, чтобы на просвет прочитать отраженную в зеркале фразу…

«Не превышайте энергию в две тысячи миллиардов электроноаольт. Иначе вспыхнет новая звезда».

Громов несколько секунд стоял неподвижно, а затем побежал.

Мы бросились за ним. У люка в колодец он остановился как вкопанный.

– Назад, там все горит!

Это был обыкновенный земной пожар, который потушили при помощи обыкновенной воды. Когда дым рассеялся, я, в комбинезоне, с фонарем в руке. спустился вниз и, хлюпая по воде, осмотрел обгорев ший зал. Невыносимо пахло жженой резиной и горелым смазочным маслом. Стены были закопчены. С потолка свисали сорвавшиеся провода. А под самой лестницей на поверхности воды плавал сморщенный комок сожженной бумаги.

Я осторожно взял его в руки и стал изо всех сил растирать, превращая в черный прах… На мгновение я остро почувствовал, что совсем рядом то же самое делает другой человек. Я резко поднял фонарь над головой и пристально осмотрел колодец. Ничего, пусто, только закопченные стены… Может быть, этот другой человек и есть я?

Наверху меня ждал Валентин Каменин. Его губы скривились в горькую улыбку.

– Можешь нас поздравить, я имею в виду тебя, меня, Феликса, профессора Громова, всю нашу лабораторию.

– С чем?

– С последним экспериментом в ядерной физике.

– Почему с последним?

– Приборы зафиксировали, что поток античастиц на целый порядок превысил величину, указанную в инструкции Академии наук. Дальнейшие опыты в этом направлении запрещены.

– А как же окно в антимир?

– Нужно искать обходный путь. Прямой путь опасен…


ФОРМУЛА БЕССМЕРТИЯ

Это началось в день возвращения Альберта из поездки по Европе. Он подъехал к вилле своего отца и расплачивался с шофером такси, как вдруг из-за изгороди вылетел огромный пестрый мяч и запрыгал по сырой асфальтовой дороге.

– Будьте добры, передайте мне мяч, – услышал он женский голос.

Он повернулся и увидел белокурую головку девушки. Она выглядывала из-за изгороди, на ее тоненькой стройной шее серебрилась нитка жемчуга.

– Здравствуйте. Кто вы такая? – спросил Альберт, протягивая ей мяч.

– А вы? Почему вы меня спрашиваете?

– Потому что это мой дом и вы играете в моем саду.

Девушка удивленно взглянула на Альберта, спрыгнула вниз и убежала в глубину сада, ничего не ответив.

Отца он застал в кабинете. Альберту показалось, что он не очень обрадовался его приезду. Или, может быть, он просто устал. После нескольких вопросов о жизни за границей, о работе нескольких крупнейших европейских лабораторий он вдруг заявил:

– Знаешь, Альберт, мне все надоело. Я решил оставить институт и договорился с профессором Биркгоффом, что останусь у них в качестве консультанта.

Альберт был крайне удивлен. Еще месяц назад отец и не заикался об отставке.

– Ты еще не так стар, папа! – возразил он.

– Дело не в годах, Альб. Сорок лет, проведенные в лаборатории, кое-что да значат. Учти, что это были сумасшедшие годы, когда в науке происходила одна революция за другой. Их необходимо было своевременно осмыслить, прочувствовать, проверить в эксперименте…

Слова отца звучали неубедительно, но Альберт только пожал плечами. Может быть, отец прав. Насколько он помнил, отец всегда работал как вол, не щадя себя, совершенно не считаясь со временем. Говорят, после смерти жены на него нашло какое-то исступление. Он сутками не выходил из лаборатории и буквально довел до изнеможения и себя и своих сотрудников. В те далекие времена, когда Альб был совсем ребенком, его группа работала над структурным анализом нуклеиновых кислот и над расшифровкой генетического кода. Им была разработана любопытная методика управления последовательностью нуклеотидов в цепочке дезоксирибонуклеиновой кислоты при помощи воздействия мутогенных веществ на исходный материал. О ней везде говорили. Газеты поместили статьи под сенсационными заголовками:

«Найден ключ к раскрытию биологического кода», «Загадка жизни – в четырех символах» и т. д…

– Я надеюсь, что после испытательного срока профессор Биркгофф назначит тебя на мое место.

