![](/files/books/160/oblozhka-knigi-puti-volhvov.-tom-2-395091.jpg)
Текст книги "Пути волхвов. Том 2"
Автор книги: Анастасия Андрианова
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Анастасия Андрианова
Пути волхвов. Том 2
![](i_001.jpg)
Другие книги серии «Сказания Арконы»:
«Серебряная клятва». Екатерина Звонцова
«Обращенный к небу». Василий Ворон
«Полозовка». Наталья Энте
«Кровь и серебро». Соня Рыбкина
«Год змея». Яна Лехчина
«Змеиное гнездо». Яна Лехчина
![](i_002.jpg)
Корректор: Мария Скворцова
Выпускающий редактор: Мария Ланда
* * *
Карта
![](i_003.jpg)
Глава 12
Пять смертей
![](i_004.png)
Попасть в Коростелец оказалось вовсе не так просто. У семьи Велемира не было лошади и телеги, когда приходило время везти товар на торг, Велемир и его отец просили соседей помочь или выходили на Тракт и ждали, когда кто-то согласится их подвезти. В этот раз ждать пришлось долго: Тракт просматривался далеко, но оставался пустым. Должно быть, пошли слухи о том, что кто-то нападает на путников.
Отчего-то Тракт на подъезде к Коростельцу оказался закрыт, стрельцы княгини развернули их телегу на полпути, посоветовав не пользоваться Трактом, а ехать в объезд, через селение Липоцвет. Возница долго ругался, сетовал на разбитую кружную дорогу, потерянный день и ворчал на своих попутчиков, принесших ему такую неудачу.
Скоро стало ясно, что в Коростелец им удастся попасть, самое лучшее, лишь на следующий день. В Липоцвет они прибыли уже затемно, и ни один возница из тех, с которыми говорил Велемир, не согласился ехать в ночь. Энгле и Велемир ругались сквозь зубы, Мейя по-прежнему молчала, а Ним решил, что будет терпелив и стоек. Он устал нервничать и волноваться и решил, что пусть всё идёт так, как идёт. Частично ему передалась искренняя вера Энгле в Господина Дорог – странного властителя судеб и путей. Ним предоставил Господину Дорог полную свободу действий: пусть прядёт его путь так, как ему самому хочется.
Единственное, что им осталось, – подыскать ночлег и обеспечить себя горячим ужином. К счастью, Велемир знал в Липоцвете неплохой трактир. И всё действительно шло не так плохо, пока люди не начали бросаться друг на друга…
Ним не уследил, с чего всё началось. Вроде бы кто-то стал приставать к девушке-подавальщице… И музыку тут играли какую-то странную, она одновременно и усыпляла, и заставляла кровь быстрее бежать по венам. А потом началось что-то страшное, посетители трактира будто обезумели разом, устроили массовую драку, кто-то даже полез к Мейе. Ним, Энгле и Велемир пытались отбиться, но Энгле получил сильный удар в лицо и упал навзничь, а Ним метался над ним, понятия не имея, чем помочь. На счастье, за них вступился рыжий мужчина, выглядевший, впрочем, таким же диким и яростным, как остальные.
Но худшее ждало впереди. В трактир вдруг хлынули какие-то твари, которых можно было принять за людей лишь издалека. Ним не сразу понял, что эти существа – из тех же самых, кто растерзал жителей деревни, прикинувшись скоморохами. Кто-то убил музыканта, непонятные твари с воплями бросались на людей, целясь в лица и шеи. Кровь заливала пол, от криков закладывало уши, и, по мнению Нима, если бы не рыжий незнакомец, их убили бы едва не в числе первых – всё-таки третья встреча с тварями за три дня.
Рыжий мужчина умело орудовал оружием и перебил многих тварей, которые, умирая, осыпались чёрной трухой, не оставляя после себя тел, а потом его самого прошила насквозь вражеская стрела. Велемир приказал Мейе спрятаться под ближайшим столом, вынул нож и бросился в самую гущу битвы. Ним по-настоящему запаниковал: Энгле всё не приходил в себя, незнакомый защитник убит, а теперь ещё и Велемир ушёл, оставил их с Мейей одних, беспомощных и напуганных. Ним ухватил Энгле за плечи и тоже затащил под стол так быстро, как только смог.
– Ну чего же ты? – шептал он. – Не так уж сильно тебя приложили. Давай, открывай глаза. Ну же!
