Текст книги "Огонь любви, огонь разлуки"

Автор книги: Анастасия Туманова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Маманя моя мастрячит у себя в слободке. С того и живет, а чего? К ней малинщики со всей Одессы за товаром ходят, и еще ни одного конфуза не было.

Наблюдая за Ахичевским, осторожно открывающим бутылку, Катерина отчаянно боялась, что «малинка» [3]3
  Вино, смешанное со снотворным.


[Закрыть]будет обнаружена, но он, кажется, ничего не заметил и бережно разлил творчество Валетовой мамаши по бокалам.

– Этот бокал – за тебя, – негромко сказал Петр, становясь за спиной Катерины и откровенно, долго целуя ее худое плечо. – За то, что ты так нежданно появилась на моей дороге… И за все удовольствия этого появления.

Катерина улыбнулась, пригубила вино, удовлетворенно проследила за тем, как Ахичевский выпивает свой бокал до дна, и подумала про себя, что полдела уже сделано. Словно в подтверждение этих мыслей, за окном глухо заворчали раскаты первого грома.

– Будет гроза, – произнес Ахичевский, подходя к окну. – Все небо в тучах… Тебе придется остаться до утра!

– В самом деле? – улыбнулась Катерина, поднимаясь ему навстречу.

Ахичевский взял девушку за плечи, притянул к себе. В следующую минуту они уже целовались, и платье цвета «закат в Палермо» ползло с плеч Катерины, а сама она, запрокинув голову, томно постанывала и мысленно прикидывала, через какое время начнет действовать «малинка». Придется изменять Сереже или, даст бог, нет? Самой Катерине это было безразлично, но она беспокоилась, что опытный в постельных делах Валет все поймет и устроит совершенно ненужный скандал.

До грехопадения оставались сущие мгновения. Катерина уже была раздета и лежала в позе готовой к потрошению курицы на роскошно взбитой кровати, Ахичевский тяжело дышал сверху. Готовясь к неизбежному, Катерина поглядывала на себя и Петра в огромное зеркало на стене, вяло думала о том, до чего же все это по-свински выглядит даже с самым авантажным мужчиной, соображала, сумеет ли как следует застегнуть потом крючки на платье, и время от времени извергала из себя страстный стон. Внезапный удар грома потряс весь дом, пламя свечей задрожало, в открытое окно ударил, дернув кисейную занавеску, порыв ветра… и тут Ахичевский вдруг тяжело опустился на подушку. Катерина резко поднялась на локте, взглянула в лицо лежащего рядом мужчины. Он спал. На всякий случай Катерина проверила его дыхание. Оно было ровным и спокойным.

– Спасибо, господи, – мрачно произнесла Катерина, встала и начала одеваться. Нужно было торопиться.

С той минуты, как Ахичевский показал ей сейф, у Катерины возникла дикая мысль справиться с «медведем» самой, без Валета. Она знала, что жена Ахичевского – ровесница Анны, об этом упомянул между двумя бокалами шампанского сам Петр Григорьевич несколько дней назад. Стало быть, год рождения у них один, пятьдесят шестой… Тысяча восемьсот пятьдесят шестой… Один – восемь – пять – шесть… А вдруг пройдет?!

– Только попробовать! – пообещала в зеркало самой себе Катерина. И устремилась в кабинет Ахичевского.

Там было темно, и Катерине пришлось возвращаться за свечой. Торопясь, она прихватила весь тяжелый канделябр, и это оказалось к лучшему: в комнате с занавешенным окном сразу же стало светло как днем. Сейф черной громадой стоял в углу. Катерина обогнула стол и приблизилась к нему. Как живого погладила по холодному металлическому боку:

– Медведь-медведь, отдай денежки по-хорошему…

«Медведь», разумеется, молчал. Катерина пожала плечами и медленно, с нажимом передвинула первую шашечку замка. Вторую. Третью. Четвертую. Ничего не произошло. Катерина, скрывая от себя самой подступившее разочарование, без особой надежды потянула за массивную ручку – и та неожиданно подалась. Графиня Ахичевская действительно была ровесницей куртизанки Анны Грешневой.

