Текст книги "Вниз по реке (Сборник рассказов)"

Автор книги: Анатолий Радов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Венеция и пустыня

Где это произошло, и в каком веке, я уже, если честно и не помню. Но в том, что это было, я ничуть не сомневаюсь. Венеция и пустыня встретились.

– Я Венеция – гордо представилась Венеция – Прекрасная жемчужина Европы.

– А я – пустыня – великая завоевательница Земли. Пройдёт время, и я…

– Фи, какая вы грубая – Венеция поморщилась – Мне, аристократке, и не стоило бы заводить с вами разговор. Но я добродетельна и воспитана…

– Ой ёй ёй – зашуршала песком пустыня – Мы так признательны вам за вашу добродетель, что прям что ты что ты.

– Это в вас говорит зависть – сдержанно произнесла Венеция – Вы завидуете тому, что люди меня просто обожают, и мечтают обо мне. А о вас они, конечно же, не мечтают.

– Люди? – пустыня рассмеялась – Эти слабые двуногие существа?! Мне не нужно ни их обожание, ни их мечты. Зачем? Мне хватает того, что они боятся меня.

– Я же говорю, вы грубы – Венеция осудительно покачала гладью каналов – Вы ничего не смыслите в людях. Они, не все конечно, но многие – весьма интересные создания. Особенно те, кто называет себя творческими личностями. Ах, если бы вы знали, как они могут взволновать! Какие прекрасные вещи они могут создать! Но откуда вам знать? Вы ведь не утончённая натура. Другое дело я. О, сколько их жило и творило во мне! Скольких я вдохновила! И вот, в благодарность, они обожают меня. Я их муза. Их маленький рай на Земле. Вы знаете, что такое Венеция для людей?! О, это…

– Творческие личности? – перебила её пустыня – Кажется, я знала одного. Он иногда навещал меня. Лётчик. Однажды я чуть не убила его. Но, когда он в очередной раз приземлился во мне, я увидела, как он, вместо того чтобы, как обычно, ремонтировать свой самолёт, склонился над блокнотиком. И я заглянула в этот блокнотик. О да, я тоже знала волнение! Там было что-то про маленького мальчика. И ещё что-то про лиса. Больше я никогда не пыталась его убить.

– Всё вы врёте – насупилась Венеция – Не было такого никогда. Я, например, никогда не слышала о таком.

– Не верите? – зашуршала пустыня – Ну как хотите. А вы думаете, что существует только то, о чём вы слышали?

– Зато вы никогда не слышали и не услышите прекрасные голоса гондольеров, распевающих в ночи свои серенады. Нежный плеск вёсел, плывущий над тёмными каналами – гордо сказала Венеция.

– А вы когда-нибудь слышали, как поёт песок под телом ползущей змеи? – парировала пустыня

– А вы когда-нибудь видели, как таинственно сверкают фонари, которые гондольеры зажигают на своих гондолах?

– А вы видели, какие прекрасные картины рисуют миражи, когда жаркое солнце накаляет песок?

– Не видела, и видеть не хочу! – крикнула Венеция.

– А мне ваши гондольеры с их гондолами и даром не нужны – закружилась вихрем пустыня – Не нужны!

– А мне, мне ваши миражи! – закричала Венеция – И змеи, что вы мне своими змеями тут хвастаетесь.

– Да вы!..

Когда они устали спорить, они разошлись в разные стороны.

– Подумаешь – Венеция выгнула брови мостов – миражи, змеи.

– Ишь, какая фифа – думала пустыня, поправляя барханы – люди её обожают, хм.

– Я завоевательница – Венеция призадумалась – Так, по-моему, она о себе сказала? Грубая… и сильная. Какая же она сильная…

– Да, люди никогда не будут любить меня, так как её – призналась себе пустыня.

– Боже, как это, наверное, прекрасно быть пустыней – загрустила Венеция – Быть могучей, бескрайней, свободной…

– Господи, Господи – печально шептала бескрайним песком пустыня – но почему же ты не сделал меня Венецией?