– Ну, отец, это уж слишком. Я не сделал и тысячной доли того, что сделал ты.

– Ты знаешь все, что сделал я. Нужно только не повторять пройденного… Я уверен, ты сможешь.

Взглянув в окно кабинета, Альберт спросил:

– А кто эта милая девушка?..

– О, я и забыл тебе сказать. Это дочь моего старого друга, Эльвина Шаули. Сейчас она круглая сирота, – тихо сказал профессор. – Но она не должна об этом знать…

– А что случилось?

– Эльвин Шаули и его жена погибли во время авиационной катастрофы над Атлантическим океаном. Я был так потрясен этим событием, что… что пригласил девочку жить у. нас, сказав ей, что ее родители уехали на несколько лет в экспедицию в Австралию.

– Ложь рано или поздно раскроется!

– Конечно. Но чем дольше она не будет знать об этом, тем лучше… Девочку зовут Миджея. Ей шестнадцать лет.

– Странное имя.

– Да, немного странное, – задумчиво сказал профессор. – А вот и она.

Миджея вбежала в комнату и на мгновение замерла у двери. Затем она смущенно улыбнулась и, сделав изящный реверанс, произнесла:

– Добрый вечер, господин профессор, добрый вечер, господин Альберт.

– Добрый вечер, милая, – сказал профессор, и, приблизившись к ней, поцеловал в лоб. – Я надеюсь, вы подружитесь с Альбертом?

– А мы уже подружились. А ваш мяч, Миджея?..

– О, я не так часто играю в мяч. Я больше люблю читать. Но сегодня такая восхитительная погода.

– Вам нужно почаще бывать на свежем воздухе, – сказал Альберт тоном старшего. – Вы примете меня в свою компанию? Я тоже люблю играть в мяч.

Девушка вспыхнула, ее лицо залила краска смущения.

– Конечно, господин Альберт.

– А если «конечно», то давайте без «господина». Называйте меня просто Альб, а я буду называть вас Миджея. Идет?

Она кивнула, взяла профессора под руку, и они спустились в столовую.

Во время обеда они почти не разговаривали. Альб только обратил внимание на то, что его отец подолгу, пристально, с глубокой тревогой смотрит на Миджею. Вероятно, его беспокоила судьба девушки.

Когда Альберт вернулся в лабораторию, профессор Биркгофф предложил ему заняться анализом структур Х– и У-хромосом, определяющих соответственно женский и мужской пол человека. Задача в общем-то была довольно сложной, но кое-что в ней было известно. По-прежнему главным инструментом исследования были искусственные мутации, осуществляемые на генетическом материале с помощью химических мутогенных веществ из класса акридинов. Мутанты затем контролировались в искусственной «биологической колыбели», где уже после 10-20 делений клетки можно было определить пол будущего организма.

Предстояло осуществить огромное количество мутаций.

Начав работу, Альберт прикинул, как долго ему придется искать ответ, и пришел в ужас: оказывается, даже в самом благоприятном случае на завершение работы не хватит всей жизни!

– Посоветуйтесь с отцом, – сказал Биркгофф. – Может быть, он что-нибудь подскажет.

Вечером Альберт вошел в кабинет отца. Там была и Миджея. Профессор сидел в качалке, закрыв глаза, а Миджея вполголоса читала ему стихи Байрона:

 
В пустыню б я хотел бежать с тобою,
С одним лишь другом, с милою моей…
 

– Вот так идиллия! С кем это вы хотите бежать в пустыню и для чего? – весело спросил Альберт.