– Ну дура-ак… – пробормотала Катерина. И придвинула поближе канделябр, чтобы удобнее было потрошить внутренности «медведя».

Первой девушка вытащила довольно большую, вполаршина в поперечнике, окованную серебром шкатулку, которая оказалась заперта. Она была такой тяжелой, что Катерина сразу подумала о драгоценностях графини. Отодвинув шкатулку в сторону, девушка снова нырнула в сейф и извлекла три увесистых пачки ассигнаций. Пересчитывать было некогда, она расстелила на письменном столе свою персидскую шаль, положила на нее шкатулку, деньги, опять полезла в сейф и извлекла стопку каких-то бумаг. Перелистав их, Катерина ничего не поняла в казенных фразах, но на всякий случай кинула и бумаги поверх шкатулки, завязала шаль узлом и с трудом, шепотом чертыхаясь, поволокла награбленное из кабинета.

За окном уже бушевала гроза, ветер метался по саду, трепля и выворачивая листья деревьев, парусом надувал занавеску. Катерина, испугавшись, что шум разбудит Ахичевского, торопливо притворила окно, сунула в сумочку бутылку с «малинкой»… и, нащупав что-то в ридикюле, села прямо на стол. Подумала и вытащила большой «смит-и-вессон».

Пистолет принадлежал Валету, и девушке стоило больших трудов упросить любовника отдать ей оружие на время операции. Он уверял, что это вовсе ни к чему, что с пистолетом нужно уметь обращаться, что Катерина, если начнет стрелять, то в лучшем случае промажет, а в худшем – подстрелит сама себя. Но Катерина настояла на своем, и сейчас, сжимая во вспотевшей руке тяжелый пистолет, она медленно подошла к постели, на которой лицом вниз спал Ахичевский.

О том, сможет ли она выстрелить в спящего человека или нет, Катерина даже не задумывалась. Никаких сомнений у нее не было. И мысль об этом появилась у девушки с самого начала, сразу же, как она услышала скрипучий голос жены Ахичевского в модном магазине. Беспокоилась Катерина лишь об одном: удастся ли ей сделать смертельный выстрел? До сих пор стрелять из пистолета, да еще такого тяжелого, девушке не приходилось. Мельком она подумала, что, может быть, не связываться со «смит-и-вессоном», а попросту ударить Ахичевского по голове канделябром или пресс-папье из кабинета. Но это показалось ей еще более ненадежным, и Катерина, приставив вороненое дуло к черноволосому затылку, глубоко вздохнула, опустила палец на курок… и внезапно отлетела в сторону, отброшенная мощным ударом сзади. Пистолет, вылетев из руки, с грохотом упал на пол. Катерина вскочила как кошка; даже не посмотрев на того, кто ее ударил, метнулась к окну, схватилась за подоконник… и замерла, остановленная чуть слышным свистом. Медленно обернулась. За ее спиной стоял Валет.

– Ты откуда? – изумленно спросила она, от неожиданности даже не рассердившись. – Я тебя не звала, все сама сделала…

– Зачем? – не отвечая ей, Валет резко кивнул на простертого на постели Ахичевского. – Я спрашиваю, зачем грохнуть собралась? Из-за сеструхи своей?!

Катерина, внезапно утратив способность говорить, молча кивнула головой.

– Рехнулась?! Было б за что! И я дурак, что машинку тебе сунул… От говорил мне батька, что все бабы дуры и для дела не годятся…

Она не могла даже возражать: в горле стоял ком. Неудача с пистолетом разом отняла силы, холодное напряжение, не отпускавшее девушку весь вечер, ослабло, и Катерина почувствовала себя выпотрошенной и измученной. Валет, моментально почувствовав перемену в подружке, умолк, шагнул к ней, взял за плечи, два раза сильно тряхнул.

– Держись, Катька, уж все! Тикаем! Где слам?

– Вон… в шали.

Валет поднял узел, присвистнул:

– Густо… Рыжье?

– Наверное… Я сейф открыла.

– Сама? – поразился Валет. – Как?!!

– Он мне цифры назвал.

– Прямо сам?! Да-а… таких и вправду стрелять надо… Лады, линяем по-скоренькому, пока голубь наш не встрепенулся… Не мацал он тебя?