Ним хлопал Энгле по щекам, но это не помогало. Из их ненадёжного укрытия хорошо был виден рыжий защитник со стрелой, вошедшей в спину и вышедшей из груди. Лужица крови под ним была небольшой, но отчего-то это зрелище показалось Ниму едва ли не страшнее, чем мёртвые тела с содранными лицами, валяющиеся всюду в трактире.
Последняя тварь рухнула прямо перед Нимом и тут же рассыпалась, осела грудой драного тряпья. Стало почти тихо, если не считать тяжёлого дыхания выживших и стонов раненых. Энгле вдруг тоже застонал и открыл глаза. Ним облегчённо охнул и склонился ниже.
– Живой?
– Вроде бы, – буркнул Энгле и потёр щёку.
Мейя жалась к стене, уткнув лицо в колени и обхватив руками голову. Кажется, она снова всхлипывала. Ним вздохнул.
– Я сейчас посмотрю, что там.
– Осторожней, – посоветовал Энгле.
Ним кивнул и опасливо выглянул из-под стола.
Мужчины разбрасывали в стороны ногами осколки посуды и прочий хлам, раненых клали на пол, устраивали на скамьях и стульях, девушка-подавальщица бегала от одного к другому с чаркой воды. У самой неё была рассечена бровь, один глаз заплыл. Ним заметил Велемира: свечник помогал парню с пробитым стрелой бедром.
– Лешак! – вдруг воскликнул кто-то.
– Принесло лихо нечистого!
«Когда часто встречаешься с чудесами, они превращаются в обыденность» – кто-то сказал это Ниму давно, так давно, что он не мог даже понять, слышал ли он эти слова или прочитал в какой-то книге. Пока что для него не стало обыденностью ничего из того, что он успел повидать в Княжествах.
В трактир ворвался мальчишка с зелёной кожей и яростно горящими, совершенно безумными жёлтыми глазами. Растолкав всех, он рухнул на колени перед рыжим мужчиной и запричитал что-то нечленораздельное. Ним таращился, замерев от ужаса и брезгливо сморщившись. Мальчишка выглядел неестественным, ненастоящим, таким, словно его в шутку нарисовал нерадивый художник, а он потом взял и ожил. Люди смотрели на него по-разному: кто с омерзением, кто со страхом, а кто – откровенно враждебно.
– Меченый притащился!
– Гони его отсюда!
– Да пусть остаётся, тебе какое до него дело?
Мальчишка, казалось, вовсе не замечал, что о нём говорили, а может, привык за всю жизнь слышать о себе разное. Он ощупывал рыжего дрожащими руками и бормотал непрестанно:
– Кречет, Кречет, ну что же ты? Вставай, прошу тебя, встань…
– Так убили его, – подал голос Ним. – Не видишь стрелу, что ли?
Зелёный замолчал и повернул голову, будто впервые осознал, что они с рыжим не одни в трактире. Жёлтые глаза яростно сощурились.
– А ты под столом отсиживался и смотрел, умник? – прошипел мальчишка сквозь зубы.
Ним не нашёлся, что ответить.
– Как ты сказал? – переспросил Энгле, покидая укрытие. Он выпрямился во весь рост, чуть пошатываясь, и Ниму тоже пришлось подняться, чтобы поддержать его за плечо. – Кречет?
Мальчишка снова склонился над мужчиной, раскачиваясь и с надеждой заглядывая в недвижное бледное лицо. По зелёным щекам катились крупные слёзы. Он кивнул и утёр нос рукавом.
– Сокол, стало быть?
Голос Энгле дрогнул от возбуждения. Ним махнул Велемиру, показывая, что с ними всё в порядке. Свечник вернулся к друзьям, на ходу вытирая о рубашку руки, испачканные в крови.
– Нам нужно отыскать ночлег. Тут лучше не оставаться.
К трактиру начали стекаться люди. Убитых вытаскивали на улицу, а зелёный мальчишка по-звериному скалился на всех, кто пытался забрать Кречета.
– Он сокол, – сказал Энгле Велемиру. – Я никуда не пойду. Господин Дорог велел мне отыскать сокола. Вот он.
– Он не уточнял, этот сокол должен быть живым или можно мёртвого? – нахмурился Велемир.
Энгле покачал головой и присел рядом с мальчишкой. С каждой минутой зеленокожий выглядел всё более несчастным, ярость на его лице сменялась глубокой скорбью, будто до него только сейчас стало доходить, что мужчина мёртв.