Отец поднял на него грустные, задумчивые глаза…

– Ах, это ты, Альб! Миджея очень хорошо читает. Слушая ее, я вспоминаю свою молодость.

– Завидую, тебе, наверное, есть что вспомнить. Кстати, ты так редко мне рассказывал о своих молодых годах.

Девушка закрыла книгу и тихонько вышла из комнаты. Альберт подсел к отцу поближе и сказал:

– Плохо, что ты ушел из института. Один я как слепой котенок. Боюсь, буду тебе надоедать. Вот, например…

И он рассказал отцу о грудностях, с которыми столкнулся в первые же дни. По мере того как он говорил, лицо отца принимало все более и более жесткое, даже враждебное выражение. Наконец он порывисто поднялся и сказал:

– Достаточно. Я знаю, это совершенно безнадежная задача и на нее просто не имеет смысла тратить силы и время.

– Но ведь остальные хромосомы человека были расшифрованы, – возразил Альберт.

– Там другое дело. Они построены однотипно. Достаточно развернуть формулу инициатора – и остальное вытянется, как на ниточке. В Х– и У-хромосомах такой формулы нет. Здесь однородная последовательность нуклеотидов…

Вдруг он умолк. В комнате водворилась тишина. Окно было широко раскрыто в парк, и оттуда доносился легкий шелест листьев каштана, едва слышное жужжание ночных насекомых и… пение. Песня была очень простой, мелодичной и знакомой. Она почемуто напомнила Альбу далекие годы детства: высокая цветочная клумба, густо поросшая азалиями, и он совсем-совсем маленький мальчик, а за клумбой кто-то поет эту песню. Он бежит вокруг клумбы, хочет во что бы то ни стало увидеть ту, что поет, а она уходит от него и иногда, прервав пение, зовет милым, нежным голосом:

– Ну-ка, Альб, поймай меня!

И он все бежит, бежит, в глазах мелькают пестрые цветы, и никак не может догнать неуловимый, чудесный, родной голое. Тогда он бросается на клумбу, ползет в джунглях цветов и плачет…

– Кто это поет? – спросил он отца, едва шевеля губами.

– Это? Разве ты не догадываешься? – Он тяжело опустился в качалку.

– Нет.

– Это поет Миджея.

Несколько минут они молчали. Почему так порывисто дышал отец? Его бледные руки нервно сжимали край стола. Заметив пристальный взгляд сына, он вдруг заявил нарочито равнодушным тоном:

– У девушки милый голос, не правда ли? А что касается Хи У-хромосом человека, то передай профессору Биркгоффу мое мнение: задача безнадежная. Я не понимаю, какой смысл ею заниматься.

– Какой смысл заниматься? – как эхо повторил Альб. – Странно. Всю жизнь ты только тем и занимался, что в деталях исследовал молекулярную структуру наследственного вещества. А теперь…

Отец прервал его резким движением руки.

– Существуют исследования, которые совершенно не оправданы… с этической и моральной точки зрения. И вообще, Альберт, я очень устал. Я хочу уснуть.

Покидая кабинет, Альберт заметил, что отец достал из кармана халата пузырек с лекарством и припал к нему губами. Наверное, он был очень болен, но старался не подавать вида. И еще Альберту стало ясно, что по какой-то непонятной причине отец просто не хочет, чтобы он исследовал химическую природу Х– и У-хромосом.

Альб вышел в парк и медленно побрел по сырым от вечерней росы, уже темным дорожкам к тому месту, откуда раздавалось пение Миджеи. Она сидела на каменной скамейке перед небольшим бассейном.

– О! – воскликнула она, когда Альб внезапно появился перед ней. – Боже, как вы меня напугали! Разве можно так, господин Альберт. Я не люблю, когда что-нибудь происходит внезапно.

Он сел рядом, и они долго молчали. Где-то шумела струя воды. Вдоль изгороди по асфальтовой дороге иногда пролетала автомашина.

– Миджея, тебе нравится у нас? – спросил Альберт.