– Не успел… Твоя «малинка» сработала. – Катерина, путаясь в подоле падающего с плеч платья, едва поспевала за шагающим по коридору Валетом. Шел он легко и быстро, словно не нес тяжелый узел, в который еще засунул столовое серебро и часы Ахичевского. У дверей кабинета Катерина остановила подельника, тенью метнулась за тяжелую дверь и через несколько минут снова появилась оттуда.

– Теперь – все. Бежим!

– Забыла, что ль, чего?

– Да.

Посмотрев в ее лицо, Валет не стал больше ни о чем спрашивать и торопливо пошел к выходу. А она напоследок еще раз заглянула в кабинет, чтоб убедиться, что листок веленевой бумаги с размашистой, украшенной несколькими кляксами надписью «За Аню, сволочь!» лежит на видном месте, и лишь после этого, по-деревенски подоткнув подол «заката в Палермо», помчалась по темной галерее вслед за подельником.

Сад уже поливало дождем, старые каштаны шумели, раскачиваясь под резкими порывами ветра, несколько прошлогодних сухих листьев, промчавшись по воздуху, мазнули Катерину по лицу. Придерживая одной рукой юбку, а другой защищая голову от хлынувших сквозь ветви деревьев струй, она бежала босиком (туфли так и остались в спальне) за высокой фигурой Валета, маячившей уже у выхода из парка. Прическа Катерины давно растрепалась, и волосы перепутанной массой мотались по спине и обнаженным плечам. Страшный удар грома вдруг потряс сад, вспыхнула синяя ветвистая молния, осветив неживым светом каждую мокрую травинку, и хлынуло как из ведра. Катерина кинулась бежать опрометью, с ужасом подумав, что такой грохот не только спящего – мертвого разбудит. Впереди, за оградой, уже видны были спины лошадей и мокро блестящий верх пролетки. Катерина подбежала к экипажу – и сразу же жесткие, сильные руки втянули ее внутрь, послышался дикий крик извозчика: «Пошли, холеры дохлые, ну-у-у!!!» – пролетку тряхнуло, и она полетела.

– Все, Сережа… Все, кажется… – бормотала сотрясаемая нервной дрожью Катерина, сжавшись на груди подельника.

– Все, девочка, все, – ободряюще подтверждал Валет, крепко обнимая ее одной рукой, а другой нащупывая в кармане фляжку. – Держи вот, тяпни для здоровья, хорошая штука…

– Тоже твоя мать готовила?

– А то… Давай-давай, все глотай, до конца, за наше счастье… Ух, молодец ты, Катька, каких не знаю! Сроду у меня такой марухи не было! Этакое дело в неделю обстряпали! Мы теперь с тобой в Бессарабию подадимся, и все концы в воду! А то и за границу! Хочешь в Бухарест? Или в Варшаву? Можно и в Париж!

– Не… Не хочу. – Катерина вдруг отстранилась, с силой упершись руками в грудь Валета. Спросила зло, в упор: – Зачем не дал застрелить его? У меня ведь другого случая не будет!

Валет ответил не сразу. В темноте пролетки Катерина не видела его лица. Чуть погодя вспыхнула красным светом спичка: Валет зажег папиросу, затянулся, выпустил дым. Невнятно, не выпуская папиросы изо рта, сказал:

– Катька, вот что… Слухай сейчас, повторять не буду. Жисть наша рисковая, и в ней всяко случиться может. Но ежели можно греха на душу не брать – не бери. Боженька не фраер, он все видит. Передумает помогать – и на пустяке погоришь. Не я придумал, умные люди говорят.

Катерина дернула голым плечом, но, взглянув на серьезное лицо Валета, выхваченное из темноты светом папиросы, промолчала. Дождь шумел, упругие струи хлестали по верху пролетки, и страшно, нечеловечески хотелось спать.