– Как тебя зовут? – спросил Энгле. – Ты меченый или лешачонок?
– Огарёк, – глухо всхлипнул мальчишка. – Я такой, какой я есть.
Кто-то привёл знахаря, согбенного седого старика. Огарёк быстро вскинул голову, будто принюхивался, но скоро разочарованно опустил плечи. Старик принялся осматривать раненых и отдавать распоряжения тем, кто стоял на ногах и мог помочь своим товарищам.
– Послушай, Огарёк, – произнёс Энгле. – Этот сокол погиб, защищая нас с друзьями. А я однажды вышел из дома и добрался досюда именно потому, что мне нужно было найти сокола. Какого именно и зачем – не знаю. Но чувствую, что сейчас я на верном пути. Ты понимаешь меня? Ты знаешь, что это может означать?
Он заглянул в лицо мальчишке. Губы Огарька дрогнули, растянулись насмешливым оскалом, и он снова ощетинился, из печального сделавшись злобным.
– Не знаю и знать не хочу! Он погиб из-за вас! Из-за вас, щенков, которые набились под стол и ждали, что он за вас всё сделает! Да лучше бы все передохли, все! А он остался бы жив! Вот что я знаю, скотина ты деревенская!
Огарёк плюнул под ноги Энгле и громко разрыдался.
– Мы благодарны ему, – вступился Велемир. – Ты его брат? Что мы можем для тебя сделать?
– Оставить меня в покое! – выкрикнул мальчишка. Его рыдания превратились во что-то вроде отрывистого кашля, а потом и вовсе стихли. Ним молча наблюдал, как меняется неказистое, непривычное лицо. Сначала на нём были написаны боль и скорбь, такие глубокие, каких Ним никогда ещё не видел, а теперь глаза Огарька наполнялись чем-то, похожим на озарение.
– Помогите отнести его, – прошептал Огарёк и перевёл взгляд на Велемира. – Вместе мы сможем. Поможете? В благодарность за ваши спасённые никчёмные жизни. Поможете ведь?
Последние слова он уже выкрикнул, требовательно и отчаянно. Ним и Велемир почти одновременно пожали плечами.
– Поможем, – ответил Энгле за всех.
Велемир протянул руку Мейе. Она по-прежнему выглядела смертельно напуганной, но больше не плакала и не прятала лицо. Энгле и Огарёк взяли сокола под мышками, Ним и Велемир – за ноги, и осторожно, медленно вынесли из трактира на свежий ночной воздух. На соседней улице трубно и тоскливо выл какой-то пёс. В темноте лицо Кречета светилось восковой бледностью, и Ним понял, что сокол был совсем молодым, несмотря на то, что в трактире показал себя опытным бойцом.
Гудели разговоры. Кто-то громко возмущался, кто-то испуганно шептал, кто-то плакал навзрыд, скорбя об убитых, но чаще всего Ним слышал, как в произошедшем обвиняют шутов.
– Да это музыкант головы всем заморочил, я сразу понял, из гильдии он…
– Пропади они пропадом, твари меченые. Лучше б сразу издохли, чем других изводить.
– Я слышал, на другие сёла тоже нападали, и вроде бы тоже о шутах говорят…
– Лес, – шепнул Огарёк. – Забери вас всех пучина! Здесь кругом леса! Но… слабые…
Ним решил, что мальчишка тронулся рассудком.
– На пса его не усадишь… Лошадь! Нужна лошадь! – продолжал бормотать Огарёк. – Вы найдёте телегу?
Он посмотрел на Энгле взглядом, полным безумной, несбыточной надежды. Вокруг них сновали люди со свечами и фонарями, складывали мёртвых у стены, прикрывая обезображенные лица полами их одежды, грузили раненых на волокуши. Эта ночь в Липоцвете сулила стать бессонной. Отовсюду доносились собачий лай, вскрики, плач и топот ног. С разных концов деревни к трактиру бежали женщины и те мужчины, кто предпочёл провести вечер в другом месте.
– Телегу? – переспросил Энгле. – Н-не думаю… То есть кто-то должен согласиться отвезти вас, но это может стоить дорого, особенно среди ночи.
– Долго, это будет слишком долго… – Огарёк покачал головой и замер настороженно. – Волокуши! – выкрикнул он, подумав несколько мгновений, и звонко хлопнул себя по лбу. – Конечно!