Время собирать…

Даже сейчас, умирая в своей постели, насквозь пропитанной потом и страхом, я пытаюсь восстановить в памяти все, что знал о нём. Сквозь оконные стёкла безмятежно льются ручейки солнечного света, там, за стеклом неумолимое продолжение жизни, щебет птиц, смех людей, шелест листвы, а здесь я, переживший два инфаркта, и вряд ли переживущий третий. Умирать не страшно, умирать жаль. Я так любил этот мир, я любил саму жизнь, я с наслаждением вдыхал воздух и пил прохладную воду, смотрел на мир вокруг и заглядывал в свою душу, всё мне приносило радость, но, наверное, так говорит каждый, обречённо стоя на пороге смерти. На самом деле я прожил обычную человеческую жизнь, в которой помимо любви и радости были и злоба, и ненависть, и грязные поступки, и уж если быть откровенным, намного больше, чем мне сейчас хочется об этом помнить. Вопрос – виноват ли я, или это обстоятельства управляли мною? – уже не имеет значения. Всё, что было сделано за отпущенные мне пятьдесят два года, аккуратно разложено на чаши весов и мне осталось только узнать результат, справедливость которого нельзя подвергнуть сомнению.

Что могу вспомнить я сам? Разве что малую часть от сделанного. Но и здесь всё достаточно трудно. Какие поступки важны, какие нет? Наверное, это не правильно, слишком по-человечески думать так, а на самом деле важно каждое движение руки, каждый поворот головы, каждое слово, и даже каждая мысль. Любая секунда моего существования может повлиять на положение стрелки, и мне греет душу то, что я провёл рядом с ним достаточно много времени.

Я подружился с ним, когда мне было десять, а ему около сорока. Наш барак наконец-то решили снести и вместо выделенной государством трёхкомнатной квартиры, мы переехали в небольшой домик, в тихом пригородном районе. Я не хочу жить в этом скворечнике – по любому поводу повторял отец, имея ввиду новенькую панельную многоэтажку, и потому с радостью обменял свежую жилплощадь на четвёртом этаже на уютный частный двор. Мне же было в принципе всё равно, да и мой голос тогда ещё совершенно не учитывался при решении разных важных дел.

Улица на которую мы переехали, утопала среди всевозможных деревьев и кустарников, причём почти буквально. Когда осенью умершие листья с высоченных тополей у нашего двора опадали на землю, мне приходилось сгребать их в кучи, и меньше двух, величиной в мой рост никогда не выходило. А потом, когда все жгли свои кучи листьев, начиналось и совсем невообразимое. Смог стоял целую неделю, люди задыхались, у них слезились глаза, случались даже отравления, но никто никогда не прекращал жечь. Я уже тогда знал, что листья лучше не сжигать, а закапывать в землю, так происходит естественное возвращение всего вытянутого корнями из почвы обратно, но моё мнение в те времена ещё совершенно не спрашивалось.

Я помню, сидел на корточках возле огромной оранжево-красной кучи, и чиркал спичками о коробок. Получалось не очень. Одна спичка сломалась, со второй отлетела сера, третья просто выпала из рук, когда я зашёлся очередным приступом кашля. Это было в самый разгар сжигания листьев и покрасневшие глаза вместе с заходящимся кашлем были само собой разумеющимися.

– Не получается? – услышал я вопрос за спиной и от неожиданности четвёртая спичка треснув, сложилась пополам. Тьфу ты!

Я недовольно скривившись обернулся и тут же моя недовольная мина перекривилась в презрительную. Передо мной стоял мой сосед из маленького домика справа от нашего двора, сорокалетний придурок, точно маньяк – так по любому поводу повторял мой отец, а потому, так «по наследству» считал и я. Не мог же я думать не так, как отец, в те времена за несовпадение мнения можно было запросто получить от него подзатыльник, оттого и презрение автоматически начерталось на моём лице.

Он извинительно улыбнулся, и эта улыбка навсегда запечатлелась в моём мозгу, наверное, потому что до этого я такой не видел. Уже потом, позже, когда социализм окончательно умер, и на смену ему пришла совсем новая и непривычная мне жизнь, я случайно встретил такую же. Повинуясь всеобщему стадному тяготению, а может и благодаря страху неумолимо приближающейся смерти, я, закалённый советский атеист на старости лет решил посетить церковь, и там на стене… Сначала мне показалось, что я вижу своего соседа, и я чуть было с радостью не бросился к нему, но вовремя успел понять, что это только картина, да и попросту разглядел лицо. Совсем не те глаза, не тот нос, и даже губы не те, одна только улыбка в которой они застыли была копией той, которую я так часто видел на лице моего соседа.