Мартемьянов с Софьей покинули Вену в конце мая. По желанию последней они поехали в Париж – к тому времени уже летний, золотисто-розовый, с прохладной тенью от каштанов на бульварах, с ленивыми солнечными бликами на медленно текущей воде Сены, с веселыми толпами на улицах и площадях. Марфа, которую возмущала безалаберность местных жителей и невозможность с ними объясниться, бурчала по вечерам в гостинице:

– Не мужики, а, прости господи, дурачье какое-то… В Вене-то херры поприличней были, сурьезные мужчины, а эти… И чего все время хихикать, и чего зубы скалить? Человеческого языка не понимаешь – так молчи, как порядочный, умным притворяйся, а не закатывайся! За титьки честную девушку хватаешь – не ржи как дурак! Понимай, что она и зуба лишить смогёт, не поглядит, что француз! Мы этих французов с ихним Наполеоном и допреж били, и сейчас не сильно вспотеем в случае чего!

– Это кто тебя там за титьки хватал, Марфа?! – хохотал Мартемьянов. – Ты мне покажь, я из него душу-то вытрясу!

– Благодарствую, еще сами управляться в силах, – церемонно ответствовала Марфа, пряча в сонных глазах усмешку. Она только недавно перестала подталкивать свою барышню к замужеству – после того как Софья, окончательно выведенная из себя Марфиными нравоучениями, в довольно резких выражениях заявила, что быть женой Мартемьянова не собирается и более не желает ничего об этом слышать. Марфа смирилась и речи о свадьбе не заводила, хотя и вздыхала время от времени, ворча, что сейчас-то, грех бога гневить, все хорошо, а вот чего дальше ждать? Софья сама постоянно думала об этом, но следовать советам Марфы и потихоньку откладывать деньги на черный, неизбежно грядущий, день отказывалась. Впрочем, она подозревала, что Марфа все-таки отщипывает понемногу от выдаваемой Мартемьяновым «на булавки» солидной пачки денег, к которым Софья практически не прикасалась, поскольку не знала, на что их тратить. Единственной настоящей ее радостью в Париже было наличие в гостиничном номере огромного рояля.

Играла Софья дилетантски, уроки в свое время ей давала Анна, но подобрать аккомпанемент к романсу или арии могла без особого труда. Вернувшись из оперы, где по-прежнему бывала почти каждый вечер, она сразу же шла к роялю и пыталась воспроизвести по памяти женские партии и вокализы. Кое-что давалось ей без напряжения, некоторые арии требовали долгих упражнений, и Софья в этом случае не рисковала продолжать, зная, что без руководства опытного учителя очень легко навсегда испортить голос. Любила она вспоминать и русские оперы, особенно обожаемого ею Чайковского, романсы, просто русские песни, так легко ложившиеся на фортепьянную музыку. Эти занятия долго забавляли ее, но однажды Софья, закончив великолепную арию Татьяны для колоратурного сопрано, зачем-то подошла к открытому на бульвары окну и в замешательстве отшатнулась, увидев внизу, на тротуаре, довольно большую толпу парижан, которые, заметив ее, разразились восхищенными воплями и аплодисментами. Только сейчас сообразив, что ее пение в полный голос и бурные изъявления восторга под окнами могут раздражать других обитателей гостиницы, Софья решительно захлопнула окно и поклялась самой себе в дальнейшем петь исключительно вполсилы. Обещанию этому она оставалась верна почти неделю, а потом явившаяся с кухни Марфа, хохоча, поведала о том, что хозяин гостиницы теперь говорит своим постояльцам, что у него остановилась известнейшая европейская оперная певица.

– Даже и имя ваше новое назвал, христопродавец… – закатывалась Марфа, и от ее гренадерского смеха дрожали стеклянные безделушки на полках. – Полина Лукова какая-то, что ль… Вот ведь выдумал, французский жулик, а эти верят!

– Лукова?! Паолина Лукка? Я?! – перепугалась Софья, совсем не разделявшая Марфиного веселья. – Да что ж это за бесстыдство?! Я немедленно иду к нему!

Но владельца гостиницы, толстенького, низенького, делового, как воробей на базаре, месье Клоссена не так-то легко было сбить с намеченного пути. Когда рассерженная Софья ворвалась в контору и потребовала прекратить бессовестные выдумки, оскорбляющие престиж госпожи Лукка и ее, Софьино, достоинство, он только приподнял брови в глубоком недоумении и заявил, что не видит никакого повода для расстройства. Госпожа Лукка вряд ли вообще когда-либо узнает об этом, а гостинице столько прибыли, mon dieu [4]4
  Бог мой! ( фр.)