Он вскочил на ноги и вцепился зелёными пальцами в рубаху Энгле. Ниму этот жест показался одновременно угрожающим и молящим. Зеленокожий паренёк пугал его и внешностью, и повадками, и голосом, но в особенности – резкими сменами настроения и диким взглядом. Ним дёрнулся к Энгле: вдруг зелёный дикарь прячет в рукаве нож?
– Приведи пса, прошу, – выпалил Огарёк, снизу вверх заглядывая Энгле в лицо. – Монф ростом с медведя, серо-коричневый, Рудо зовут. Он на псарне. Только быстро, очень быстро! Сам бы сбегал, только я хромой, долго провожусь. Приведёшь?
Энгле повернулся к Ниму и Велемиру. Лицо его было бледным, но собранным и решительным.
– Я тоже помогу. – Велемир выступил вперёд. – Ним, останься с Мейей, хорошо?
Ним неохотно согласился. Он боялся отпускать сразу и Энгле, и Велемира, а когда они скрылись из глаз, свернув на боковую улицу, почувствовал себя ужасно одиноким и потерянным, будто снова очутился на пустынном побережье в незнакомом, дикарском краю.
Огарёк уложил Кречета набок, пристроив ему под голову дорожный мешок, и прижал пальцы к шее сокола, сосредоточенно замерев. Он сидел так довольно долго, уставившись остекленевшими глазами в одну точку, а потом выкрикнул хрипло, напугав Нима:
– Бьётся ещё! Совсем тихонько…
Огарёк хохотнул, хлопнул один раз в ладоши и нервно закусил палец. Повертел по-совиному головой, сверкнул глазами и ухватил Нима за рукав. Ним вздрогнул.
– Попроси быстрей волокуши, парень. Меня не жалуют, сам видел. Тебе скорей дадут. Давай, пошевеливайся.
– А Мейя? – Ним махнул рукой на девушку. Она потерянно сидела на земле и безучастно смотрела на людей, снующих из трактира наружу и обратно.
Огарёк фыркнул.
– Чего с ней? Здоровая девка, как сидит, так и будет сидеть. Давай, не трать время.
Ниму удалось выпросить волокуши у двух мужчин, которые только-только ссадили раненого друга и бережно передали в руки старой знахарки. Скоро Велемир и Энгле привели пса, точно такого, как описывал Огарёк, и у Нима на миг захватило дух: таких огромных собак ему никогда не доводилось встречать, но местных этот исполин, казалось, вовсе не удивлял. Пёс кинулся обнюхивать раненого хозяина, доверчиво ткнулся носом в шею Огарьку и растерянно опустил хвост, не понимая, что происходит. Огарёк умело впряг пса, и все вместе они устроили Кречета на волокушах, уложив так, чтобы он не упал по пути. Ним слышал, что в Княжествах снаряжают сани на свадьбы и на похороны, и он некстати подумал, что бледный мужчина уже сейчас очень похож на того, кого провожают в последний путь.
Огарёк ухватил тонкий ремешок на шее Кречета и потянул. В темноте сверкнул соколий камень, почти такой, как у Нима, только гораздо ярче и крупнее, настоящий самоцвет. Мальчишка зажал камень между ладонями и зашептал горячо, будто хотел согреть его своим дыханием:
– Князь лесной, помоги своему другу, к Липоцвету приди…
Он запинался, явно не зная точно, что следует говорить, но каждое слово вырывалось у него с таким жаром и такой верой, что Ним начал проникаться к мальчишке невольным сочувствием. Этот сокол, должно быть, был ему очень дорог.
– Нужно встать на перекрёстке и зажечь свечу, – посоветовал Энгле. – Я так звал Господина Дорог.
– Не нужен мне твой Гос… – огрызнулся Огарёк и замолк на полуслове. – Господин Дорог, говоришь?
– Ну да. Там ещё наговор особый, но я помню, могу повторить.
– Зови! – выпалил Огарёк. – Всех, кого знаешь, зови!
Энгле переминался с ноги на ногу, смущённый и растерянный.
– Я не уверен… Господин Дорог… Я сам узнавал, как его позвать, а теперь, выходит, растреплю всем?
Огарёк снова схватил его за рубашку, набросился так яростно, что Энгле едва устоял.
– Зови, или я сам твои глаза выгрызу, – прорычал Огарёк. Энгле отшатнулся и сглотнул.