– Очень. Вы знаете, я чувствую себя здесь как дома. По правде говоря, даже лучше, чем дома.

– А где ваш дом?

– В Кабле. Это отсюда сто километров на север. Но я не люблю Кабле. Когда отец и мать уехали в Австралию, мне там стало так тоскливо. Я очень благодарна вашему отцу за то, что он взял меня к себе…

«Кабле, Кабле…» Альб смутно вспоминал название местечка, оно как будто бы упоминалось в их доме.

– Вы любите своих отца и мать? – спросил он, сам не зная почему.

Некоторое время она не отвечала. Чувствовалось что ее смутил неожиданный вопрос.

– А разве можно не любить своих родителей?

В голосе Миджеи послышалась нотка горечи. Вдруг она засмеялась.

– Странно. Я никогда не задумывалась над тем, люблю ли я их. А теперь я поняла: я перестала их по-настоящему любить после того, как к нам зачастил ходить господин Хорш.

– А кто такой Хорш?

– Очень неприятный господин. Он похож на доктора. Наверное, он действительно доктор, потому что всякий раз, как он к нам приходил, он меня выслушивал, выстукивал и несколько раз брал кровь на исследование, хотя я была совершенно здорова. Мне было очень обидно, что мои папа и мама позволяли ему все это делать… Как будто бы то, что делал господин Хорш, их совсем не касалось. Они оставляли меня с ним наедине, а сами уходили. Он очень неприятный доктор, особенно когда улыбается.

Альберту стало жаль девочку, он тихонько обнял ее за плечи. Она доверчиво прижалась к нему и подетски пролепетала:

– Прохладно, Альб, правда?

– Правда, милая.

Она обвила своими тоненькими ручонками его шею и спрятала лицо у него на груди.

Казалось, Миджея обрела какой-то удивительный покой, полное забвение всех земных невзгод и страданий. Она глубоко вздохнула, потянулась, еще крепче обвила его шею. Альберт встал и понес ее, спящую, через парк к уже темному дому, чувствуя ее горячее дыхание у себя на щеке.

Профессору Биркгоффу Альберт ничего не рассказал о своей беседе с отцом. Трудности, связанные с изучением Х– и У-хромосом, предоставляли ему возможность придумать что-нибудь такое, что могло бы доказать, что Альберт тоже неплохой исследователь-биофизик.

Он по-новому переоборудовал лабораторию отца. По его заданию изготовили протонную пушку, которая позволяла бомбардировать протонами любой нуклеотид в молекулах ДНК и РНК.

Особенно много пришлось повозиться с «биологической колыбелью» – миниатюрной кварцевой кюветой, где в синтетической цитоплазме и в искусственных рибосомах совершался синтез белков.

Когда оборудование было готово, работа в лаборатории закипела. По мере развертывания фронта исследований профессор Биркгофф постепенно передал Альберту всех сотрудников, которые раньше работали у отца.

Это были очень милые, энергичные люди. Некоторые из них, особенно физик Клемпер и математик Густ, были немножко философами, немножко циниками и развивали теорию непрерывного перехода от мертвого к живому. Любой живой организм они рассматривали как огромную молекулу, все функции которой можно описать в терминах энергетических переходов между различными состояниями. То, что они делали, Клемпер назвал «поисками иголки в стоге сена». Действительно, уже первые опыты убедили их в том, что у будущей живой особи пол закодирован не на уровне нуклеотидов, а где-то глубже, может быть, в последовательностях атомов в сахаридных и фосфатных цепях. Несколько раз им удавалось путем мутаций превратить Х-хромосому и У-хромосому, то есть изменить пол на противоположный, но почему так получалось, никто не знал.

Вскоре работа приняла обычный характер: ставились эксперименты, собирались данные, и в общем ничего интересного не случалось. Альберт чувствовал, что здесь требовались новые идеи, которых ни у него, ни у его сотрудников не было.