[Закрыть]!

– И, кстати, мадам Мартемьен, отчего вы прекратили занятия? Мои гости этим опечалены, я сам просто убит… Вас не устраивает качество рояля? Может быть, в апартаментах не тот резонанс?

– Да поймите же, месье Клоссен… – От волнения Софья забывала свой и без того плохой французский и сбивалась на родной язык, что, кажется, еще больше забавляло хозяина. – Я не певица, не профессионалка, это просто развлечение, и вы не должны…

Месье Клоссен выбрался из-за конторки, подошел к возмущенной «мадам Мартемьен», с чисто парижской галантностью взял ее руку и поднес к губам. Софья умолкла на полуслове и испуганно посмотрела на него.

– Я умоляю вас не прерывать ваших упражнений, – с чарующей улыбкой попросил хозяин. – У меня уже сейчас в полтора раза больше постояльцев, чем обычно, и все в восторге от вашего пения! Если вы патриотка своей страны, я стану говорить, что вы известнейшая русская прима! Так прикажете сменить рояль?

– О, нет, ради бога! Оставьте этот! – взмолилась Софья, поспешно спасаясь бегством.

В своем номере, слегка успокоившись и придя в себя, она поняла, что, несмотря на авантюрную выходку хозяина, все складывается довольно удачно. Теперь она может петь как хочет и сколько хочет с личного разрешения владельца гостиницы. Этим разрешением Софья пользовалась, впрочем, умеренно: не более часа в день. В остальное время, свободное от ресторанов и оперы, она предпочитала гулять по Парижу, второму большому городу в ее жизни, который вскоре знала как свои пять пальцев. В модные магазины Софья по-прежнему не заходила, – чем, кажется, всерьез обижала Мартемьянова.

– Не пойму я, матушка, тебе что, вовсе ничего не нужно али гордость свою таким манером выставляешь? – бурчал он.

– Какая гордость, Федор Пантелеевич… – отмахивалась, ничуть не лукавя, Софья. – Когда б я гордая была, то разве бы тут с тобой сидела? Но мне ведь и в самом деле ничего не нужно. Гардероб есть, бриллианты тоже, сам же покупал…

– Угу… И не носишь ничегошеньки.

– Ну как же не ношу? И в ресторан вчера надевала, и в оперу… Кстати, составишь мне нынче компанию? В «Гранд-опера» дают «Сивиллу»…

– ОПЯТЬ?! – При упоминании оперы Федор менялся в лице. – Помилосердствуй, матушка, сил моих боле нет… Да сколько ж можно?! Нет, я лучше уж тебя одну слушать буду.

– Да что же мне делать, господи?! – расстраивалась Софья. – Марфу брать никак нельзя, она там храпит на весь партер, это ведь прямое оскорбление артистам!

– Ну и оставь ее здесь! Одна езжай, ложу бери, а я тебя опосля встречу… И чем тебе оперы нравятся, не пойму, хоть режь… Видать, барином надо было родиться, чтоб в этом горлодрании каку-то радость находить!

– Глупости, – решительно возражала Софья, хотя и чувствовала, что Мартемьянов в чем-то прав. – Мой брат покойный оперы не понимал и не признавал, так же, как и ты, а был потомственный дворянин!

– Сволочь он был потомственная, братец твой… – ворчал Федор.

– Не смей! – вскидывалась Софья, хотя он и тут оказывался прав. – Его уж на свете нет, так и помолчи!

– Думаешь, ежели помер, враз ангелом стал?! – не сдавался Мартемьянов. – Нет уж, матушка, не верю я в такие карамболи… Эдак получается, что и у господа бога справедливости не дождешься! Забыла, значит, как твой братец тебя за пятнадцать тысяч, как кобылу призовую…

Но на этом месте она, как правило, вылетала из комнаты, хлопнув дверью на весь этаж.