– Л-ладно… Но ты вроде спешишь?
– Зови, чтоб мне явился, а не тебе! Мне и Кречету! А если не явится, я найду тебя и сожру твоё лицо, как эти твари в рубище! Клянусь!
Огарёк резво вскочил на ездового пса, ударил его пятками в бока, и тот сорвался с места, как настоящий скакун. Волокуши подпрыгивали на кочках, и Ним подумал, что если даже Кречет каким-то чудом оставался жив, то такая скачка точно его убьёт.
– Он мне сразу не понравился, – сказал Ним, глядя вслед самому странному всаднику из всех, кого он видел в своей жизни. – Так кто он: нечистец или меченый?
– Полукровка какой-то, – пожал плечами Велемир.
Энгле молчал, хмуро покусывая губу. Велемир протянул ему свечу, Энгле зажёг её от фонаря и оглянулся по сторонам.
– Мне нужен перекрёсток.
– Всё-таки станешь делать то, что попросил этот дикий мальчик? – Ним сморщил нос.
– Я верю, что он исполнит свою угрозу, – серьёзно ответил Энгле.
* * *
Вокруг Липоцвета – тонкоствольные лиственные перелески, звонкие и светлые, днём полнящиеся птичьим щебетом, а по ночам – печально-тихие. Не заходят сюда лешачата, не пляшут на полянах лесавки, а в речушке на дне оврага не плещутся в летний зной русалки. Если есть в Княжествах совершенно спокойные уголки, то здесь – один из них.
Косматый пёс мчится через побуревший луг, набрякший росой, и мальчишка погоняет его, шепча что-то в мягкое ухо. За псом тянутся волокуши, подпрыгивают на кочках, и обездвиженный мужчина на них чудом держится, кажется, ещё одна минута, ещё один поворот – и всё, сорвётся, упадёт, а всадник и не заметит, унесётся дальше.
Они устремляются в лес, под кроны вязов и лип, но подлесок и тонкие кусты бересклета мешают тащить волокуши. Огарёк спрыгивает с пса, отвязывает волокуши, пытается самостоятельно протащить Кречета дальше, но у него ничего не выходит. Рудо лижет лицо хозяина, тычется носом в плечо, скулит жалобно. Провозившись с волокушами и ничего не добившись, Огарёк забегает чуть дальше в лес, спотыкаясь и царапая лицо о ветки, падает на колени и кричит во всё горло:
– Смарагдель! Смарагдель! Господин Дорог!
Испуганные птицы взметаются в небо чёрным облаком.
До рассвета ещё далеко. Месяц плавает в глухо-сером мареве, ночь холодна и тиха, и крики мальчишки режут замерший воздух. Он зовёт долго, до хрипоты, голос его слабеет и уже не звенит отчаянной надеждой. Огарёк замолкает, тяжело дыша и хватая пальцами влажный мох вместе с землёй. Становится невыносимо тихо.
Рудо настороженно всматривается вдаль, но не щетинит холку и не рычит. Огарёк со злостью вытирает слёзы, и на его щеках остаются земляные полосы. Он смотрит на пса и поворачивает голову в ту же сторону.
В темноте, почти не различимый среди чёрных липовых стволов и переплетения кустов, кто-то стоит. Месяц показывается из-за облаков, тускло освещает лес, и Огарёк видит кого-то, похожего на человека, но не более чем волк походит на собаку.
– Зачем ты зовёшь моего отца? – спрашивает существо и подходит ближе. Его движения поначалу кажутся робкими, осторожными, но Огарёк понимает: лесовой крадётся, и каждый его жест исполнен опасностью. На голове у лесового молодые оленьи рога, покрытые мягким мхом, и Огарёк вспоминает, что они уже встречались мимолётом, там, в чёрной чаще.
– Кречет умирает, – говорит Огарёк. – Нужна ваша вода. Скорее.
Лесовой неслышно подступает ближе, изумрудные глаза светятся любопытством и недоверием.
– И где же он?
Огарёк машет рукой себе за спину и громко шмыгает носом.
– Там лежит. Сходи посмотри, раз не веришь.
Лесовой и правда уходит, но возвращается быстро. Лицо его становится более человеческим: постарался, значит, над обликом.
– Не уходи никуда. Я скоро вернусь.
Он исчезает быстрее, чем Огарёк успевает что-то ответить. Шагает в кусты и растворяется в них, без звука, не всколыхнув ни листочка. Снова становится тихо, тихо и одиноко, а минуты тянутся невыносимо медленно. Огарёк до крови кусает костяшки, ждать ему и тягостно, и страшно, но и радостно: всё же в этом пустом, нежилом лесу его услышал молодой лешак, а дальше всё должно быть легче.
Он возвращается к Кречету, трогает жилку на шее, задерживает дыхание и убеждается, что сердце ещё слабо, но всё же бьётся. Огарёк срывает немного влажного мягкого мха и обтирает бледное лицо Кречета и сухие губы.
– Скоро придёт твой друг, водицы принесёт. Потерпи немного. Ты крепкий мужик. Скоро бегать будешь. Терпи.
Никто и ничто ему не отвечает.
Огарёк суетится, не находит себе места и в конце концов обнимает погрустневшего пса, зарывается лицом в густую шерсть.
Этот лес слишком пуст, слишком мал, слишком не похож на Смарагделеву чащу, на могучее царственное Великолесье, и невозможно представить, что лесной князь сюда явится.
Огарёк зажмуривается, считает до десяти и медленно, глубоко втягивает ноздрями воздух. Ночь зябка и сыра, но перелески за Липоцветом почти не пахнут настоящим лесом – так, прелыми листьями и травой, без мощи, вполсилы.
Ему начинает казаться, что стало светлее, будто где-то неподалёку зажгли свечу, и пламя её пляшет на слабом ветру, дразня и подманивая. Огарёк медленно открывает глаза.
Воздух дрожит и плавится, перелесок трудно узнать, словно его заколдовали, подменили, взрастили из тоненьких стволов могучие чёрные деревья. Огарьку кажется, что он смотрит сквозь неровное слюдяное окошко, оплывшее и мутноватое. Но самое чудесное – не это.
Перед ним стоят трое. Молодой лешак с оленьими рогами, которого он уже встречал, исполнил просьбу и привёл отца. Смарагдель высок и широкоплеч, глаза его горят самоцветами, одеяние сверкает то ли росой, то ли осколками мелких камней, на голове – целая корона из переплетённых ветвей, не то надетый венец, не то рога, как у сынка. Но кроме двух лесовых Огарёк видит кого-то третьего – невысокого щуплого незнакомца в чудной, какой-то нездешней одежде. Плечи, грудь и руки незнакомца облепили светляки, и весь он светится, как фонарь, но из-за неровного сияния ползающих, вспархивающих и опускающихся обратно светляков Огарёк не может разглядеть его лицо.
Рудо бьёт хвостом по земле и срывается, бежит встречать Смарагделя. Лесовой быстро гладит пса, в два широких шага подлетает к Кречету, но не склоняется, а бесстрастно взирает на него, не с тревогой, а скорее с любопытством. Огарёк до скрипа стискивает зубы. Его злит равнодушие лесового, но он молчит, чтобы не спугнуть всесильного нечистеца.
– Ты хочешь сохранить ему жизнь? – произносит незнакомец со светляками. Его голос скрипуч и звучит гулко, будто он говорит в глиняный горшок. Огарёк понимает, что спрашивают Смарагделя, а не его.
– Сохраню.
Смарагдель отвечает твёрдо и сухо, но Огарёк видит, что у него нет с собой чарки с водой. Огарёк смотрит на молодого лешака, тот выглядит взволнованным и сторонится человека со светляками. Поймав взгляд Огарька, он подходит ближе и шепчет:
– Я всё сказал. К отцу явился Господин Дорог. Будь осторожней, человек. Он видит всего тебя.
По спине Огарька ползёт холодная дрожь. Он косится на человека со светляками и видит, что лицо у него то молодое, то старое, а в волосах появляются и исчезают серебристые пряди.
Господин Дорог скрещивает руки на груди и облокачивается на деревце. Он ничего не делает, просто наблюдает, и его странное лицо не выражает абсолютно ничего, словно он – костяная фигурка, кукла, забытая кем-то в лесу. Воздух вокруг него иногда начинает дрожать, меняться, и Огарёк отворачивается, задохнувшись от нахлынувшего ужаса.
– Видишь теперь? – скрипит Господин Дорог.
– Что? – хмурится Смарагдель.
– Те твари. Безликие. Они были в Липоцвете. С ними сражался твой сокол.
– Ты их послал? – гневно взрыкивает Смарагдель. В перелеске поднимается ветер, Огарёк обнимает Рудо за шею. С псом не так страшно. Огарёк напуган и растерян – Кречет лежит совсем белый, а эти двое тратят время, выясняя что-то своё.
Господин Дорог достаёт из кармана золотую кудель и начинает вытягивать тонкие ниточки. Некоторые нитки растворяются в воздухе, некоторые рвутся и осыпаются бурой трухой, а какие-то он наматывает на свои длинные пальцы и переплетает между собой.
– Я их послал. Я тебя послал. Я послал этого мальчика из Мостков. Я, всё я…
– Не ври. Надо мной у тебя нет власти.
– Может, и есть, тебе откуда знать? – Не отрываясь от кудели, Господин Дорог небрежно поводит плечом. Три светляка взлетают, кружат в воздухе и садятся обратно.
Смарагдель возвращается к Кречету и наконец-то приседает на одно колено, протягивает когтистые руки к сокольему лицу. Он осторожно трогает стрелу и рубаху, бурую и заскорузлую от крови.
– Ты позволишь?
«Скорее, хватит языками трепать! Вы живёте вечно, вы не люди вовсе, а он – человек, и скоро умрёт!» – хочет закричать Огарёк, но его горло будто сдавливает чьей-то рукой, он может только злиться и скрипеть зубами от бессилия.
– Иди, набери воды, – позволяет Господин Дорог.
Смарагдель ступает спиной вперёд, и его поглощает тьма, остро пахнущая мшистым еловым лесом. Лешачонок остаётся, почтительно смотрит на Господина Дорог и склоняется над Кречетом. Сидит так с минуту, а потом ахает, прикрывая рот рукой.
– Так не дышит больше, Господин Дорог.
Огарёк не верит своим ушам.
– Значит, не моё больше дело, – говорит Господин Дорог так спокойно и обыденно, словно перед ним не человек умер, а муравья раздавили. Нити в его пальцах сияют, переливаются и уже сплетаются в дивный узор. Огарёк не может поверить своим ушам. В горле клокочет гнев.
– Всё из-за вас! – не выдерживая, кричит Огарёк. – Нужно было сразу нести воду! Сразу! Зовите свою Владычицу Яви! Всех, кого угодно, зовите, хоть само лихо морское! Он жить должен, понимаете?
Господин Дорог ухмыляется.
– Это решаю не я. Я только пряду пути. И если захочу, спутаю твой так, что будешь молить Владычицу Яви, чтобы она скорее пришла и взмахнула над твоей нитью серпом.
– Так махала уже! А я – вот, перед вами!
– Потому что так мне было угодно, – улыбается Господин Дорог и разводит руками, сплошь запутанными золотыми нитками. Улыбка у него выходит какая-то отстранённая и неживая.
У Огарька сжимается горло. Он беспомощен, подавлен и растерян. Господин Дорог продолжает плести, и под его стремительными пальцами уже вырисовывается кружевная лента с причудливым узором. Огарёк безучастно замечает, что вся одежда существа покрыта тонкой паутинкой кружева, а манжеты ещё и расшиты серебром.
– Ему даны пять смертей, – будничным тоном скрипит Господин Дорог. – Эта – вторая. И только пятая заберёт его навсегда.
– Как у человека может быть пять смертей? – выдыхает Огарёк.
– У человека – никак.
Он снова улыбается себе под нос и многозначительно замолкает, когда из ниоткуда выходит Смарагдель с деревянной чаркой, пахнущей травами и душистыми ручьями. Лешачонок бросается к нему, чтобы сказать, но Смарагдель и сам всё понимает. Он бережно ставит чарку на траву и только потом приближается к Кречету. Лесовой растерян и, кажется, зол.
– Что ты сделал? – гремит он, отняв ладонь от бледных губ Кречета. Он подскакивает к Господину Дорог и нависает над ним, как мастер над провинившимся учеником. Господин Дорог остаётся невозмутим и продолжает выплетать кружева из золота.
– Я всегда делаю только то, что нужно. И вспомни, Смарагдель, не я владею жизнями и смертями. Ты преувеличиваешь моё могущество.
Огарёк не знает, что ему делать. Он садится на землю, берёт веточку и начинает разламывать её на мелкие кусочки. Внутри у него – сосущая пустота, но он боится заглядывать в неё.
Лес вокруг начинает дрожать сильнее, будто всё вокруг сковали прозрачным льдом, окурили дымом или покрыли слюдяными стёклышками. Что увидят люди из Липоцвета, взбреди им в голову прогуляться поблизости? Наверное, ничего. Ни Господина Дорог, ни лесного князя с наследником, ни зелёного мальчика, ни пса, ни мёртвого сокола.
– Зови её! – повелевает Смарагдель голосом, в котором слышится и вой бури, и треск гибнущих деревьев, и стоны лесных зверей. – Зови, иначе я стану тебе вечным врагом.
– Не стоит звать. – Господин Дорог поднимает голову и приветственно машет кому-то.
Огарёк оборачивается и видит женщину, прекрасную, как чистый утренний свет. У неё длинные серебристые волосы, а струящийся наряд соткан из сотен и сотен жемчужных нитей. На кружевном поясе подвешен изящный изогнутый серп, и даже при тусклом свете видно, насколько он смертоносен. Длинный струящийся шлейф платья лежит на земле, но Огарьку кажется, что иногда вокруг него появляются призрачные детские силуэты, приподнимают шлейф, бережно раскладывают на мху и исчезают, стоит моргнуть. С появлением женщины реальность будто надламывается, время спотыкается и сбивается с шага, и Огарёк уже даже не пытается понять, снится ему всё это или происходит на самом деле. Он закрывает глаза и утыкается лицом в колени. Будь что будет.
Некоторое время все молчат, и Огарёк понятия не имеет, что происходит. Наконец, голос Господина Дорог произносит:
– Я сплёл его новый путь. До третьей смерти.
– Третья и четвёртая обойдутся без меня, – шелестит женский голос, приятный и текучий, как лёгкий весенний дождь. – Просто выплети разрыв, а следом – ещё один.
– Не тебе учить меня искусству плести кружева, – притворно фыркает Господин Дорог. Смарагдель вмешивается в их разговор:
– Он нужен мне. Я был бы признателен, если бы вы оба решили его вернуть.
Женщина тихо смеётся, от этого звука почему-то веет ледяным холодом.
– Ты так ничего и не понял, один из четырёх лесных князей. Если бы мы ещё не решили, стали бы говорить о смертях и узорах? Вот же он, путь твоего сокола, вьётся золотым плетешком в руках Господина Дорог. Уже готов, уже связан, за мной осталось малое – дохнуть и притронуться, чтоб завился, как живой.
– Так дыши и трогай! – требует Смарагдель. Он говорит быстрее, чем Владычица Яви и Господин Дорог, его голос, хоть тоже нечеловеческий, напористее и громче, больше похож на голос смертного существа. Огарёк чувствует, как по спине пробегает дрожь. Он тут единственный человек, не считая Кречета, и ему страшно, холодно и непривычно среди этих созданий. Он хочет домой.
Слышатся лёгкие шаги, шелест и ропот ветра. Огарёк всё-таки решается поднять глаза и видит, как Владычица Яви нежно перебирает в полупрозрачных пальцах тонкое золотое кружево. Она крутит его и так и эдак, будто думает, куда бы пристроить, на платье или на голову. Наконец подносит к губам, будто хочет поцеловать, и нежно, осторожно дует.
Огарька касается что-то, похожее на вздох. Не ветер, скорее едва осязаемая дрожь пронизывает воздух, светляки Господина Дорог вспархивают и уносятся куда-то ввысь мерцающим облаком. Кружево в руках Владычицы Яви расползается, истончается, сыпется вниз и растворяется, не успев коснуться земли. Рядом с Огарьком слышится хрип. Он оборачивается на Кречета и видит, как тот, не приходя в сознание, жадно ловит воздух приоткрытым ртом. Серые щёки сокола постепенно загораются болезненным румянцем.
– Сильна лесная кровь, – едва различимо произносит Смарагдель. Он довольно улыбается, и улыбка делает его лицо острым, хищным, нелюдским. На плечах у него вырастает поросль мелких белёсых поганок, а когти на пальцах изгибаются ещё сильнее. Не старается лесовой выглядеть человеком. Перед кем ему стараться? Перед Огарьком, что ли?
Рудо возбуждённо лает, припадает на передние лапы. Понять не может, что происходит.
– Кречет, – шепчет Огарёк и кидается к соколу. – Жив? Жив ведь?
Огарёк с надеждой смотрит на существ, окружающих его, пытается поймать в таких разных и причудливых глазах хоть какое-то сочувствие и ободрение.