Текст книги "Маргара, или Расстреляйте меня на рассвете"

Автор книги: Анатолий Азольский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Чтоб смог он толкаться подолгу в простом и надежном обществе, возил я его несколько раз на Дорогомиловку, рядом с “Киевской”, через это метро пролегал мой путь в МЭИ, где я учился. И площадь знал хорошо, и окрестности, и уж как свой карман ту часть Дорогомиловки, что от кафе “Хрустальное” до углового на набережной дома с магазином “Союзпечать”, где всегда продавали журналы по дешевке и где обменивались марками. Ближе к дому этому располагались беленькие двухэтажные строения; две арки, два магазинчика, один из которых получил всенародное признание, только в нем задолго до одиннадцати утра безумно смелые продавщицы одной рукой принимали купюры, а другой протягивали страждущим бутылки. Вторая точка общепита славилась не менее, здесь запросто могли заломить руки и вызвать участкового. Яша не скрывал восхищения, наблюдая за продавщицами; с одного взгляда эти девы определяли не только кредитоспособность клиента (цена водки произвольная), но и возможную принадлежность его к милиции. Что-то родное и милое напоминали ему мизансцены эти – то ли встречи подпольщиков на публике, куда могли затесаться агенты гестапо, то ли приход на проваленную явку… А уж превращение трех незнакомых выпивох в боевую единицу, вооруженную бутылкой водки, – тут уж мое воображение пасовало, не находило аналогов, а Яша преисполнялся уважением к алкашам, которые средь бела дня и чуть ли не на виду милиции мгновенно распивали бутылку и растворялись в толпе, чтоб уже в другом месте собраться и поговорить “за жизнь”. Он, Яша, город видел своими глазами, и я не мог переубедить его, доказать, что москвичи – народ вежливый и народу этому привычно указывать иногородним, как добраться до такой-то улицы. Нет, возражал Яша: москвич потому подробно и точно излагает приезжему, как и куда тому ехать, что догадывается – неспроста к нему обратился человек этот, у человека есть свои причины не спрашивать милицию. Там, у Киевского вокзала, длинным рядом выстроились автоматы с газировкой, бросишь в прорезь три копейки – и стакан наполнится пузырящейся водой с сиропом. Выпьешь, обмоешь стакан, поставишь его на прежнее место – и уходи. Никаких чудес, но Яшу восхищала сущая чепуха: никто стакана не уносил! Стакан был общим, всенародным, и духу у меня не хватало растолковать Яше: да стакан сторожат алкаши, им же из него на троих пить надо!

В эти-то прощальные дни, когда между нами витало взаимное понимание, понял я, какая судьба ожидает Яшу. Судьба горькая, опасная, на краю могилы будет плясать он, и не его волей судьба эта им выбирается. Не он ее решает. Но и принуждения нет. Все так складывается, как складывается. Судьба есть судьба, она как смерть и как рождение, ее не предугадаешь, она – возможность, незаметно переходящая в реальность, но так и не становящаяся ею. Жизнь Яши станет театром, где за фальшивую интонацию в реплике могут расстрелять.

Короче: Яша в скором времени уходил на Запад, к отцу, к его миллионам – и настаивала на таком исходе разведка его страны.

Понял я судьбу, будущее Яши – и упрятал знание в самый глубокий подвал памяти.

И в подвале памяти этой обосновалась заодно столовая одного райкома КПСС, куда мы, оголодавшие, попали однажды. В самом Яше и в повадках моих было нечто, внушавшее уважение стражам порядка, милиционер пустил нас в столовую, более того, мы еще бутылку водки с собой принесли и распили ее под любопытными взорами официанток. Выпили – и пошли в баню выпаривать из себя хмель. Стегались вениками в Сандунах, отдали себя татарам, они поскребли нас, другие нацменьшинства подали свежевымытые и выглаженные рубашки. Пиво принес пространщик, раздался трубный голос его: “Очередной!” И слово это мы обмозговали, и не менее значительное слово “пространщик”. Шесть вечера было, когда вышли на Неглинную. Никуда уже не хотелось идти, и пить не хотелось, но все-таки взяли кое-что с собой и поехали на Беговую, и – о, радость! – сестры вернулись на сутки раньше, отец же оттуда, из Ленинграда, сиганул на самолете в Казань. Когда Яша и Аня увидели друг друга, у них обоих ноги ослабели, Яшина рука шарила в пустоте, ища опору. Аня заплакала, а ее любимый сел в прихожей на пол и не двигался.

Что-то должно было случиться, молния прочертит сейчас небо и вонзится в квартиру, гром небесный последует… Но тишина, только вздрагивающие плечи Ани, лицо, уткнувшееся в ладошки. “Расстреляйте меня на рассвете!” – сквозь слезы рассмеялась она.

Что-то должно было свершиться!

И свершилось.

Взгляд Маргары был пронзительным и жгучим.

– Да помолчи ты! – прошипела она мне. Обняла сестру, поцеловала ее. Привставшего Яшу – тоже. Дернула меня за рукав. Мы еще не закрыли за собой дверь, а Яша и Аня обнялись и слились. Что-то тихо, очень тихо произнесла Маргара. Я не понял, не расслышал. Кабина лифта опускалась. Куда рвется Маргара – да наплевать мне было. Я-то сейчас же на трамвай и к электричке.

– Постой, – сказала она. Показала спину, щелкнула сумочкой, что-то сделала, повернулась – и впервые за три недели знакомства я увидел ее губы накрашенными. Вошла в кабину телефона-автомата. Поманила меня, а затем и втянула вовнутрь. Накрутила номер. Монета провалилась. В трубке послышался женский голос, но не сразу понял я, что разговор идет обо мне.

– … пристал как банный лист, давай и давай, наш институтский донжуан… хуже, казанова, сама знаешь, есть такие в каждом НИИ, перепрыгивают с одной на другую – и все довольны, никто не жалуется… Что? А то, что не хочу я с ним! Обещала, согласилась, а сейчас… Короче – выручай. Как? Да забери его себе до утра!.. Что? Ты – замужем? Вот уж не знала… Что – говорила? Не помню… Ну, извини.

Я был вытолкнут из кабины и послушно шел рядом с Маргарой, держа в руке ее сумочку, из которой она выгребла всю мелочь. Перешли на другую сторону Ленинградского проспекта и там нашли телефон. Еще одной школьной подруге предлагался товар, скромный мальчик, краснеющий при каждом нецензурном слове, тихоня и умница, коллектив в нем души не чает, а мальчику послезавтра предстоит первая брачная ночь, ничегошеньки он не знает и не понимает, что и как ему делать с возлюбленной, так не пора ли научить его этому ремеслу? Сама она, Маргара хохотнула, на меня в упор глядя, не может, поскольку, веришь не веришь, целочка, никогда не была в подобных ситуациях, бережет себя для истинно любимого человека…

Мы шли к Нижней Масловке, заходя в каждый автомат – четвертый, пятый, шестой… Иногда не слышалось щелчка опускаемой монеты, но Маргара говорила – в пустоту, с воображаемой абоненткой, так и не поднявшей трубку. Седьмой, восьмой автомат… Уже сорок минут продолжался спектакль, в котором мне отводилась одна из главных ролей, но ни единого слова я еще не вымолвил, потому что догадывался, куда неумолимо ведет меня Маргарита, своим существующим или вымышленным подругам подавая меня садистом, похотливым павианом, развратным сынком всесильного министра – да, неистощимой фантазией обладала она. Я обзывался словечками, от каких мужчины в лабораториях НИИ обычно краснеют. Но и себя не щадила, распутной девкой прикидывалась, которой приспичило вдруг.

А вела она меня к дому, где жила любовница отца, с ней тот сошелся после смерти жены, и гражданочка эта была уже как бы в их семье, тоже ездила в Ленинград хоронить, осталась там на какое-то время, ключи же, они позвякивали в сумочке, передала Маргарите – цветы поливать и так далее. Туда вели меня, на Масловку, там мне поставят жесткое условие, засидевшаяся в девках старшая сестра должна этой ночью восстановить старинный русский обычай, нарушенный непредвиденными обстоятельствами, и превратиться из старой девы в женщину. Расчет примитивный, на том основанный, что я еще не научился врать по-крупному и отвертеться от загса не сумею, Маргара мобилизует всю общественность и втащит меня в женитьбу.

План вроде бы правильный, на успех обреченный, но за ту неделю, что мы с Яшей куролесили по Москве, я сильно изменился, я почувствовал чужую судьбу, на меня дыхнуло другой жизнью, я повзрослел, мне уши царапала всякая ложь. А может, потому я стал таким черствым и трезвым, что спорхнула с меня любовь и Маргарита как бы ушла в прошлое?

Видел, слышал, кожей понимал всю дурь ее телефонного трезвона – и жалел, потому что на улице, на виду у прохожих Маргарита как бы раздевалась догола – чтоб застыдиться и поднять сброшенную одежду; она, девушка, делалась женщиной еще до вскрика, в теле своем не ощутив мужчины.

Вдруг она обмякла и заплакала, что меня ничуть не тронуло.

Мне такая жена не нужна – вот что решил я! Я вообще не намерен жениться в ближайшие три-четыре года, а уж на Маргаре тем более, потому что она оскорбляла меня; что она врушка – это я давно понял, но нынешнее бесстыдство выпирало из всех границ девичьего пустозвонства.

В десятой кабине она выдала перл.

– Машенька, ты?.. Да, я. Как живешь-то?.. (Долгая пауза, я курил, приоткрыв дверцу кабины.) Да как тебе сказать… По рукам пошла, скурвилась. Вот сейчас говорю с тобой по телефону из автомата, а хахаль мой юбку уже задирает, и я не против, но тесно в кабине, мне привычней ноги на плечи закидывать… Так как у тебя – жилплощадь позволяет?

Жилплощадь позволяла, но к Маше, понятно, ехать Маргара не собиралась и звонила-то она у самого подъезда того дома, к какому меня вела. Что последует дальше – понятно, переспать с партгрупоргом не откажусь, но на большее, милая, не рассчитывай.

Сумка у меня отобрана, ключи уже гремели, второй этаж, дверь подалась и закрылась.

– На колени! – приказала Маргара, начав процедуру раздевания. Злым и визгливым был ее голос. – На колени!

Я стоял и не двигался. Я вспоминал объяснение в любви под луной, позор свой и радовался: сейчас занавес опустится, это тебе, дражайшая Марго, не водевиль, не “Сто четыре страницы про любовь” в театре.

– Поклянись: если Анна забеременеет – ты признаешь себя отцом ее ребенка!

Колени мои надломились, я рухнул на пол и припал к твердому и холодному животику Маргариты. И поклялся – чувствуя себя последним извергом за то, что так дурно думал о ней.

– Громче! Громче произноси свое имя, отчество и фамилию! Я, такой-то и такой-то, обязуюсь ребенка, если его родит Аня, признать своим, и где бы ни спрашивали меня, отец ли я этого ребенка, кто бы ни задавал этот вопрос – отвечать буду “Да!” Со своей стороны твердо обещаю: никаких алиментов с тебя мы не потребуем, в свидетельство о рождении впишем – и можешь проваливать! Про Беговую забудь.

“Еще раз про любовь” крутилось на экранах, к сцене приближались разные “Странности любви”, а в квартире на Масловке никакой любви, конечно, и в помине не было – той любви, о которой мечталось; сама Маргара на скамейке под луной вытряхнула ее из меня, потому ни одного ласкового словечка не досталось ей, хотя дрожащая плоть в изнеженности и пыталась шепотом вымолвить что-то. Не любовь, а совокупность совокуплений. Дикие мысли вторгаются в голову, когда рядом труп, освежеванная туша или раскинутая сном по простыне голая инженерша, способная превращаться в обнаженную женщину. И среди этих мыслей такая: не ввергнись я в сумасбродство мгновенно вспыхнувшей и ослепившей меня краткосрочной любви к Маргарите, то постиг бы – с одного взгляда, там, при первой встрече у “Темпа”, – что если и пылать страстью, если и сгорать в пламени ее, то только с именем Ани.

Более двух суток пробыли мы на Масловке, питаясь консервами. Ранним воскресным утром прибрались в квартире, Маргара напихала в сумку простыни и наволочки. На Беговую не звонили, зная, что Яша сейчас уже в электричке, спешит в Солнечногорск. Посидели на дорожку и быстро пошли к проспекту. На ходу вскочили в трамвай. Было в Маргарите какое-то очарование, следы пятидесяти с чем-то часов, проведенных небезгрешно: подсушилось тело ее, глаза, кажется, цвет изменили, губы припухли. Спросил, когда вернется из Ленинграда хозяйка квартиры на Масловке, и если та задерживается, то…

Ответила она так:

– Завтра напиши заявление о переходе в 9-й отдел, там тебе дадут старшего инженера, обещаю, договорюсь… Тогда и приходи на Беговую.

И о самом существенном хотелось спросить: “А что, если и ты…”

Не спросил, ибо “если” не могло быть. Никак не могло быть! Маргарита не имела права забеременеть в один, возможно, день с Аней. И давая коленопреклоненную клятву, догадывался: на многие беды обрекал я сестер и себя – так угрожающе и чудно сплелась жизнь моя и ночи эти с их судьбами, с бытием многих людей.

Выспался, включил вечером телевизор – увидел кремлевский зал, прием в честь выпускников военных академий, и камера скользнула по Яше: в руке бокал, провозглашен тост за незыблемость границ социализма и мощь стран Варшавского договора. Кое-кто из офицеров с дамами, рядом с Яшей – никого. И Аня, конечно, смотрит сейчас на него, прощаясь с ним, кляня судьбу, которая всякий раз разлучает ее с возлюбленным.

Яша в этот же день отбывал к месту службы, в свою страну, это я знал точно, и тем же вечером зазвонил телефон, говорил Яша, несколько слов всего; он через полтора часа улетал к себе, он прощался со мной, он не назвал сестру Маргариты по имени, но речь-то шла о ней, и слова его я запомнил, только мне понятное обещание: “Я тоже по пятнадцатым числам буду в Некрасовской…”

В 9-й отдел я не перевелся, не хотел подчиняться Маргаре. Я вспоминал и вспоминал дни и ночи Масловки. Как-то под утро откинул там я одеяльце, кончиком пальца водил по губам и щекам спящей Маргариты, нежно притрагивался к выступу ключицы, обводил полусферы, не поднимаясь на вершины их, и терзал себя вопросами: неужто ради этих вот, всегда укрытых бюстгальтером грудей, можно влюбиться в женщину? Ямочка на животе, похожая на нору для улитки, – способна свести мужчину с ума? Коричневая пирамидка паха – забросит мужика в пропасть безумия? Эти полные, уже бабьи бедра – так уж неповторимы они и могут принадлежать одной, только одной женщине? Права ли была жестокая Маргара, учиняя мне допрос на скамейке под Луной? Никакая миленькая частность не заменит той неопределенности, ради которой пролепетались мною на кухне возвышенные слова любви. Так что же такое – вечное чувство это? И безобразный пупок, будто природою недосверленный, и свисающие крупными каплями груди, и редкие ресницы, и бедра, и пушок – все эти мелочи, ничего сейчас, в эту вот секунду, не значащие, через минуту-другую станут притягательными и особенными, как только мозг погонит мою кровь к ногам, и тогда брезгливость преобразится в умиленность, благодарные поцелуи осыплют пупок и каждый бугорок позвоночника. Мужской инстинкт становился творцом, мои, собственные желания делали мир осмысленным, и жить надо, подчиняясь только себе, а уж кто ты такой, кем или чем подсказывается тебе, что есть добро, а что зло, – да не надо думать! Только себе надо верить!

А не Маргаре, которая так и не поняла: мужчина, две ночи с нею пробывший, имеет исключительное, безусловное право на третью.

Изредка сталкивался я с нею в столовой, на Беговую не звонил, а через пять месяцев произошел дикий случай: там, в ЛТИ, Маргара вдруг накинулась на меня, она тыкала пальцем в мою физиономию, разражаясь проклятьями, она визжала, заглушая рев вытяжной вентиляции, она рыдала, и ударным номером ее представления была пощечина – мне, мертво молчавшему, влепленная. Героиня убежала со сцены, а толпа статистов, то есть десять-двенадцать инженеров, гневно зашумела, поскольку сольное выступление Маргары сводилось к обвинению меня в тягчайшем преступлении: я совратил ее невинную младшую сестру; мерзавец, мол, добился своего – и тут же в кусты. Весь в стыду, убрался я вон, забыв свой модуль, а по институту пошла гулять молва о том, как я, охмурив Аню и нагло сорвав “цветы удовольствия”, подло бросил ее.

Значит, забеременела Аня и скрывать беременность уже не могла. Я пожелал ей, мысленно, разумеется, счастливого ношения плода и счастливого разрешения от бремени, что по срокам должно произойти в апреле следующего года.

И уволился, работать рядом с Маргарой стало невмоготу. Надо бы потерпеть, институт все же давал мне койку под крышей общежития, но – уволился. Барахло мое уместилось в одном чемодане и просторной сумке с голубым костюмом да с книгами от Ани. Устроился в НИИ поскромнее, где, к счастью, ЛТИ не было, и никто в этом институте не хотел знать о моем прошлом. Тихо работал. Молчаливым стал. Жил где придется, то комнату снимал, то мать разрешала спать на кухне. Что-то со мной случилось, никуда не тянуло и ни с кем не хотелось поговорить о погоде хотя бы. Однажды, при очередном переезде, решил облегчить свою поклажу, стал читать, перед выбросом на помойку, Анины книги из библиотеки Главного разведуправления при Генштабе. Воениздат МО СССР, “для служебного пользования”, штамп о сем поставлен уже в ГРУ, с ним рядом другой штамп: “Подлежат списанию, акт №…” Догадался, почему уничтожили эту шпионскую серию: начальство ГРУ не хотело признавать, что на сей писанине готовились их кадры. Правда, попадались веселенькие книжицы. А. Веспа “Тайный агент Японии”, год издания 1936-й, проникновение в среду белоэмигрантов, Харбин, конец 20-х годов; генерал Коробов, постоянный председатель или секретарь-казначей какого-либо русского общества, неизменно восседал за столами с обильной закуской. Его авторитет в этой области был настолько велик, что когда русские судили о его политическом лице (“Фашист”? “Монархист”?), то все они сходились на одном: он – “закусист”; не пропускал ни одного банкета, кто бы ни были его организаторы.

Остальные книги – о Западной Европе, о нравах и ремесле агентуры, и я вынес горькое впечатление о величии той швали, что бегала по континентам, вынюхивая и выспрашивая: они – талантливые артисты и мошенники! Они – ряженые, балаганные шуты и притворы, базарные прохиндеи, мнящие себя властителями мира. Но были среди них и канатоходцы, исполнявшие смертельные номера без шеста, и только великое чувство (они о нем помалкивали), как бы заслонявшее пупок и бедра и обращенное к чему-то высшему, помогало им держаться над бездной. Страх, наконец, обострял в них проницательность и решимость, но, как только человек оказывался вне опасности, он начинал сочинять о себе небылицы, привирать, и сколько же лжи было в этих книжицах, сколько… Да, не зря Яша так противился уходу на Запад.

Залпом прочитал я все книги от Ани, во мне звучала ее бравада: “Расстреляйте меня на рассвете!” Считал по месяцам – когда, когда запищит младенец, и тогда я с хриплой зевотцой оповещу: “А кстати, у меня сын родился…” Нет, не оповещу, нельзя врать, лишь в крайнем случае, если в лоб спросят “инстанции”.

На Беговую не звонил, как ни хотелось, да и незачем было звонить: Маргара стольких врагов наплодила, что один из парней ее лаборатории изредка позванивал мне на работу, между охами и ахами доносил о последних злодействах своей начальницы. И позвонил за месяц до назначенного природою срока, в марте; парень уверовал в святую ложь Маргары, тревога и неловкость искажали его голос, но смысл угрожающе понятен: Ане грозят преждевременные роды с тяжелым исходом, организм ее отравлен чем-то.

Пулей пролетел я через проходную. Уже стемнело. Только в такси я сообразил: денег-то у меня – с гулькин нос. Справочное бюро роддома выдало: да, такая больная есть, в патологии, состояние средней тяжести, а вы кто ей приходитесь, будьте добры, подождите врача…

Безутешные папаши толкались в холле, один, самый догадливый, пришел со спальным мешком и разлегся на сдвоенных креслах. То ли мамаши рожениц, то ли бабушки сбились в кучку. О законности происхождения младенцев речи не заводили, кто-то с некоторой даже гордостью оповестил: дочке “влындил” один пройдоха, сейчас вот родит, и будет ребенок безотцовщиной, что, однако, его и жену не очень-то волнует, потому что, во-первых, все-таки свой, родной младенец, а во-вторых, пройдоха-то – поэт, член Союза писателей, а поэтам позволено бегать по девкам.

Вдруг из окошка справочной высунулась, как из люка боевой машины, бабья физиономия и возгласила: “Малашкин! Кто Малашкин!.. Мальчик, мальчик!” Хором стали поздравлять папашу, но не все, отдельной группой стояли – тут уж не ошибешься – сослуживцы Ани и Маргарита. Они смотрели на меня – кто с жутким презрением, кто сострадательно, а одна девица даже подмигнула. Я отвернулся, меня поразили истощенные глаза Маргариты.

Врач появился, безошибочно определил, кто я, повел в угол, глаза его блуждали, с потолка перебегая на мой лоб. Дела плохи, сказал он тоном, не предвещавшим ничего доброго; дела очень плохи, плод из утробы будет извлечен хирургически, однако процесс интоксикации организма матери уже не остановить; ее, однако, удастся спасти, если кто-либо достанет одно чрезвычайно редкое и нераспространенное в СССР лекарство.

Тут его прервали, позвали к телефону, он вернулся быстро, был мрачен. Положение матери ухудшилось, лекарство требуется, то самое, его искала сестра роженицы и сослуживцы, но не нашли, добывать придется мне, потому что я мужчина, отец, и обязан привезти это лекарство ему, сюда, не позднее завтрашнего полудня. Где-то его можно купить с рук.

Запомнить название препарата я уже не мог, я и говорить связно разучился; на полоске бумаги врач написал название. Рядом оказалась Маргара, сказала, что еще раз попытается достать ампулы. Я ее уже не слушал. Выбежал. На улице мела метель, денег наскреб только на такси до дома, там я попытался штурмом взять родителей, воззвать их к совести, пусть позвонят друзьям, коих немереное количество, пусть найдут лекарство, обязательно – или дадут мне деньги, я пущусь во все тяжкие, но куплю препарат, есть же черный рынок, черт вас обоих возьми!.. Младший брат бурно радовался моему унижению, младшая сестра, уже с пузом, сочувствовала, догадываясь о сути препарата, но родители остервенели, тоже, видимо, догадываясь, что не в терапию и не в хирургию повезу я коробку с ампулами; ума хватило промолчать о младенце, иначе мать, точная копия повзрослевшей Маргары, с грязью смешала бы меня.

Я ушел, на ночь глядя в кармане унося флакон заграничных духов. Полгода назад, приглашенный на день рождения одной мало мне знакомой особы, я, пьяненький, купил духи около комиссионки, у какого-то забулдыги, ничего лучшего в голову мне не пришло; пахла коробочка с флаконом восхитительно, ее и преподнес я, сдуру и спьяну намолотил в уши особы духовитые словечки, а после танцев даже полапал ее. Судя по напиткам и закускам, семья особы жила на широкую ногу, что мне почему-то не нравилось; еще до завершения пьянки я потихоньку оделся и шмыгнул за дверь, удивляясь себе: ну зачем приперся сюда, на что истратил премию… А особа догнала меня на остановке, потянула за рукав:

– Кто тебя надоумил приносить нам эту “Шанель”? На что намекнул? Да нет у нас никакой связи с заграницей! Наш дом, понимать надо, в кремлевском жилсекторе!

Объясняться с ней я не пожелал, забыл о ней, и как раньше не знал, зачем потащился на семейный праздник, так и не понимал сейчас, к чему прихватил я из дома флакончик, который ну никак не мог нигде обменяться на лекарство.

И тем не менее я нес его с собой, в неизвестность. Метель охладила меня, но кармашек пиджака обжигал, в кармашке лежала бумажка с названием препарата. Почти полночь, двенадцать часов осталась до смертельного для Ани момента, и куда идти ночью, к кому – неведомо. Звонил одному, другому, третьему… Мелькнула надежда: а может, Маргарита уже подлетела к роддому с ампулами и мне незачем уже бросаться из угла в угол в тесной и злобной Москве?

Но позвонил в больницу – нет, ни с чем вернулась Маргарита, нигде не нашла препарата. А я стоял на Кутузовском проспекте, спиной к ветру, у панорамы “Бородинская битва”, неотрывно смотря на тот дом, куда сунулся полгода назад на день рождения, откуда смылся. Улица 1812 года, пересечение с Кутузовским проспектом, рядом Триумфальная арка; судьба совершила, как планета Земля, круговращение, день, правда, не совпал, но я нажимал уже кнопку лифта, поднимаясь на этаж, к той семейке, что жила на широкую ногу, и, по абсолютно наивной и абсолютно глупой мысли моей, могла дать мне упаковку с двенадцатью ампулами. Лифт скрипел, поднимая меня, доподлинно знающего, что никакого лекарства здесь я не получу, что, возможно, сейчас будет вызвана милиция или разъяренная семейка поколотит меня.

Все могло быть – но надо терпеть, проходить через все мытарства поисков, потому что чем отчаянней они, чем глупее, тем благополучнее будет исход. Без терний путь к звездам немыслим.

Они заснули уже, и разбуженный хозяин никак через дверь не мог понять, кто к ним рвется посреди ночи. Я назвал наконец имя его дочери, наступило молчание, меня впустили, лицо появившейся девушки, той самой особы, страдало, мамаша взметала брови, что-то соображая. И лишь глава семейства радовался чему-то.

– Так… – покачивался он на острых носках узорчатых туфель. – Та-ак!.. Позволительно спросить, молодой человек, почему это вы полгода к нам не ходили, а этой ночью пожаловали вдруг? Что случилось, мой дорогой сопляк? Кто дал наводку?

Растрепанная особа в халатике разрыдалась, а мамаша пришла к смехотворному выводу, расплылась в радостной догадке и приказала:

– Николай, звони в милицию!

Никто не гнался за мной, никто не дернул, как некогда, за рукав на остановке, да и автобусы уже не ходили, пешком одолел я весь проспект и добрался до Киевского вокзала. В зале ожидания нашлось на скамье свободное место, нескольких минут сна хватило, чтоб понять: я тронулся умом в отчаянии, я свихнулся, мне нужен покой и горячий чай; я представил, в какие мучительные раздумья погрузится эта семейка, разгадывая шарады и ребусы ночного визита.

Все-таки поспал. И около девяти утра бы в торгпредстве страны, делавшей ампулы. Просторный холл, за спиной администраторши висит доска с ключами, обхождение западное, с улыбочками, бумажка с названием лекарства изучена, вызван представитель фирмы, он и появился. Высок, худ, прекрасно, не хуже моего голубого, сшитый костюм, любезное наклонение головы вправо, потом налево – на тот случай, если кто-либо из сидящих в креслах знаком… Протянута рука, предложено сесть, полоска бумаги принята и возвращена. Сказано: да, такой препарат есть, но он проходит клинические испытания. “Есть конкретная больная? Кесарево сечение или преждевременные роды?.. Ах, так… Приношу соболезнования… Опытные образцы существуют, однако… Нет, невозможно. Но если существуют некоторые преференции, то…”

Тут-то и дошло до меня: отец ребенка – гражданин той страны, где испытывается лекарство и, возможно, живет Яша рядом с клиникой.

– Да, преференции, как вы говорите, существуют…

– Какие?

“Расстреляйте меня на рассвете!..” – так хотелось сказать. Но не сказал, конечно. Противен стал этот холл, этот тип. Поднялся и пошел.

А тип – догнал. Взял за руку, повел к тому же столу. Посадил. Исчез. Вернулся с коробочкой, “Инъекции через каждый час!” – услышал я и устремился к выходу. Денег на такси уже не было, шофер оказался умнее меня и всего кремлевского жилсектора, взял вместо денег духи. Вылетел врач из лифта, схватил коробочку, скрылся. Я заснул в кресле, вспомнив со страхом, что еще в представительстве, когда получил ампулы, понял: везение кончилось, благоволение судьбы исчерпано. Поднял голову – Маргара в упор смотрела на меня. По виду понял: Аня выжила и живет. И еще понял: она меня почему-то возненавидела. А от врача узнал: младенец, им был мальчик, доживает последние часы своей стремительно короткой жизни.

Мы дождались его кончины, похоронить не дали, трупик увезли в морозовскую больницу. Разделенные двадцатью метрами холла, сидели мы, я и Маргара, не зная, что делать в жизни, которая и для нас прекратилась.

В слезах вышел из больницы, так жалко стало Аню, Яшу, мальчишечку! Долго добирался до дома, спал, что-то ел. Пошел на работу, чтобы прочитать приказ о моем увольнении за прогул. Неудивительно: чем никчемнее планы НИИ, тем устрашающе строже их режимы.

Статья 47-я, два пункта, заодно и пьянку приписали мне. Не скоро примут меня на работу, и какая она будет?

Пить я стал. Опускался – медленно и верно. Что-то надломилось во мне, будто эмиссия в лампе пропала. Снял комнату у одной старушки, угол, чтоб уж быть точнее. Чем-то занимался днем, к старушке притаскивался поздно, всегда имея в кармане четвертинку на утреннее опохмеление. Однажды, совсем оголодав, завалился к старшей сестре, она позвала к столу, были щи, “ты завтра приходи, суп сделаю…” Родня все же. Как-то забежал к родителям. Они глухо молчали, будто кто-то умер, брат смотрел напуганно, сестра злорадствовала, как баба-яга, потому что прописанный в квартире муженек переметнулся к другой. А я посмеивался: обстоятельства изменились, теперь на мне держалось благополучие семьи. Женись я, пропишись у жены – и рухнут все планы их, утратят силу бумаги с квадратными метрами, и отца вышвырнут из очереди на улучшение жилплощади.

Иногда всматривался в себя, незнакомого, стоя перед зеркалом: морда отекшая, ходить стал мелкими шажками, куда-то подевалась танцующая походка охочего до любой юбки парня, анекдотами не сыпал. Таскался по домам чинить утюги и телевизоры, переделывал “Спидолы”, расширяя диапазон до 13 метров, чтоб хорошо слушалась заглушаемая антисоветчина, и однажды “Голос Америки” рассказал мне о каком-то смотавшемся на Запад полковнике. Имя, фамилию, какую страну предал – неизвестно, не расслышал, но все прочее совпадало с биографией Яши: живший в ФРГ отец радушно встретил овцу, сбежавшую из чуждой ей отары. Так и не смотал я витки с гетеродинной катушки, ушел, оставив “Спидолу” раскуроченной. Предупредить Беговую? Опасно. По рассказам Ани, в ее комнате на работе – четыре диктофона, при смене караула наличие их проверяется нарядом, никто вообще не скрывает, что комната насквозь прослушивается. При таких порядках лучше притворяться глухим, немым и слепым.

Не предупредил, не сказал, не позвонил… А надо бы как-то шепнуть, случайно, мол, проходя мимо, услышал я, что будто бы… Но так уж низко опустился я, что не посмел, да и вообще – какой смысл? Сколько лет прошло, раны затянулись, Аню кто-нибудь полюбил, а Маргара – я почему-то верил – вышла наконец замуж. Что им, театралкам, теперь до артиста, которого могут в любую минуту поймать на незнании роли.

В теплые вечера брал я пиво, нес бутылки в дальний угол двора, сидел, смотрел на старух у подъездов. Размышлял. Что держит этих отживающих свой век женщин на Земле? Жизнь унизительно коротка, и удлиняют, обогащают ее не радости, а несчастья, беды, катастрофы, воспоминания о них воскрешают прошлое, былые чувства, и стискивается сердце в упоительной печали. С умиляющим омерзением вспомнится мне когда-нибудь визит к придворному холую на Кутузовском проспекте. Наступит и время, когда Аня возрадуется подзабытым бедам, и слезы станут радостью: ах, как жили, боже, как жили! Какие светлые страдания перенесены: жених погиб на пороге загса, любимый человек пропал и не дает знать о себе!.. Вот она, полноценная жизнь женщины: рождение и смерть детей, уход мужей, измены, появление супруга под утро с фингалом или, того хуже, от соперницы; и голова кружится от нечаянного знакомства, в сладкое забвение впадаешь от вечно незнакомого пота мужчины, руки которого уже на твоих лопатках. Придет пора – и младшая сестра, превзошедшая Риту опытом любви, не захочет быть младшей, взбунтуется, восстанет, и станут они ненавидеть друг друга. Рита, Маргарита, Маргара… При обходе телефонных кабин и в те две ночи на Нижней Масловке с Маргаритой творилось нечто такое, о чем можно и надо только вспоминать – светло и печально, благодаря судьбу за светлость и печаль: Маргара-то – какой-то обряд совершала тогда, будто в танце шла от одного телефона к другому… Люди, люди. Тягучий семейный быт оглушается тресками телевизионных новостей, народы и нации грызут друг друга, живут в мифах, но глянешь в каждого человека – и оказывается: он могущественнее своего народа, он правда, а не вымысел. Но тем и горше осознавать свои ошибки, плевки, которыми осыпали тебя даже самые близкие. Больно, больно было оглядываться назад, хотя и прозревалась в прошлом какая-то прелесть, что ли. Выпали как-то месяцы, когда жил я припеваючи у одной потаскушки, размечталась она вдруг – вот, мол, пойдем когда-нибудь в загс расписываться, а у тебя и костюма приличного нет, так давай в ремонт отдадим голубой, у него залохматились обшлага, брюки облиты чем-то, ну, решай.