Через несколько минут являлась Марфа с выпяченной нижней губой и раздувающимися ноздрями, хватала со стола брошенную Софьину шаль, испепеляла Федора взглядом и довольно громко бурчала:

– И до чего же у некоторых совсем совести не стало! Сироту несчастную забижать!!! Связался черт с младенцем, тьфу! И не совестно вам, Федор Пантелеич?! Ведь вроде мужик-то с головой и в годах, а такой моветон допущает!

– Плачут барышня, что ль? – хмуро спрашивал он.

– Много чести – реветь из-за вас! – отрезала Марфа. – В расстройстве полном за рояль сели, слезы сглотнули да музицируют! Сей же час, говорю, к ней подите, повинитесь!

– Слушай, отстань, лист банный! – рычал Федор. – В чем виниться прикажешь, когда я правду говорил?!

– Ах, пра-авды вам захотелось?! – вскипала Марфа, швыряя ни в чем не повинную шаль на пол. – А не подумали, что будет, коли ОНА вам правду кажный день говорить станет? Про вас? Али про себя? Али про всю вот эту жизню вашу?!

– Да пошла ты прочь, чертова кукла!!! Учить меня вздумала! – вскакивал, чуть не переворачивая диван, Мартемьянов.

Нисколько не пугаясь, Марфа мерила его презрительным взглядом:

– И пойду!!! Очень-то надобно оставаться! Тьфу, босота костромская, навязался на нашу с Софьей Николавной голову… – И, задрав подбородок, выходила из комнаты.

Такого рода стычки случались у Федора с Софьей довольно часто – с тех пор как они провели в Вене свою первую ночь и Мартемьянов рассказал Софье кое-что о себе. Уже через день после этого Софья заметила, что покровитель переменился к ней. Теперь он уже не стремился каждую минуту находиться рядом: временами Софье казалось, что Федор даже избегает ее. Да, она по-прежнему постоянно чувствовала на себе его упорный, пристальный взгляд, но теперь Мартемьянов хмурился и отводил глаза, стоило ей обернуться, и целый месяц они почти не разговаривали, хотя по ночам Федор приходил к Софье исправно. Немного обеспокоенная, она поделилась своими наблюдениями с Марфой. У той, как всегда, на все имелся ответ:

– Так это ж дело обычное, барышня, житейское… Они, кобелячье племя, как до своего дорвутся, так уж больше и не люди. Он с вас свое взял – что ж теперь из себя андела небесного кроить? И так уж, поди, измучился характер в поводу удерживать… Все теперь, кончились наши с вами деньки золотые!

– Так что ж это будет, Марфа?! – испугалась Софья.

– Я думаю, ничего особенного. Как у всех, – деловито сказала Марфа. – Вы не переживайте, Софья Николавна, ежели он чего себе дозволит, так я ему!.. Да и деньги у меня имеются, в случае чего соберемся с вами – и домой, в Расею, в Ярославль, Гольденбергу вашему, антрыпрынеру, на радость… Вот, поди, счастлив-то будет свою Афелью из заграниц обратно заполучить!

Софью рассуждения Марфы ничуть не утешили. Нет, ее вовсе не пугала возможность опять оказаться на подмостках провинциального театра – скорее, она этому радовалась. Но поведение Федора, тем более непонятное, что никаких причин для такой перемены Софья не видела, с каждым днем беспокоило ее все сильнее. Когда же они уехали из Вены в Париж, стало еще хуже. Любой возникший между ними разговор Мартемьянов умудрялся свести к Софьиной родне.

Софья никак не понимала, какой резон он находит в том, чтобы время от времени напоминать своей любовнице, что ее брат был пьяницей и мерзавцем, старшая сестра – падшая женщина (Федор, впрочем, употреблял слово похуже), младшая – воровка, а сама Софья – содержанка «у разбойника с большака», как покровитель величал себя. Как ни сердилась Софья, она не могла не видеть, что собственные выходки не доставляют Мартемьянову никакого удовольствия, и, говоря ей это, он злится гораздо больше нее. Софья обижалась молча, но один раз Федор все же довел ее до слез. Полноценной истерики она не устроила: это были всего лишь несколько уроненных на клавиши рояля слезинок. Но при виде их Мартемьянов моментально согласился ехать в оперу (Софья из мстительных соображений приняла его согласие), вечером геройски отсидел, не задремав ни на минуту, четыре часа в ложе рядом с любовницей… а затем целых три дня молчал как каменный, словно позабыв русский язык. Она не знала, что и думать; даже Марфа, казалось, пребывала в недоумении. Все достигло своего апогея в один из теплых июньских вечеров, когда Софья и Федор сидели в ресторане гостиницы.