К отцу он больше не обращался. Совершенно очевидно, он оказывал своеобразное пассивное сопротивление проводимым работам. Он не только не интересовался тем, чем занимался сын, но всякий раз, когда тот хотел что-нибудь спросить, он, словно угадывая его намерение, либо начинал разговор на другую тему, либо отсылал его из кабинета.

Это было действительно пассивное сопротивление, потому что отец охотно принимал отдельных лиц и целые делегации от различных организаций, которые выступали против войны.

Раньше Альб никогда не подозревал, что его отец так интересуется политическими вопросами. Он всегда был образцом университетского профессора, стоящего в стороне от всякой идеологической борьбы. И вдруг, усталый, больной, отец совершенно преображался, когда к нему приходили люди и речь заходила о политических делах, от которых ученые обычно отмахивались.

– Ты ученый, а не политик, – как-то с горечью сказал Альберт, ставя компресс ему на грудь.

– Я прежде всего человек. Уже давно наступила пора сорвать с наших ученых маску мнимого нейтралитета. Прикрываясь высоким званием, они, видите ли, делают наивные глаза, когда вдруг оказывается, что результаты их исследовательской работы используются для уничтожения миллионов людей. Они прикидываются дурачками, которые якобы не в состоянии предвидеть простую вещь – каковы будут последствия того, что они изучают и открывают. Они десятилетиями пользуются гнусной лазейкой, чтобы отвертеться от соучастия в преступлении, сваливая вину на неумных политиков. Если я даю в руку сумасшедшему оружие, то отвечать за последствия должен я, а не сумасшедший…

После этой тирады Альберт решил, что исследовательскую работу над расшифровкой Х– и У-хромосом человека его отец считает каким-то образом опасной для человечества…

В один из пасмурных осенних дней Альберт возвратился домой раньше обычного. Воздух был холодный, промозглый, моросил мелкий дождь.

Подходя к двери, он вдруг увидел, как она широко распахнулась и из нее в одном платье быстро выбежала Миджея и стремглав помчалась через парк.

– Миджея, Миджея! – крикнул он.

Но девушка не слышала. Альберт нагнал ее в самом конце сада, куда она забилась как затравленный зверек.

– Миджея, милая, что с тобой? – спросил он задыхаясь.

– О, это ты, Альб! Как хорошо, что ты пришел!

– Что случилось? – Альберт набросил на ее дрожащие плечи свой плащ.

– Он хочет меня забрать.

– Кто?

– Господин Хорш. Он сейчас там, разговаривает с твоим отцом.

– Почему?

– Не знаю… Он говорит, для медицинских исследований.

– Пойдем домой. Я тебя никому не отдам.

Она покорно пошла за ним.

– Сиди здесь, – сказал Альб, вводя Миджею в свой кабинет на первом этаже. – Я сейчас пойду наверх и все выясню.

Из-за неплотно прикрытой двери кабинета доносились голоса профессора и еще чей-то, резкий и хриплый. Альберт остановился на минуту.

– Поймите же, друг мой, это настоящее безумие! Я вам неоднократно толковал, что сделать великое научное открытие – это подвиг, но не сделать его – подвиг в квадрате! – доказывал кому-то профессор.

– Я иначе не могу, – возражал ему визгливый голос. – Я не понимаю, как вы можете результаты работы всей вашей жизни бросить в корзину. Ведь мы представляли все как раз наоборот…

– Мы были глупы и наивны. Это не путь…

– Нет, это единственный правильный путь! Вы просто трус! Наивный пацифист! Если бы не Сольвейг…

Альберт широко распахнул дверь и вошел. Отец, совершенно бледный, сидел в своей качалке, а рядом с ним стоял высокий человек с желтым скуластым лицом, с колной густых каштановых волос на голове. При разговоре, видимо, он яростно жестикулировал руками и при появлении Альба застыл в нелепой позе.

– Альб, я же тебя учил, чтобы ты без стука… – начал было отец.

В это мгновение Хорш сделал прыжок и схватил Альберта за руку.

Откуда-то у него появился фонендоскоп, налобное зеркало, лупа, и в одно мгновение он превратился в одержимого.

– А теперь одну капельку крови, только одну, – бормотал он, вытаскивая из кармана инструмент для пробивания кожи на пальце.

Альб пришел в себя и изо всех сил оттолкнул взбесившегося доктора. Тот был выше, но его мускулатура не вызывала зависти. Он пролетел весь кабинет, и если бы не письменный стол, двигался бы по инерции и дальше. Согнувшись, он ухватился за край стола и посмотрел на Альберта с отвратительной улыбкой и… любопытством. Да, именно со странным любопытством сумасшедшего.

– Вот ты какой, Альб, – наконец прошептал он, выпрямляясь во весь рост.

– Что здесь происходит? Кто этот господин? – спросил Альберт, подходя к отцу. Тот был совершенно бледен, глаза закрыты.

– О, Альб… Это господин Хорш, мой давнишний ученик и друг. Не сердись на него.

– У твоего друга скверные манеры, отец.

Хорш устало уселся в кресло и засмеялся. Он не спускал с Альберта своих дьявольски любопытных глаз. Казалось, все, что здесь происходило, представляли для него необычайный интерес.

– Не знаю, сколько бы я дал за одну каплю крови нашего Альба, – наконец проговорил он, играя в руках автоматической иглой.

– Замолчите, Хорш… Вы меня убьете, – простонал отец.

При словах «нашего Альба» Альберт пришел в ярость. Он подбежал к креслу, в котором сидел Хорш, и, схватив его за борта пиджака, поднял на ноги и потащил вон из кабинета. Возле двери Хорш внезапно выпрямился во весь рост и противным, хриплым голосом заорал:

– Но ведь девчонка действительно моя! Отдайте мне девчонку!

Потом он исчез.

Несколько отдышавшись, Альберт вернулся к отцу. Профессор полулежал в неудобной позе, с закрытыми глазами.

Альберт схватил его руки. Они были совершенно холодные.

Через месяц после смерти отца Альберт докладывал на ученом совете о результатах своей работы. Они были неутешительны.

– Каковы ваши дальнейшие планы? – спросил в конце доклада профессор Биркгофф.

Альберт пожал плечами. Кроме методики, которую ему в наследство оставил отец, он ничего другого придумать не мог. Совершенно очевидно, он не проявлял никаких выдающихся талантов в исследовательской работе, потому что доктор Сеат, сухонький сгорбленный старичок, прошамкал:

– Группа нуждается в хорошем консультанте.

– Кого бы вы предложили, доктор?

– Кого-нибудь из старых учеников профессора Олфри… Ну, например, я помню, был такой талантливый юноша… Позабыл его фамилию… что-то вроде Хирш, Хурш…

– Хорш! – крикнул Альберт.

– Да, да. Именно он. Очень был талантливый человек. Вот найти бы его…

Альберт сжался, как пружина. А доктор Сеат продолжал:

– Я помдю, еще в то время, когда только началась расшифровка генетического кода, он сделал несколько блестящих открытий. Ну, например, вот это… Обратная связь между концентрацией РНК в ядре клетки и концентрацией аминокислот в цитоплазме… И еще он вместе с профессором Олфри научился писать генетическое сообщение… Очень талантливый ученый. Только неизвестно, где он сейчас находится…

Не дожидаясь окончания заседания ученого совета, Альберт побежал домой. Он решил поехать к Хоршу и в разговоре с ним выяснить, какое он имеет отношение к нему и Миджее, в чем состояли его разногласия с отцом и вообще, что это за человек. Да в конце концов он готов был принести свои извинения этому неприятному типу за вспышку…

Альберт вошел в столовую.

– Где Миджея? – спросил он экономку.

– Наверное, в парке. Она с утра ушла в парк.

Он прошел по дорожкам парка в надежде найти девушку где-нибудь в укромном уголке с книжкой в руках. Но Миджеи нигде не было. Он несколько раз окликал ее по имени. Вдруг в одном углу, там, где каменная изгородь проломлена, он увидел на скамейке что-то белое. Подойдя ближе, он обнаружил, что это был томик Байрона. И тогда его взгляд упал на кусты перед отверстием в изгороди. Они были измяты, поломаны, как будто по ним тащили что-то тяжелое. Он бросился туда, добрался до отверстия в кирпичной стене и здесь обнаружил голубую ленту, которой Миджея повязывала волосы.

Первая его мысль была заявить в полицию. Но при воспоминании о Хорше в его душе шевельнулось страшное подозрение.

Вывести машину из гаража было делом одной минуты, и вот он уже мчится на север в Кабле. Почему он поехал в Кабле? Да ведь там раньше жила Миджея. Именно там ее навещал Хорш…

Полтора часа пути пролетели совершенно незаметно. В памяти пронеслась картина первой встречи с Миджеей, затем беседа о Хорше, встреча с ним. Странно, что отец никогда ничего ему не говорил о своем самом талантливом ученике и сотруднике.

Только теперь Альберт понял, что отец многого не говорил ему. Более того, он упорно скрывал от сына что-то самое главное в жизни и в его научной работе. И это главное таинственным образом переплелось с Хоршем и с исчезнувшей Миджеей. Зачем Хоршу нужна Миджея? О каком «единственно правильном пути» они спорили в день смерти отца?..

Альберт въехал в небольшой городок или селение, которое, как гласила дорожная надпись, называлось Кабле. Оно было совершенно пустынно, будто здесь все вымерли, и он долго не мог найти ни одной живой души, чтобы узнать, где находится дом родителей Миджеи.

Он подвел автомобиль к воротам и вошел в миниатюрный дворик небольшой католической церкви из красного кирпича. Уже спускались сумерки, и из окон струился трепетный оранжевый свет. Альберта встретил немолодой толстоватый священник, который до этого, по-видимому, занимался уборкой, потому что полы его сутаны были заправлены за пояс.

– Чем могу служить, молодой человек?

– Я бы хотел узнать у вас, где здесь, в Кабле, находится дом Шаули. У них есть дочь, девочка, по имени Миджея.

– Миджея? – переспросил священник с ноткой удивления в голосе.

– Да.

Помешкав минуту, он сказал:

– Лучше войдемте в дом…

Они прошли по темной галерее, обошли алтарь и оказались в крохотной комнатушке, где горела керосиновая лампа.

– Так, значит, вы интересуетесь девушкой, по имени Миджея? – спросил священник.

– Да, и ее родителями.

– Гм, странно. А разрешите узнать, кто вы ей будете?

– Дальний родственник.

– Совсем странно.

– Почему?

– Дело в том, что родителей у девушки нет. То есть, конечно, есть, но они неизвестны. Она подкидыш.

– Что? – воскликнул Альберт. – Но она сама мне говорила, что у нее есть отец и мать, и что они недавно уехали в Австралию, и что…

– Увы, – произнес священник, – это не так. Девушка, конечно, считает, что мадам Шаули и господин Шаули – это ее мать и отец. В действительности привезли сюда ее новорожденным младенцем два каких-то молодых господина и отдали на воспитание вышеупомянутой супружеской паре… Это, если мне память не изменяет, было лет шестнадцать назад. Я хорошо помню день, когда по поселку разнесся слух, что у четы Шаули появился ребенок. Я поспешил к ним, чтобы совершить обряд крещения, но…

– Что «но»?

– Присутствовавший в доме чужой господин сказал, что девочка в этом не нуждается. Для меня это было страшной неожиданностью. Я спросил его: «Почему?» И он мне тогда ответил… Да, припомнил. Он сказал: «Крестят тех, кто от бога. А она от человека». Я до сих пор не понимаю, что он имел в виду.

– Все мы от человека, – хрипло произнес Альберт.

– Вот именно. А человек – от бога. Но девочку так и не крестили.

– И долго жила Миджея в семье Шаули?

– Шесть месяцев назад за ней приехал какой-то важный господин и увез…

– И больше она здесь не появлялась?

– Нет.

– А семья Шаули живет здесь?

– Нет. Они уехали в Австралию. Говорят, на деньги, полученные ими за воспитание девочки.

«Тупик», – подумал Альберт. Оставался еще один вопрос.

– Скажите, вы не знали господина Хорша?

– Будь он проклят.

– Значит, вы знаете его?

– А как же! Именно он и запретил крестить ребенка.

– Скажите, где он живет?

– Недалеко отсюда, в Сэндике, в лесном поместье.

Через несколько минут машина Альберта ковыляла по скверной дороге в Сэндике. Было очень темно, и моросил дождь.

Поместье Хорша – это огромное мрачное двухэтажное кирпичное здание в старинном стиле, огороженное полуразрушенной металлической оградой.

Автомобиль остановился среди деревьев, напротив ворот усадьбы. Альберт вошел во двор, прошел тропинку, выложенную камнем, и приблизился к двери особняка. Вокруг царила мертвая тишина, ни в одном окне не было видно света.

Он нажал кнопку звонка. Никто не ответил, он нажал еще раз, еще, а затем стал звонить непрерывно.

Ясно, в помещении никого не было. Дверь была заперта, и Альберт начал медленно обходить дом, глядя на высоте окна.

Над дверью черного хода нависала крыша, и над ней чернело небольшое овальное окно.

Альберт вернулся к автомобилю, взял электрический фонарь, отвертку и затем без всякого труда влез на крышу веранды. Окно оказалось закрытым. Он поддел раму отверткой, сорвал петлю и проник внутрь.


Альберт оказался в библиотеке. Здесь пахло книжными переплетами, старой бумагой и формалином. Потом он заметил, что запах формалина наполнял все здание.

Откровенно говоря, он не очень ясно отдавал себе отчет в том, почему так бесцеремонно забрался в дом Хорша. В доме. никого не было, и Альберта можно было обвинить в чем угодно. На случай, если внезапно появится Хорш, у него в голове были готовы многочисленные оправдательные мотивы, один другого хуже…

Библиотека была огромная. Забитые книгами стеллажи поднимались до самого потолка. В разных местах беспорядочно лежали груды книг, для которых, по-видимому, места на полках уже не хватало Он наугад осветил одну из полок и нашел подборку журналов «Биофизика» за несколько лет. На другой полке оказались книги по математической теории информации, ниже – книги по кибернетике.

На полу валялись старые учебники, монографии, сборники статей по физике, химии, теории чисел, топологии. Казалось, хозяин библиотеки интересовался буквально всем на свете.

Из библиотеки дверь вела в небольшой коридор.

По узкой скрипучей лестнице Альберт спустился на первый этаж в крохотный холл перед входной дверью. Здесь стояли узкий обитый кожей диванчик и зеркало в углу. Три двери – две справа и одна слева. Правая дверь вела на кухню. Она находилась прямо против столовой. Вторая дверь, справа, оказалась запертой. Альберт сделал несколько шагов назад, разогнался и изо всех сил ударил плечом в дверь. Она распахнулась с резким треском, и он влетел в просторный зал. Луч фонаря запрыгал по заполнявшим его предметам, и он без труда понял, что это лаборатория. Но какая! Оборудование лаборатории с ее ультрацентрифугами, электронным микроскопом, хромотографическими колоннами, измерительными приборами – все это было лучше, доброкачественнее, чем в институте. Некоторое время он ходил по залу, мечтая о тех интересных работах, которые можно поставить в такой лаборатории. На столе возле окна он обнаружил миниатюрную протонную пушку, подобную той, которую он заказал для своих генетических работ. Его прибор по сравнению с этим показался ему скелетом допотопного животного.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю