Текст книги "Вниз по реке (Сборник рассказов)"

Автор книги: Анатолий Радов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Я взял стакан с соком и жадно отпил. Мои губы пересохли от волнения. Виновник неопределённо махнул рукой. Я думаю, ему очень хотелось спеть под караоке что-нибудь из шансона. Но я продолжил. Нужно говорить, пока тебя не послали окончательно. Пока ещё есть возможность сказать.

– Через полчаса он вновь уснул и, открыв глаза во сне, легко приподнялся, и встал на ноги. Сделав пару шагов, огляделся. Потом прислушался к себе, к дыханию, но тут же поспешил отвлечься, и зашагал по комнате. Если следить за дыханием, оно обязательно собьётся. Обязательно. Он стал изучать мир, в котором находился. Всё, как и в реальности, тот же палас на полу, тот же телевизор на тумбочке, те же стены. Он подошёл к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел. За окном пасмурно, деревья без листьев, кое-где островки снега. Там же, где и в яви, подумал он, и, задвинув штору, зашагал в прихожую. По пути заглянул в комнату матери. Она должна была быть на кровати. Должна быть там и спать. Но её не было. Значит это только мой мир, понял он, и, накинув куртку и обувшись, вышел на улицу.

– Чушь – буркнул виновник.

– Не чушь – бескомпромиссно бросил я – Я знаю, о чём говорю. Он вышел на улицу.

Виновник откинулся на спинку стула, сложив руки на внушительном животе. Все, кроме девушки, посмотрели на него, ожидая его реакции. Ожидая, когда он скажет – ладно, хватит, встанет и включит музыкальный центр. Но он молчал и смотрел на меня. И я видел, что он будет слушать, и будет слушать очень внимательно. Ему нестерпимо хочется уличить меня во лжи и от души посмеяться. Он ждёт. Между нами пробегает искра ненависти. Но это его искра, мне абсолютно всё равно. Я просто хочу рассказать.

– На улице никого не было. Он пробродил часа два и не встретил ни одной живой души. Так он полностью уверовал, что этот мир только его. Он подумал, что, наверное, у каждого есть вот такой свой мир. Мир настоящего сна.

– Послушай – перебил меня виновник – Может, он просто был лунатиком? – он рассмеялся, довольный этим предположением. Вслед за ним натянуто и слишком громко засмеялась его жена. Все остальные молчали, девушка испуганно посмотрела на меня.

– Мой друг был не глупым человеком – спокойно парировал я – Он предполагал и это. Поэтому несколько раз клал перед диваном тряпки пропитанные холодной водой, и даже битое стекло, но ни разу его ступни не оказались поранены. Когда он открывал глаза, он видел и тряпки, и стекло, наступал на них, но ничего не ощущал. Когда ты бодрствуешь во сне, ты как бы и остаёшься в своём теле, но в тоже время это другое тело. Его физические свойства изменены. Он никогда не говорил о выходе из тела, он никогда не видел своё тело со стороны. Возможно, и даже, скорее всего, когда он уходил, в этом мире его тело оставалось лежать на диване. Он уходил той своей составляющей, которая и существует в нас для того мира. Для мира настоящего сна.

Я глубоко вздохнул. Когда я спешу рассказывать, мне не хватает кислорода. Голова слегка закружилась, но я продолжил.

– Вернувшись, он задержал дыхание и проснулся. Весь вечер он размышлял о том, что произошло. А ночью снова отправился в сон. На этот раз он решил находиться там до самого утра, и уйти, как можно дальше. И в эту ночь его ожидало ещё одно открытие. Тот мир сна, который он увидел в первую прогулку, был всего лишь иллюзией. Его личным отпечатком мира реальности. Он и сам не заметил, как пустая улица, по которой он шёл, исчезла. Вокруг раскинулись луга, до самого горизонта. Он огляделся. Над горизонтом по всей окружности клубились облака, напоминавшие скалы. Ему стало не по себе. Как теперь вернуться назад? Тогда он закрыл глаза и представил исчезнувшую улицу. И вот он снова стоит на ней. Вокруг ржавые заборы, покошенные дома, район бедных. Знаете, сейчас и у нас есть свои гетто. Поняв принцип, он вернулся на луг. Облака успели разрастись и стать темнее. Теперь они были похожи на скалы, на которых тают ледники, и сквозь них проступает тёмные каменные внутренности. Он зашагал вперёд. Не может ведь, что бы там впереди ничего не было, а только этот луг. Облака росли и темнели. Когда он прошёл пару километров, они уже больше походили на тучи. Предчувствие мягко шевельнулось под его сердцем. Зародыш ужаса. Он остановился и стал вглядываться в надвигающуюся тёмную стену. Что-то было не так. Его мозг спешил понять, а под сердцем, быстрее стены туч, рос ужас. И он разглядел. Тучи не разрастались, как это бывает в яви, они ползли по небу, похожие на чёрных амёб, выставляя то одну, то другую щупальцу вперёд. И он видел, как жадно они тянутся к нему, как подрагивают от голода. Они были уже близко, поднялся ветер, травы на лугу угрожающе зашелестели, одна из щупалец потянулась вниз. Он быстро закрыл глаза, и представил улицу. Вернувшись на неё, он бросился бежать к своему дому. Чёрная стена теперь была только с одной стороны. Она с невероятной скоростью вырастала над горизонтом. Сразу несколько щупалец было выброшено вперёд. Стена тоже бежала. Задыхаясь от бега и от страха, он заскочил в комнату, на ходу задержал дыхание, и повалился на пол. Одно из щупалец ударило в окно, и раздался звон посыпавшегося стекла. Тело охватила дрожь, потом жёсткая агония, и он стремительно возвратился в явь, лёжа на полу и жадно глотая воздух. Пару минут он не мог подняться. Наконец, силы вернулись к нему, и он встал на ноги. Провёл рукой по лицу и посмотрел на ладонь. На ней была кровь. Он вгляделся в пол. Повсюду куски стекла. Тогда он отодвинул занавеску, и уставился в пустую раму. Небеса представляли собой жуткое зрелище. В них словно бы танцевала огромная чёрная амёба. Стена туч не исчезла. Он почувствовал, как возвращается ужас, взрывая каждую клетку организма. Задёрнув занавеску, он упал на колени и стал молиться. От ужаса. И тут его осенило, что он просто не проснулся, и всё ещё находится во сне. Такое бывает с каждым. Иногда, что-то задерживает нас. Когда мы близко подходим к миру настоящего сна, мы бывает, никак не можем пробудиться. А он не просто подошёл к этому миру. Он был в нём.

Я поднял стакан и выпил сока. Слишком быстро, слишком сохнут губы. Я посмотрел на девушку, на её лице был страх.

– Он снова задержал дыхание, но, как определить, что ты наконец-то вырвался в явь? Настоящий сон умеет запутать. Он выдаст видения за реальность, он так досконально скопирует картинки и ощущения яви, что мы будем пробуждаться раз за разом, но всё ещё оставаться там, внутри замкнутого лабиринта нави. И каждый раз будем верить, что мы пробудились по настоящему. Это страшно. Он не дышал, и молился, чтобы агония выбросила его в мир бодрствующих. Он отчётливо слышал вой ветра через пустую раму. Занавеска взлетела к потолку, и он краем глаза вновь увидел танцующую амёбу. Она словно исполняла танец охотника, загнавшего жертву. И тут земля содрогнулась. Потом ещё раз. Сердце яростно застучало в грудную клетку. Кислород кончился, и вновь началась агония. Земля содрогалась раз за разом, в чётком ритме. Кто-то идёт сюда, понял он, и, открыв глаза, с хрипом потянул в себя воздух. Тело дрожало, остановить дрожь было невозможно. Он просто поднялся, доплёлся до дивана, и упал на него ничком. Не было ни воя, ни дрожащей от шагов земли. Он повернул голову. Занавеска не шевелилась, на полу не было ни одного осколка. Он понял, что проснулся по настоящему, и облегчённо вздохнул. И тут же, чтобы убедиться окончательно, он вскочил на ноги и отдёрнул занавеску. И ему показалось, что к горизонту стремительно мелькнуло большоё чёрное облако. Он сел на диван и уткнул лицо в ладони. Ужас утихал, но он ещё полностью не покинул его.

Я бросил быстрый взгляд на девушку. У неё переживающие глаза. Не слишком ли часто я смотрю на неё?

– Само собой после этого он несколько дней даже не пытался повторить опыт. Но его мучили вопросы. Что это было? Или кто? Что за чёрная амёба исполняла танец смерти, закрыв собою всё небо? И от чьих шагов содрогалась земля? Он ходил на работу, как робот, автоматически, пялясь в монитор, но ничего не видя, и почти ни с кем не разговаривая. Хотя и до этого он не был словоохотливым человеком, скрываясь от этого мира внутри, он всегда молча смотрел на кипящую вокруг жизнь. И лишь иногда жалел, что она вот так, крутясь в танце, проносится мимо него, не задевая его даже краем своего платья. Но такая жалость была редкой. Чаще он просто разглядывал её с искренним удивлением, почему им так просто? Просто радоваться, смеяться, и даже ненавидеть. Почему они вообще ненавидят? Это был самый сложный для него вопрос, потому что он не знал этого чувства. Как будто бог забыл его положить ему в душу ещё при рождении. И через неделю он решился. Он просто понял, что ему нечего терять. В отличии от других, у него не было никого в этом мире. Конечно, кроме матери. Когда-то он решил для себя, что он должен пережить смерть матери, а не наоборот. Слишком полной горя была её жизнь, и дополнить её ещё одним, худшее преступление. Но он и не хотел умирать. Нет. Он хотел только посмотреть на долину за скалами и вернуться. Ужас прошлого раза уже потерял чёткие очертания, и ему показалось, что всё не так опасно, что ничего плохого не случится. В тот вечер он выкурил подряд две сигареты и, устроившись на диване, прикрыл глаза. Сон долго не шёл. Он ворочался, стараясь отвлечься от всего здешнего, от всех мыслей. И, наконец, провалился в бездну. Когда он открыл глаза, на часах было уже за полночь. Он медленно поднялся и первым делом заглянул за занавеску. Может быть амёба уже танцует, и стоит ему только выйти… И тут он услышал за спиной лёгкий шорох. Дыхание спёрло, крик подступил к горлу, но он сдержал его, ценою выступивших на глазах слёз, и обернулся. Перед ним стояла девушка. Ни её лицо, ни её тело не были статичны. Она непрерывно менялась, как та амёба на небе. И он вдруг почувствовал знакомое чувство внутри, он почувствовал любовь. Знаете, во сне иногда мы чувствуем. И чувствуем в несколько раз сильнее, чем на яву. Каждый хоть раз рыдал во сне от счастья, от горя, от умиления, и ощущал невероятную любовь. Бескрайнюю, искреннюю. В этом мире слишком много рамок. Нам говорят, так нельзя, и так нельзя. Это плохо, это хорошо. Но в настоящем сне нет никаких рамок, нет ни одного табу. И поэтому если во сне вы чувствуете любовь, она обязательно будет до слёз. И он облегчённо заплакал. А девушка говорила ему про долину за скалами, что он не сможет остаться здесь, с нею, пока не поборет свой страх, свою идикУду. Кто это – идикуда? – спросил он сквозь слёзы. Это твой страх, страх смерти, страх жизни, страх чувств, и он слишком силён. Ты слышал, как содрогают землю его шаги? Да, сказал он. Пока ты не увидишь долину, ты не сможешь остаться со мной. Он закрыл глаза, из которых продолжали течь слёзы, и представил луг, а у самого горизонта высокие скалы. И он шагнул вперёд. Из за скал появилась амёба-туча и рванулась к нему. Ветер усилился, взволнованно зашептались травы, страх стал сковывать его, но он до крови закусил губу и шёл. Амёба дотянулась к нему, когда он уже схватился за первый уступ и пополз вверх по каменной скале. Она окутала его непроницаемой темнотой, сжала его лёгкие, в ушах стоял нестерпимый вой. Но он нащупывал уступ за уступом и лез вверх, чувствуя, как дрожит земля под тяжёлым шагом идикуды. Она шла к нему, чтобы убить, и он всё быстрее и быстрее шарил в тьме руками, выискивая небольшие выемки и трещины. Руки затекли от напряжения, он уже не чувствовал предплечий, казалось пальцы вот-вот не удержат и он полетит вниз. А там она, горящая ненавистью, местью, как это он осмелился бороться с ней? Правая кисть не выдержала, и рука скользнула вниз. Он всем телом прижался к холодной скале. Шаги прекратились, вой стих, всё замерло, выжидая. Он попытался поднять руку и за что-нибудь зацепиться, но тут понял, что пальцы левой руки уже разжимаются.

– Значит он погиб! – ликующе вскрикнул виновник – Это как в одном фильме. Речь ведётся от лица главного героя, а в конце он погибает. По-моему в «Короле Артуре».

– Да – спокойно ответил я – С того момента, как он последний раз отправился туда, я придумал. Но не безосновательно. Он на самом деле умер во сне.

Виновник злобно посмотрел на меня.

– И к чему всё это? – спросил он – В чём суть?

Я пожал плечами.

– Извините, мне нужно идти – громко сказал я, поднимаясь.

– Мне тоже – неожиданно произнесла девушка.

Виновник покачал головой и скривил недовольное лицо. За столом все с каким-то презрением посмотрели на меня, но мне было наплевать на их презрение. В прихожей я помог девушке надеть пальто, напялил свой любимый засаленный ватник и мы, спустившись пешком по лестнице, медленно пошли по дороге. Виновник в прихожей, наверное, продолжал качать головой и кривить недовольную мину. Или уже вернулся к столу, и крутит пальцем у виска, говоря обо мне. Ну и конечно, он уже пожалел, что пригласил меня…для массовки.

На улице была ночь и осенняя прохлада. Тускло горели редкие неразбитые фонари, и вокруг них желтоватой короной сиял подсвеченный туман. Девушка молча шла рядом, кутаясь в пальто, иногда вздрагивая. Я не знал о чём заговорить, а она не начинала. Наконец, в очередной раз поёжившись, она спросила.

– Вы всё это придумали? – и бросила на меня взгляд.

– Давай на ты – сказал я.

– Давай – она чуть заметно улыбнулась – Ты всё это придумал?

– Нет – тихо проговорил я – Все эти настоящие сны, эта идикуда, девушка, скалы, всё это правда. Но основная правда в том, что я не знаю, сорвался ли он со скалы, или всё-таки добрался до вершины и увидел долину.

Девушка поёжилась и чихнула. Я посмотрел на её тонкое пальтишко. Так не долго и простудиться.

– Ты далеко живёшь? – спросил я.

– В юго-западном районе – ответила она и вновь чихнула.

– Далеко – сказал я, задумавшись – Ладно, подожди.

Я достал телефон и вызвал такси.

– В центр, к «Вершине». Побыстрее, пожалуйста.

Девушка робко улыбнулась.

– У меня денег не хватит.

– У меня есть – сказал я.

Подъехала машина, я открыл заднюю дверцу и девушка, ёжась, юркнула в салон. Я отдал водиле две сотни, и она недоумённо посмотрела на меня.

– Ты не едешь?

– Нет, извини, у меня кое-какие дела – я сделал вид, что мне очень жаль.

– Мы ещё увидимся? – с надеждой спросила она.

– Конечно – ответил я, хотя знал, что уже никогда. Она хорошая. Очень хорошая, и именно поэтому я не смогу сделать ей больно. Я не смогу ласково смотреть на неё, шептать те самые слова, нежно обнимать. Всё это будет обман, злая ложь, низменное притворство, а на самом деле…. на самом деле моё сердце давно не умеет любить. Тогда, той ночью, когда нужно было идти к скалам, чтобы увидеть долину, я испугался. Да, я струсил, я задержал дыхание, и проснулся. И лишь та часть меня, которая любила, и плакала от любви, бросилась к скалам, с болью оторвавшись от меня. Я так и не узнал, и, наверное, никогда не узнаю, увидела ли она долину? После той ночи я уже ни разу не смог вернуться в настоящий сон. Я пытался, я клял себя за трусость, я молил небеса, но не мог. А через время, чтобы забыться, я с головою бросился в компьютерные технологии. И вот мне тридцать два, у меня одинокая, однообразная жизнь, я неплохой программист, и я не умею любить. Но иногда во сне я слышу приглушённый, еле различимый крик, словно тот, кто кричит, в миллионах световых лет от меня. И он кричит мне – иди!

Куда?

Если не посадить петрушку

Журнал «Тьма» (под названием Ограда) ноябрь 2008.

Льёт обложной дождь, пуская по серым лужам недолговечные пузырьки-кораблики, плача слезами, капающими с листьев. Сырой воздух невесомо проникает в лёгкие, остужая напружиненную, лихорадящую душу, и всюду этот однотонный заунывный шум, от которого никуда не деться, от которого тянет в сон, в самую глубину бессознательного покоя, но покоя нет. Его и не может быть. Приближается неумолимая ночь, ночь, которая пришла и которую ты боишься, потому что знаешь, она опасна. Сажать петрушку сейчас? Поздно. Господи, если ты есть, спаси…

Жизнь вертится, как волчок, однажды запущенный, и вопреки всем законам физики, не замедляющийся до самой смерти. Только с последним вздохом он резко остановится и, подстреленным на бегу зверем, рухнет на бок. А пока он крутится, разве ты что-нибудь успеешь? Несёшься вперёд, хватаешь руками пустоту, и ничего, ничего никогда не успеваешь. Даже самое важное, то, что спасало тебя от неведомого, способного убить одним своим приближением к твоему телу, к твоей душе. Плачь, горько плачь, сегодня ты беззащитен, как ещё никогда с момента своего появления. Дождь плачет с тобой и о тебе, но разве слёзы их остановят?

Что я делал весной? Неужели у меня не было ни одной лишней секунды? Сколько времени нужно, чтобы посадить петрушку? Я сам виноват! Работа, работа, работа. Глупое желание купить плазму, новый двухядерник, и ещё эту, как её…Я уже и забыл, как она называется, а ведь так мечтал приобрести…Тьфу. Противно. Противно и страшно. Тратиться на ненужное, не сделав главного, Господи, во истину мы идиоты.

Прошлая, холодная и бесснежная зима уничтожила весь рядок петрушки, и мне пришлось её полностью вырвать. Ничего, завтра посажу новую, я помню, как сказал это, но разве сделал? Нет. Завтра растянулось надолго, но сегодня оно закончится. У меня уже нет завтра, я уже мёртв, дело ещё нескольких часов, ещё нескольких оборотов волчка.

Я не знаю, зачем они приходят, но даже с расстояния я чувствую исходящую от них смерть. И не просто смерть, а смерть мучительную, кошмарную, разрывающую сердце на миллионы атомов, превращающую кровь в безжизненный лёд.

Спасения нет. Самое время вспоминать всю свою глупую жизнь, одинокую, наполненную безумным страхом перед одной ночью в году, неумолимо приходящей, и я не помню себя без этого страха…Господи, что со мной?

Ночь двадцать семь лет назад, полное звёзд августовское небо, нарастающий треск кузнечиков. Нарастающий треск ужаса в ушах, в сердце, в пальчиках ног. Я поднимаюсь и подхожу к окну. Мне два года. Я поднимаю занавеску. Мне два года. Я смотрю сквозь стекло в полумрак двора, и вижу их. Мне два года.

Они стоят перед грядкой петрушки и смотрят на меня. Их трое. Они похожи на огромных кузнечиков. Их скрюченные передние лапы неспешно шевелятся. Они смотрят прямо в мои глаза. Я плачу, и в бегущих по моему лицу слезах переливается и подрагивает их отражение. Мне два года, и мне очень страшно.

Я бросаюсь на улицу, я знаю, что там отец, он только что вышел покурить. Я прижимаюсь всем телом к его ноге, он молча делает затяжку, и гладит меня по голове.

– Смотри, наши спутник на луну запустили – говорит он, выдыхая облачко дыма.

Я поднимаю голову, вокруг луны со скоростью жизни-волчка носится красноватая звёздочка.

Господи, папа, какой спутник? Спутники не летают с такой скоростью. Я трясусь от страха. Мне два года, и я не могу этого знать. А они не могут перешагнуть через рядок петрушки, и их глаза наполнены ненавистью…

Льёт обложной дождь, значит в этот раз без звёздного неба, без сумасшедшего треска кузнечиков, без красноватой звёздочки, и без надежды на спасение. Я закуриваю. Горький дым сушит гортань, вызывая приступ кашля. Я склоняюсь вперёд, сотрясаясь всем телом, дурацкий кашель, дурацкий дым, дурацкая жизнь, похожая на крутящийся волчок. Кашель проходит, и вместо шума дождя в мои уши возвращается нарастающий треск кузнечиков. Миллионы их окружают мой дом, радостно потирая зубчатыми бёдрышками о крылья. Я обречённо поднимаю глаза. За окном полумрак двора, небо, усеянное тысячами звёзд и они.

Много раз я думал, почему они не могут перешагнуть через спасительную грядку. Запах? Особое шуршание листьев? Табу? Я никогда не узнаю об этом.

Мерзко покачиваясь, они идут. Пустая грядка позади, скрюченные передние лапы тянутся ко мне. Я чувствую и слышу, как я плачу, и в текущих по моему лицу слезах отражаются их ликующие сетчатые глаза.

За что?

В начале было подозрение, лёгкое и настораживающее, потом надежда, что всё это только показалось, или какой-нибудь дурацкий розыгрыш. А уже позже, часа через два, пришло ясное понимание, что всё так и есть, и это так и есть совсем не так, как должно быть. Время не двигалось вперёд.

Я домыл все формы, это моя работа – мыть формы и, чувствуя нутром время перерыва, достал телефон и глянул на экранчик. Десять дня.

Не может быть, сказал я себе и медленно поковылял в четвёртый цех, чтобы уточнить который же сейчас час, а точнее, чтобы удостовериться, что уже двенадцать, и пришла долгожданная пора для набивания желудка всякой вкуснятиной, бережно завёрнутой Машуней, моей любимой женой в сотни салфеток и пакетиков, чтобы не остыло. Я не знаю, за что мне так повезло с любимой, но я точно знаю, что такой больше нет. По крайней мере, в этом городе, это точно. Умиляющая до слёз улыбка, бездонные, всегда немного грустные, словно узревшие ещё невидимую другим беду, глаза… Кстати, когда мы только познакомились, она с надеждой спросила – посмотри в мои глаза, что ты видишь? Страх – сказал я, и она расплакалась. Я был первый, кто ответил правильно. С тех пор мы вместе… я, она, её страх, и мой – страх потерять её…

Наверное, телефон глючит, думал я, покидая мойку, и разглядывая всегда пыльный пол четвёртого цеха. Недавно же в ремонт отдавал, чтоб им пусто было. Бабки взяли, а до ума не довели. Я крепко ругнулся под нос на пофигистов, ремонтировавших неделю назад мой эриксон, и смачно плюнул. Слюна проворно впитала в себя лежащий повсюду приличным слоем цемент, превращаясь в маленький катышек раствора. Я окинул взглядом четвёртый. Мои «коллеги» вовсю работали, суетливо бегая от станков в сушку и обратно. Надо же, они, наверное, и не знают, что уже обед. А то, что он уже, в этом я уверен на все сто. За три года работы на этой долбаной фабрике мой желудок научился безошибочно определять двенадцать ноль-ноль, да и не только желудок, весь организм ежедневно сигналил мне о счастливом событии, ровно за минуту до полудня. Это было железно, как и привычка курить строго через сорок минут, приобретённая ещё в школе, благодаря всегда ритмично приходящим переменкам. Урок – сигарета, урок – сигарета. Вот они пресловутые внутренние часы и все эти биоритмы, которые закладывает в нас быт, и которые теперь подняли вверх все стрелки и орали мне о стопроцентном полдне. Плюс к этому – я уже здорово хотел есть и, учитывая знание о завернутом не меньше чем в три салфетки жаренном окорочке, я просто исходил слюной, едва не теряя сознание от предвкушения.

Вяло улыбаясь, я подошёл к пацанам и, стараясь перекричать станки, проорал так, что свело связки:

– Обед!

Один из них принял мой утвердительный крик за вопрос, и отрицательно помотав головой, побежал в сушку, схватив заполненную форму.

Во, блин, кадр, подумал я, я ему говорю обед, а он головой машет.

Остальные на мой крик вообще никак не прореагировали, то ли не услышали, то ли приняли за полную чушь. В этот момент и появилось подозрение.

Махнув на них рукой, я отправился в раздевалку, где стоял стол, за которым я только обедал, а все остальные обедали и играли в карты. Тратить драгоценное время на замызганные тридцать шесть картинок четырёх мастей мне никогда не улыбалось, поэтому, быстро поев, я возвращался на мойку, где стоял мой любимый, вечно пыльный топчан. Там, где-то с двенадцати двадцати до тринадцати ноль-ноль я, прикрыв глаза, размышлял о смысле жизни, о Вселенной, о справедливости и судьбе, а иногда о ней – о невидимой беде, отражённой в глазах моей любимой, и тогда во мне, под холодеющим сердцем рос чёрный ком, замешанный на страхе, ненависти и бессилии…

Ну и соответственно, благодаря таким явно провокационно-скорым уходам из-за стола, я приобрёл славу «придурка на своей волне» и никакого, даже самого мало мальского статуса в коллективе не имел. Да если честно и не хотелось что-то. Мне и так было не плохо. У меня была любимая жена и… необъяснимый, неотступный, сводящий с ума страх её потерять, и плевал я на весь их социум…

Потому шеф и не особо удивился, увидев меня одиноко вгрызающегося в мягкое куриное мясо. Его задело только время вгрызания.

– Не понял?! – его лицо из высокомерного мгновенно преобразилось в страшную маску древнего языческого бога. Сейчас начнёт бешено орать, забрызгивая слюною моё лицо и стенку за ним.

Я сделал невинными глаза, и стал похож на Иисуса, распятого на кресте. Эта штука у меня здорово получалась, и я пользовался ею во всех опасных и стремительно несущихся к дерьму ситуациях. Мой работодатель немного смягчился, и его лицо вновь вернуло привычный толстый налёт высокомерия, а я, держа перед ртом необглоданную косточку, глупо пожал плечами и как можно мягче сказал:

– Вроде, как уже обед.

– Десять часов мля только! А ну давай быстро мля на мойку! Совсем поох. ели уже!

В этих трёх восклицательных предложениях шеф использовал практически весь свой запас не матерных слов и, понимая, что дальше последует только поток трёхэтажного, или что ещё хуже, фраза – десять процентов с зарплаты! – я бросил недоеденный окорочёк на стол и рванул на своё рабочее место, оставляя за спиной серый шлейф цементной пыли.

– Что ж за ерунда такая? – думал я, водя щёткой по грязной форме, отмоченной в кислоте – Четыре часа точно прошли, я это чувствую. Почему же нет обеда? Может это просто розыгрыш? Да ну, чушь. Они бы не стали ради меня такое затевать, они меня, конечно, ненавидят и презирают, но слишком уж муторное и главное невыгодное для них это занятие. Когда ж они в карты резаться будут?

Я снова достал телефон. Десять! Ровная тысяча с двумя мигающими точками по середине. Тут меня посетила невольно-пугающая мысль, и я, отбросив щётку, стал не отрываясь смотреть на экран. От постоянных десяти часов руки стало неприятно трясти. Я посчитал мигание точек, шестьдесят. Тысяча на месте! Посчитал ещё раз. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят, ну! Циферки даже не дёрнулись. А внутри меня что-то дёрнулось. Нехорошее такое дёрнулось.

Я поднялся и, подойдя к приоткрытой двери, посмотрел в четвёртый. Пацаны всё так же бегали, явно не обращая внимания на затянувшиеся десять дня. Ничего не понимая и пытаясь отмахнуться от плохих предчувствий, я вернулся обратно и плюхнулся в чёрное кресло. Мойщик мойщиком, а кресло себе схитил, как в лучших офисах. Схитил – это вместо спиз. ил, такие вот у нас тут этичные картёжники работают. Посидев минут десять, и так и не поняв за какую ниточку дёрнуть, чтобы распутать этот клубок дерьма, я поднялся и принялся ходить туда-сюда по мойке, сцепив руки за спиной. Мне бы полосатую фуфайку, вылитый урка со строгого. Хотя нет, с моими то длинными светлыми волосами я и в фуфайке буду выглядеть, как… а чёрт его знает как.

Так прошло ещё минут десять, в глупом метании из одного угла в другой, а тысяча на часах никак не менялась. Что-то произошло, и продолжает происходить, что-то нехорошее, и нужно как-то действовать, а как я пока не придумал. Пойти и сказать им, что они гонят, что уже давно двенадцать и что… вот именно – что?

Через два часа я уже был полностью уверен, что всё совсем не так, как было вчера, позавчера, да и вообще до этого. Время реально стоит на месте, зациклившись на одной и той же минуте. На одной минуте одиннадцатого.

В голове родилась успокаивающая мысль, когда-нибудь чистые формы закончатся, или не останется места в сушке, и тогда, наконец, эти тугодумы зададутся вопросом, а как это мы до десяти заполнили всю сушку? Но время шло. Никто не заглядывал ко мне, чтобы забрать новую партию чистых форм, или позвать на обед. Впрочем, на обед меня никогда и не звали, а вот за формами по любому должны были припереться, у них же их там не бесконечное количество, ну сто, ну сто пятьдесят штук. Не больше. Я закурил, и под воздействием никотина в голове змеями зашипели ужасные предположения. А может, если время не движется, то и места в сушке не становится меньше? Может, материя тоже как-то видоизменилась? Они ж наверняка прочно между собой связаны, эти материя и время.

Я почувствовал себя не хорошо, а никотин продолжил ускорять работу головного мозга, и тот стал с завидной стабильностью плодить вопросы, один страшнее другого. Почему они не замечают остановку времени? А почему я один заметил? Боже, это не есть хорошо. Я конечно никогда не стремился к слиянию с социумом, но и вот так, это уже слишком.

Да чёрт с ним, с этим социумом! Мария. Маша. Машунька. Я достал телефон и позвонил жене.

– Аппарат абонента выключен или…

Я набрал ещё раз.

– Аппарат…

Да заткнись же ты, сука!

Значит, дозвониться не получится, походу вся физика изменилась. Может мы к чёрной дыре подлетели?

Меня передёрнуло так, что от резкого движения головой свело шею. Я поднял руку и стал тереть по больному месту. Неприятное ощущение, и что плохо, теперь так на целый день останется. Или даже, в связи с происходящим, навсегда. Бля. ские чёрные дыры. Больше никогда ВВС смотреть не буду.

Дав этот обет, я не в силах и дальше находиться в непонятках, зашагал в четвёртый, объяснять пацанам, в чём собственно проблема. Но здесь меня ожидало полное фиаско. Я минут пять, стараясь перекричать станки, объяснял им о застывшей одной минуте одиннадцатого, но в ответ получил лишь усмешки, кручения пальцем у виска, и сорванное горло. Вдобавок, заливщик, это я прочитал по его губам, произнёс примерно следующее – у нашего придурка по ходу вообще крышу сорвало, после которой я махнул рукой и плюнул одновременно, и направился в раздевалку. Пора отсюда валить, понял я. Может, тут какая-нибудь аномальная зона образовалась, а вне стен этой фабрики всё нормально, и я зря так напрягаюсь. А эти, эти пусть тут хоть до второго пришествия работают, мне в принципе всё равно.

Я быстро переоделся и, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом с работающими, и не объяснять им причину своего резкого сваливания, молнией пролетел через четвёртый к выходу. На улице ярко светило солнце, тёплый майский воздух ворвался в лёгкие, пытаясь очистить их от вечной цементной пыли, я пару раз глубоко вздохнул и широким шагом рванул к остановке. Домой, домой, домой – вертелось в голове, прочь из этого дурдома. Расскажу Машуньке, посмеёмся вместе. А если и она? Да ну. Не может такого быть.

Хотя почему это – не может? – думал я подлетая к пустой остановке – Чем она не такая, как… как кто? Как они? Как я? Она должна быть такая, как я. Всё же моя жена, пусть пока не долго, всего год, но она мо-я-же-на, и если время остановилось во всём городе, да хоть и на всей планете, значит, она это заметит. А может, я и вправду сошёл с ума?