– Не получается – буркнул я, внимательно разглядывая человека, из-за которого сломалась четвёртая спичка. Мне было досадно.

Он не к делу пожал плечами и вдруг, резко нагнувшись, поднял с земли камень. Я невольно сжался, придурок всё-таки, да и в глазах его вдруг блеснул странный огонёк.

– Хм, и как я тебя раньше не заметил? – сказал он, глядя на серый камешек, а я стал молиться, чтобы прямо сейчас на улицу вышел отец, очень уж стало страшно. Но ничего страшного не произошло. Он положил камешек в карман своих давно неглаженных серых брюк, и на его лицо вновь вернулась извинительная улыбка.

– Вот так вот ходим, ищем, а то, что под ногами не замечаем – тихо сказал он – Это как заботиться о кошечке, в то время когда твой сын умирает от алкоголизма. Хотя, может и не так – он задумался.

Я ничего не понял, но мне стало интересно, зачем ему камень. Из памяти всплыло сразу несколько эпизодов. Да ведь это уже не в первый раз я вижу, как он поднимает с земли камни, но раньше как-то не заострялся на этом, было неинтересно что ли, а вот вдруг стало так, что если не узнаю, умру.

– А зачем вам камни? – спросил я, засовывая коробок спичек в карман шорт. Ничего, и без меня надымили, как-нибудь после разожгу.

Он хмыкнул, словно ему было заранее грустно. Теперь то я знаю, что отвечать на этот вопрос ему совсем не хотелось, слишком уж часто люди смеялись и крутили пальцем у виска, когда он на него отвечал, и потому я благодарен ему, за то, что он всё-таки решил мне открыться.

– Это долго объяснять – сказал он – Но если ты не против зайти ко мне, то за кружечкой чая я тебе всё поведаю.

Он так и сказал, поведаю, а я невольно содрогнулся внутри, если отец узнает, что я чаевал с придурком живущим справа, он меня точно прибьёт. В те времена, я ещё не мог делать всё что мне захочется, не рискуя получить кучу подзатыльников, но мне так хотелось узнать зачем ему камни, что я только кивнул головой и, опасливо оглядываясь на свой дом, поспешил в соседский двор.

Скрипнула давно некрашеная калитка, я мышью скользнул внутрь. А вдруг и вправду маньяк? – мелькнуло в голове, но я отогнал эту мысль прочь, волков бояться, в лес не ходить, а в лесу очень много интересного бывает. Да и как я буду жить дальше, если сейчас же не узнаю о камнях? Это же будет полное мучение, уж так я устроен, если что заинтересовало, не узнай, так досада на всю жизнь останется.

Сосед закрыл калитку и настороженно посмотрел на меня.

– А твой отец не будет ругаться, что ты здесь? – спросил он, и я заметил, что ему тоже немного не по себе.

– Нет – соврал я, а он снова извинительно улыбнулся.

– Обманываешь – улыбаясь, сказал он – Я ведь знаю, как он ко мне относится. Для него я, наверное, странный…

– Придурок – зачем-то воткнул я отцовское определение, и мне стало стыдно – Но я так не считаю – поспешил я оправдаться.

Его глаза погрустнели, но улыбка осталась.

– Ничего, ничего – скороговоркой пробормотал он, открывая дверь – Он не виноват, это просто все люди вокруг так считают, а он не может не как все. Мало кто может ни как все.

В комнате было необычно пусто. Я привык, что обязательны телевизор, серванты, шкафы и прочие бездушные заниматели квадратных метров. У моей тётки, работавшей какой-то начальницей, в квартире было вообще не протолкнуться от мебели. Она и ходила всегда бочком, чтобы ненароком чего-нибудь не задеть и не свалить, и самое смешное, что эта привычка стала проявляться у неё даже на улице. Вот так вещи уродуют людей, а у соседа вещей почти не было. Посередине стоял массивный стол, вокруг три стула, возле стены старенький диван, на столе пара небольших камней. Я представил, как он сидит за этим столом в полном одиночестве и разговаривает с камнями, и моё сердце вдруг сжалось, и я в первый раз в жизни почувствовал в нём боль. Потом я узнал, что эта боль зовётся состраданием, а тогда я лишь пару раз глубоко вздохнул и потёр ладонью под левым соском.

Он забегал, выставляя на стол кружки, сахарницу и вазочку с маленькими баранками. Откуда он всё это доставал, было непонятно, хотя я всё это время рассматривал единственную картину, висевшую на стене, и не обращал на него никакого внимания. Картина меня заворожила. Небольшая гора, стоящий на ней человек, и огромное пламя перед ним.

– А кто это? – спросил я, показав пальцем на холст.

Он поставил на стол заварник и перевёл взгляд на стену.

– Это человек, которому бог даёт камни – выдал он очередную туманную фразу.

– Бога нет – заученно выпалил я.

– Кому как – сказал он, и аккуратно уселся за стол – Ты можешь верить, можешь не верить, он не обидится. Ему главное, чтобы ты не творил зла.

Я плюхнулся на стул, и, взяв пару кубиков рафинада, бросил в простенькую темно-синюю кружку.

– В самом начале бог дал человеку камни – сказал сосед и неслышно отхлебнул из кружки – И на них была начертана заповедь.

Я напряг мозги.

– А разве не десять? – спросил я, вспомнив, что-то примерно год назад рассказанное мне моей бабушкой.

Он снова неслышно отхлебнул и пожал плечами.

– Всё это было уже потом – сказал он – А может и не было. Может это всё придумали люди – он бросил грустный взгляд на картину – Ты меня не перебивай, ладно? А то я имею привычку запутываться в своих мыслях. Да и давно вот так ни с кем не разговаривал.

– Ладно – протянул я и сделал глоток. Чай оказался очень вкусным. Наверное, Краснодарский, подумал я, такой изредка появляется в магазинах, и люди набирают его в неимоверных количествах. А не успел, пей грузинский.

– Заповедь была простой, не мешай ближнему творить добро, и пресекай его зло. Если следовать ей, сказал Бог, жизнь будет прекрасной.

– Хм – хмыкнул я.

– А если не следовать, то один из камней ляжет на твою душу, и не станет тебе покоя. А когда умрёшь, и твоя душа устремится к Богу, не найдётся ей прощения, и она упадёт вниз, подобно метеориту. И лежать ей до тех пор на земле, пока не придёт время собирать…

– А зачем вы их собираете? – перебил я его вопросом.

Он замолк, и на его лице грустно засветилась всё та же улыбка.

– Пока не придёт время собирать камни – медленно продолжил он – Или, кто-нибудь не возьмёт этот камень на себя – он глубоко вздохнул.

– Ни-че-го не понятно – сказал я и допил остаток чая залпом – А можно ещё?

– Конечно, конечно – засуетился сосед и снова наполнил мою кружку из заварника.

– Значит, вы берёте на себя чужие грехи? – спросил я.

Он на секунду задумался, и глубоко в его глазах что-то блеснуло. То ли слеза, то ли обида, я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.

С тех пор мы частенько пили чай у него, и даже мой самодур-отец в конце концов смирился с этой непонятной для него дружбой, мальчика десяти лет и придурка живущего справа.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я стал замечать в глазах моего друга какое-то опасение. Он стал иногда ни с того ни с чего оглядываться, и при этом в его глазах появлялся страх.

– Ты кого-то боишься? – спросил я как-то у него ломающимся голосом.

Я видел, что он и не хотел говорить и хотел говорить одновременно. Словно, что-то важное было готово сорваться с его языка, но некая преграда, подобная плотине на реке, не давала поведать. Однако сильные реки бывает ломают плотины, как спички, а то, что он носил в себе, было сильней любой реки.

– Они пришли за мной – наконец-то сказал он, когда мы в очередной раз пили его вкусный чай с маленькими баранками.

– Кто они? – спросил я, внимательно посмотрев на него. Его особая улыбка была как никогда печальна и извинительна.

– Его слуги.

Я молча смотрел на него, не зная, о чём спрашивать, но он продолжил сам.

– Я освободил немало чужих душ, и они устремлялись к Богу, и там славили меня. Бог был удивлён, но теперь он зол, и его слуги пришли за мной.

– Они убьют тебя? – испуганно спросил я.

Он пожал плечами, но это не было знаком не знания, это был просто его нелепый жест, которым он всегда пользовался совсем не по делу.

– Они превратят меня в камень. Наверное, в о-очень большой камень.

Он вдруг засмеялся, и мне стало жутко. Я ещё ни разу не слышал его смеха, за все пять лет нашей дружбы. Тогда моё сердце сжалось, и я думаю именно из-за тех детских переживаний я обеспечил себе ранний инфаркт в сорок семь лет, и вот теперь в пятьдесят два я умираю, лёжа в своей постели, и невольно вспоминаю о нём, о моём соседе справа и самом удивительным человеке в моей обычной человеческой жизни.

На следующий день я уехал в село к бабушке, помогать выкапывать картошку, и вернулся домой только через три дня.

– А твой то друг пропал – встретил меня язвительной улыбкой отец – Я ж говорил, придурок. Небось попёрся куда-нибудь, да и дорогу домой забыл. И ещё этот камень огромный зачем-то в свой двор притащил – мой отец громко рассмеялся – Ну точно, при-ду-рок – повторил он, захлёбываясь от смеха.

Тогда я в первый и в последний раз назвал вслух своего отца сволочью. Больше я его не видел. Прожил два года у бабушки в селе, а потом поступил в институт в другом городе и, отучившись, попал по распределению в небольшой северный посёлок.

Теперь мне пятьдесят два, я умираю, и вспоминаю о том времени, об улице утопающей весной в зелени, а осенью в дыму сгорающих листьев, вспоминаю о своём соседе и друге. И в моём больном сердце теплится хрупкая надежда, а вдруг моя душа устремившись к Богу, не упадёт вниз подобно метеориту, да, я прожил обычную человеческую жизнь, испачкавшись и в злобе, и в ненависти, но всё-таки – вдруг! Мне ведь это так нужно – приблизиться к Богу. Ведь я должен, я обязательно должен сказать ему прямо в лицо, так же, как и когда-то своему отцу, что он…

Тот, кто в темноте

Анна, покачиваясь, шла по пустынной улице спящего города. В голове шумело от креплёного вина. Идти не хотелось, хотелось спать. Она подошла к погруженному в неподвижный мрак парку, достала из маленькой, чёрной сумочки телефон, и набрала код, а затем пять семёрок.

– Такси?

– Да.

– Пожалуйста, на остановку возле центрального парка. Я буду прямо на остановке… – Анна икнула – Стоять.

– Минут пять подождите, пожалуйста.

Анна кивнула головой, и, бросив телефон обратно в сумочку, поплелась к остановке.

Слева чернел парк, справа, через дорогу, темнели высотные дома с ничего не отражавшими окнами, и со сладко спящими в своих кроватях жильцами. Краешком глаза Анна заметила в глубине парка едва уловимое движение. Что-то легко скользнуло во тьме и замерло. Анна резко повернула голову и всмотрелась вглубь тьмы.

Ничего.

– Но что-то же было? – подумала она, не сводя взгляда с одной точки.

– Может птица? Или ветка? – успокоила она себя через пару секунд и быстро зашагала по тротуару – Главное, не бояться.

Но страх уже подобрался к ней. Она почувствовала на шее его прохладное дыхание.

Она ускорила шаг. Недалеко, за тёмным пятном куста, послышался треск. Тьма зашевелилась. Анна вдруг почувствовала, что это всё. Интуитивно. Поэтому закричала чуть раньше, чем на неё бросился тот, кто в темноте.

Ильин не спал уже двенадцать часов. Было его дежурство.

Когда он был молод, дежурства не так утомляли его. Но теперь, когда ему стукнуло сорок пять, они действовали на его организм разрушающе. Он полусонно смотрел на труп.

– Кто сообщил? – спросил он у стоящего рядом сержанта.

– Таксист. В диспетчерскую такси «Альфа» поступил звонок. В три сорок. Девушка заказала машину к остановке возле парка. Таксист подъехал. На остановке никого не было. Он вышел из машины. Позвал. Ну, мало ли, девушка в парк отошла, ну там…

– Понятно – перебил Ильин – Дальше.

– Ну и нашёл её в семи метрах от остановки, возле кустов. Позвонил нам. Звонок поступил в три сорок пять.

– Пять минут – подумал Ильин – Убийце хватило меньше пяти минут.

– Костя! – крикнул он – Копылов!

– Я тут! – откликнулся худой, в белом, вязаном свитере парень лет двадцати трёх.

– Что там у тебя? – спросил Ильин, подойдя к нему.

– На теле множество порезов, расположенных параллельно друг другу. Но все не смертельны. Смерть наступила в результате перелома шейных позвонков. Короче, кто-то свернул ей шею. А порезы нанёс уже потом.

– Ножом?

– Ну, тут эксперты уточнят, хотя и так видно, что чем-то более тонким. Вроде лезвия. Есть и но.

– Какое но?

– Края разрезов обожжены. Как будто их прижигали калёным железом.

– Так – Ильин почесал нос – Что-нибудь еще есть?

– Ну, ребята осмотрели ближайшие кусты. По всей видимости, напавший поджидал жертву в них. А когда та проходила мимо, он набросился и свернул ей шею. Думаю, сопротивления она оказать не успела. Значит, под ноготками ничего не найдём. Плюс сумочка со всем содержимым на месте. Тухленькое короче дельце вырисовывается.

– Ладно – сказал Ильин – Но под ноготки пусть всё-таки заглянут.

Он ещё раз устало посмотрел на труп, и, развернувшись, зашагал к машине. Ему хотелось спать, поэтому в машине, по дороге в отделение, он отчаянно боролся с одолевавшим его сном. Глаза то и дело закрывались, и ему стоило огромных усилий, чтобы снова открывать их.

– Устали? – заботливо спросил водитель, поглядывая в зеркало на боровшегося со сном следователя.

– Немного – ответил Ильин, и повернув голову, стал рассматривать плывущий за стеклом город.

Город был пуст. И его пустота подействовала на Ильина угнетающе. Он прикрыл глаза, и задумался. О работе, о жизни, о возрасте. Уже сорок пять, половина из которых посвящена органам. За это время через его руки прошли сотни дел. Он подумал об убитой девушке. Кому достанется это дело? Да. Кому-то не повезёт. Копылов прав, дело тухленькое.

Машина въехала во двор управления и остановилась. Ильин открыл глаза, вяло осмотрелся. Затем распахнул дверцу и, выбравшись наружу, полусонно поплёлся к зданию. Неспешно поднялся по лестнице на третий этаж, прошёл по гулкому коридору и достал ключи. В конце коридора, в одном из кабинетов горел свет. Через приоткрытую дверь Ильин расслышал монотонные вопросы. По голосу отвечавшего Ильин понял, что колят очередного торчка. Он отрыл свой кабинет и вошёл. Свет луны вяло лился в окно. Ильин щёлкнул выключатель, включил чайник и упал в кресло.

– Нужно выпить кофе, иначе усну – подумал он, глядя на чайник. Долго ждать не пришлось, вода закипела быстро.

Ильин сделал кофе, закурил сигарету, и стал неспеша пить, через каждые две затяжки делая глоток. Он знал, что сочетание кофе и никотина губительно для его сердца, но ничего поделать не мог. Сил отказаться от любимой привычки не было. Да и зачем, в принципе? Ради четырёх-пяти лишних лет жизни? Ильин хмыкнул.

– И почему так? – подумал он, разглядывая огонёк сигареты – Все, что доставляет удовольствие – вредно. Как будто, удовольствие это товар, а здоровье деньги. Хочешь кайфануть, заплати наличными днями жизни. А почему бы не наоборот? Чтобы удовольствие продлевало жизнь. Нет, что-то не так в мире.

Дверь кабинета открылась, и в проём заглянул Копылов.

– Можно Виктор Иванович? – спросил он.

– Заходи Костя – кивнул Ильин – Кофе хочешь?

– Спасибо – Костя улыбнулся – Я у оперов уже чайку попил.

– Ну, смотри – Ильин отхлебнул из чашки, и затянулся.

– Что-то сегодня время совсем медленно тянется. Хуже черепахи – проговорил Копылов, проходя в кабинет.

– Что там с девушкой? – перебил его Ильин.

– Ну, кое-что ещё нарыли. Девушка, а зовут её Анна, возвращалась со дня рождения своей подруги, Ларионовой Евгении Сергеевны. На этом дне рождении было шесть человек. Помимо убитой. Двоих уже привезли. Саму Ларионову и её парня, который остался у неё ночевать. Остальных скоро привезут. Скорее всего, кто-то из них и убийца. Не дала кому-то наша Анна, или поссорилась с кем на этой пьянке…

– На дне рождения – поправил Ильин, улыбнувшись.

– Ну, на дне рождения. Вообщем, кто-то из них пошёл за нею, и свернул шею – Копылов посмотрел на Ильина – А вы, как думаете, Виктор Иваныч?

– Я думаю, следствие установит – ответил Ильин – Кто кого, когда, и как. А эти двое, что говорят?

– Говорят, ничего не знают. Когда гости разошлись, они легли спать. Говорят, никаких ссор не было. День рождения, вроде как, прошёл гладко. А Анна наша, она ушла чуть раньше остальных. Сказала, ей нужно проветриться, чтобы протрезветь. Ну, чтобы домой пьяной не прийти. Ей всего девятнадцать. Живёт с родителями.

– А что, провожатых не нашлось? – спросил Ильин.

– Видимо не нашлось – Копылов развёл руками.

– Ладно – Ильин поставил пустую кружку на стол – Пусть, как только дознаватель закончит, этих двоих опера сразу сюда тащат.

Копылов кивнул.

– Кстати, Виктор Иваныч – сказал он – Не забудьте, через три дня у моей жены день рождения. Она очень надеется, что вы придёте.

– Помню, помню, Костя – Ильин улыбнулся – Передай, что обязательно буду.

После утреннего развода Ильин сел в свою десятку и направился домой. Поставив машину возле подъезда родной девятиэтажки, он молча, лишь кивнув головой, прошёл мимо уже с утра сидевших на лавочке старушек, и, не дожидаясь лифта, поднялся на шестой этаж. Покопался в карманах, достал ключи, и, открыв железную дверь, вошёл в пустую квартиру.

Вот уже третий год Ильин жил один. С женой он развёлся, а новую избранницу искать не спешил. Да и по правде сказать, за три года он привык к одиночеству. И даже больше того, одиночество начало ему нравиться.

Он разулся и прошёл на кухню. Достал из холодильника почти полную бутылку водки и поставил на стол. Затем, порывшись в столе, извлёк из него рюмку. Наполнил её до краёв, и залпом выпил. Шумно выдохнул. Водка, обжигая, потекла по пищеводу. Ильин поставил бутылку обратно в холодильник, и, напевая под нос, пошёл в зал.

В зале он швырнул пиджак на кресло, и устало рухнул на диван. Водка начинала потихоньку действовать, успокаивая нервную систему и погружая мозг в нечто ватное и тёплое. Ильин прикрыл глаза, и сам не заметил, как уснул.

Проснулся он вечером. За окном было уже темно, где-то внизу гудели машины, а в доме напротив почти во всех окнах горел свет. Ильин поднялся с дивана, включил свет, и, взяв с журнального столика книгу, снова прилёг. Он знал, что теперь раньше часа ночи не уснёт. В те времена, когда он ещё жил с женой, он любил проводить вечер после дежурства, смотря телевизор, но после развода, он неожиданно для себя к телевизору поостыл и стал коротать время за книгами. Он читал классиков. Всё то, что когда-то пропустил в школе.

– Почему тогда было не интересно? – задумывался он иногда с книгой в руках – Может я ещё не был готов?

Он открыл «Мёртвые души» и принялся неспеша, по гурмански поглощать великую прозу. Но уже через минут пять, отвлёкся от содержания и, продолжая бегать глазами по строчкам, стал думать об убитой девушке.

– Зачем она погибла? Кому это было нужно? Ей ведь всего девятнадцать. Вот так вот уйти в девятнадцать лет, исчезнуть навсегда, и всё из за чего? Из за того, что какому-то уроду захотелось убить?

За двадцать с лишним лет Ильин насмотрелся всякого, но никак не мог понять, почему люди убивают? И кто определяет, кому жить, а кому умереть?

– Вот эта девушка – думал Ильин – Она могла родить ребёнка, который стал бы гением. Но её убили. И неужели этого нельзя было избежать? Неужели с самого рождения она была обречена погибнуть в семи метрах от остановки от рук очередного Раскольникова? А мне сорок пять, у меня нет детей, и я продолжаю жить… Интересно, кому достанется дело?

Ильин отложил книгу, поднялся с дивана и выключил свет. Подошёл к окну. Внизу люди торопливо разбредались по своим домам. Кто-то спешил в объятия своих родных, кто-то в одинокие норы. И никто из них, конечно же, и не думал о том, что где-то прервалась жизнь девятнадцатилетней девушки. Ильин стоял в темноте, один, и, наверное, один, помимо родственников, думал о ней. В нём не было жалости. Его мучил вопрос – почему всё так? Почему?

Он решил выпить. Завтрашний день выходной, и можно себе позволить. Он включил телевизор, принёс с кухни водку и рюмку, поставил на журнальный столик и, сев в кресло, стал медленно напиваться.

Промаявшись весь выходной от одиночества и от нечего делать, Ильин с радостью вышел на работу. И первая новость которую он узнал, ошарашила его.

– Виктор Иванович – сообщил ему ворвавшийся с утра в его кабинет Копылов – Полчаса назад нашли ещё один труп. Мужчина лет пятидесяти, похоже, бомж. Шея свёрнута, порезы с обожжёнными краями. Как вам такой расклад?

– Погоди – остановил его Ильин – Не спеши. Кто ведёт это дело?

– Дашкевич.

– Он же зелёный ещё – буркнул Ильин – Сколько он следователем? Полтора года?

– Потому ему это дело и досталось – Копылов усмехнулся – Дедовщина такая вот. Глухарь ведь вырисовывается. Вся эта шайка с дня рождения в отказ пошла. Улик против них никаких…

– Погоди – Ильин посмотрел на Копылова – Семёныч уже у себя?

– У себя – кивнул Копылов.

– Отлично – Ильин поднялся с кресла.

– Что отлично? Неужели хотите взять дело себе?

Ильин молча прошёл мимо Копылова и вышел из кабинета.

Через пару часов дело N33-682 лежало на столе в кабинете Ильина. Сам Ильин сидел за столом, попивая кофе и дымя сигаретой. После ознакомления с делом, которое уже насчитывало шестьдесят листов, он курил третью. Никотин помогал сосредоточиться, заставлял мозг работать на полную, но сейчас работать в принципе было не над чем. Не было никаких зацепок, никаких улик. Всё выглядело так, будто убийца появлялся на месте преступления из ниоткуда, делал своё дело, и также, в никуда исчезал. Ребятишки с дня рождения были ни при чём. Это Ильин понял ещё, когда брал показания у Ларионовой и её приятеля. Все они студенты. У всех в перспективе блестящее будущее. Все они из обеспеченных, порядочных семей. Зачем им портить себе жизнь? Скудные показания таксиста не давали вообще ничего. Правда были ещё показания свидетеля, который якобы видел, как убивали пятидесятилетнего мужчину, но они скорее смахивали на бред сумасшедшего, или, что скорее всего, обкурившегося. Ильин поднял телефон, и попросил дежурного привести свидетеля по делу убитого мужчины в кабинет. Через минут десять дверь приоткрылась, и заглянул дежурный.

– Заводить? – спросил он безразличным голосом.

– Да – так же безразлично ответил Ильин.

Дежурный распахнул дверь и в кабинет вошёл парень лет двадцати, худощавый, с длинными волосами.

– Ну, этот точно балуется травкой – подумал Ильин.

Он указал парню на стул. Парень молча присел.

– Ну, я пойду? – спросил дежурный.

– Да, идите – кивнул головой Ильин, и стал разглядывать свидетеля.

Грязноватые джинсы, длинные волосы, мрачный взгляд, точно не из тех, что были на том дне рождения. Этот антисоциальный, полный обид на весь мир тип. Ему ещё повезло, что его самого не обвинили в убийстве мужчины. Хотя, наверное, опера предлагали ему на эту тему покубатурить.