Мартемьянов был особенно молчалив и сумрачен в тот день. Софье он еще не сказал ничего обидного, но она, видя его неподвижное, темное лицо с опущенными глазами, ждала неприятностей с минуты на минуту. Как и прежде, никаких внешних причин для дурного настроения Федора не было. В открытые окна ресторана заглядывали первые, робко зажигающиеся звезды, пахло вином, жареной дичью и незнакомыми Софье духами, из-за столиков слышался женский смех, негромкий разговор на уже ставшем привычным французском. Месье Клоссен, заложив большие пальцы за проймы жилета, прогуливался по залу, болтая с гостями, на крошечной эстраде играл такой же крошечный оркестр из фортепьяно, скрипки и аккордеона. Возле столика Софьи и Мартемьянова владелец гостиницы задержался особенно долго, выказывая свое восхищение «прекрасной мадам Мартемьен». Та вежливо выслушала поток изысканных комплиментов, улыбаясь и одновременно поглядывая на Федора, который даже не потрудился ответить на приветствие хозяина.

К середине ужина Мартемьянов был уже довольно сильно пьян, чему Софья крайне удивилась, потому что видела его таким только один раз, во время их знакомства в грешневском кабаке. Все эти месяцы за границей Мартемьянов пил не пьянея и даже хвастался Софье, что может «выхлестать на спор» полведра водки и затем на своих ногах дойти до постели. Она верила, потому что, действительно, сколько бы Федор ни выпил, он всегда выглядел трезвым: только в глазах появлялся холодноватый блеск. Сейчас же он еще не выпил и половины своей обычной порции, а его черные глаза уже недобро сверкали из-под сросшихся бровей, и движения стали неловкими. Софья едва успела поймать опрокинутый Федором пустой бокал уже в его полете со стола. Мартемьянов даже не взглянул на это. Софья уже выдумывала предлог, чтобы поскорей уйти из ресторана, когда к их столику вторично подошел месье Клоссен.

– Очаровательная мадам Мартемьен… рискну обратиться к вам с покорнейшей просьбой. О, нет, не только от себя! Мои друзья и гости просят вас!

– О чем же? – растерялась Софья, оглядывая небольшой уютный зал и видя, что и в самом деле все, включая дам, смотрят на нее и улыбаются.

– Если только эта просьба не покажется вам бестактной… и не помешает вашему отдыху… И ваш уважаемый супруг не станет возражать… Не могли бы вы исполнить для нас тот чудесный романс, который разучивали вчера? Мы никогда не слышали такой завораживающей музыки! И такого божественного голоса! Mon dieu, весь первый этаж стоял на лестнице! Служащих невозможно было прогнать работать! Утром мне не давали покоя вопросами! Мы все, все вас просим – медам, месье, просите же мадам Мартемьен!

Маленький зал зааплодировал, мужчины даже встали. Софья автоматически поклонилась, улыбнулась – так, как когда-то улыбалась, выходя на крики «Браво!» навстречу толпе поклонников. Аплодисменты стали сильнее, понеслись крики: «Силь ву пле, мадам Мартемьен!» Машинально Софья взглянула на Мартемьянова.

– Им чего надо-то? – хмуро спросил он.

– Они хотят, чтобы я для них спела, – объяснила Софья.

– Хм… Обойдутся.

– Почему? – Софья подумала, что Мартемьянов, вероятно, усмотрел какое-то оскорбление для нее в этой просьбе, и поспешно объяснила: – Они, видишь ли, вчера слушали, как я учила романс, им понравилось. И вот теперь все… Я не думаю, что это оскорбительно…

– А, так ты сама хочешь, матушка? – В голосе Федора ей послышалась насмешка, и Софья пристально взглянула в его лицо, но он уже отвернулся к окну, коротко сказав: – Делай, как знаешь.

Софья пожала плечами. Встала, встреченная новым взрывом аплодисментов, и пошла на эстраду к оркестру.

Пианист, маленький, пожилой польский еврей, похожий на разочарованную жизнью обезьяну, обнаружил некоторые познания в русском языке, на каком он и выразил «блестящей пани Зофье» свое восхищение, а также осведомился о тональности, в которой она привыкла петь. Романс оказался ему незнаком, и Софья в двух словах объяснила особенности аккомпанемента, после чего привычно, как в театре, подошла к краю эстрады, взяла дыхание и запела.

Это был романс Чайковского «Средь шумного бала», который очень любила Анна. Софья прежде не пела этой вещи, но вчера ей вздумалось ее, наконец, выучить, чем она и занималась прилежно около часа, сама не зная, что произвела такой переполох в гостинице. Романс прекрасно ложился на ее голос, позволяя демонстрировать всю красоту кантилены, и слова Софье нравились, что для нее всегда было не менее важным, чем музыка.

 
Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты…
 

Допев до конца, Софья коротко поклонилась, обернулась к пианисту, чтобы поблагодарить за превосходное сопровождение, – и не услышала собственного голоса в поднявшейся буре аплодисментов. Хлопанье и крики неслись даже в открытые окна с улицы, где уже собралась приличная толпа. Софья, подбадриваемая месье Клоссеном, вынуждена была подойти к одному из окон, раскланяться и ловко поймать букетик фиалок и большую чайную розу, еще обрызганную водой и, видимо, только что купленную. Вернувшись на эстраду, Софья первым делом нашла глазами Мартемьянова.

Он сидел за столом, тяжело навалившись на него грудью, огромные кулаки были стиснуты на белой скатерти, глаза мутно, мрачно блестели из-под бровей, и Софья отчетливо поняла, что нужно уходить отсюда. Но в ресторане поднялся такой ажиотаж, что об этом нельзя было и думать. Молодые мужчины выстроились перед эстрадой, словно воинское подразделение, и наперебой умоляли «несравненную мадам Мартемьен» не покидать их в столь прекрасный вечер. Месье Клоссен кричал, что лично встанет на колени и будет умолять мадам Мартемьен осчастливить их еще и еще. Когда же в этом гвалте послышались и женские голоса, Софья поняла, что просто так ее не отпустят и нужно что-то придумать. С трудом дождавшись относительной тишины и призвав на помощь все свои познания во французском, она поблагодарила за великолепный прием, созналась, что очень утомлена сегодня, но из уважения к парижанам готова исполнить еще одну вещь. Но только одну, а потом просит извинить ее: она очень, очень устала!

Ее сбивчивая речь была принята добродушным смехом и аплодисментами. Старый пианист спросил, какое произведение пани решила исполнить. Услышав о том, что Софья собирается петь «Мельника», он рассмеялся и попросил разрешения перевести слова для парижской публики, поскольку без понимания смысла коротенький романс терял всю свою прелесть. Это было произведение для мужского баса, но Софья, дурачась, иногда пела его в высокой тональности для Мартемьянова, который всякий раз хохотал, слушая его. И сейчас она выбрала «Мельника» умышленно, надеясь хоть так привести Федора в сносное расположение духа и удержать от скандала, который, как чувствовала Софья, был недалеко.

Старый пианист, комически тараща глаза и гримасничая, донес до зала перевод романса, после чего послышался взрыв смеха. Софья дождалась вступительного аккорда, решительно подбоченилась и запела:

 
Возвратился ночью мельник. «Женка! Что за сапоги?»
«Ах ты, пьяница, бездельник, где ты видишь сапоги?!
Иль мутит тебя лукавый? Это ведра!» – «ведра?..
Право,
Вот уж сорок лет живу, – ни во сне, ни наяву
Не видал до этих пор я на ведрах медных шпор!»
 

Допевая последние ноты, Софья взглянула в зал и поняла, что ее старания оказались напрасными и катастрофа свершилась: Федор через весь ресторан шел прямо к ней. Под удивленные и негодующие возгласы в зале он, сильно качнувшись, поднялся на эстраду, взял Софью за руку выше кисти и довольно грубо потащил за собой. При этом он, не глядя на нее, довольно громко рыкнул сквозь зубы: