Текст книги "Невидимые тени"

Автор книги: Алла Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Могу представить, что он сказал твоему шефу. – Валерия злорадно фыркнула. – Таких уродов надо в клетки сажать, а не позволять им с людьми работать.

– Я не знаю, что он сказал. Я туда не вернулась, а Леня нашел другого поставщика – не стал с ним больше работать. – Майя вздохнула. – Он отвез меня к себе домой, уложил спать, наутро мы поехали на кладбище – там уже все было готово, и людей привезли в автобусах – с маминой работы и соседей, родни-то у нас не было. В общем, родителей похоронили, помянули по обычаю – Леня все устроил, я бы это не вытянула. Я больше недели спала в той комнате, что он мне выделил – как сурок. Все слышала, все понимала временами, но проснуться не могла. Доктор приходил, женщина была – медсестра, а я не могла очнуться, ну никак. Мне казалось, что стоит ночь, и зачем меня эти люди будят среди ночи, я понять не могла.

– Нервы и переутомление. – Олешко задумчиво потер кончик носа. – Это бывает при длительном стрессе.

– Ужасно, конечно… – Лидия Матвеевна вздохнула. – Подумать страшно, как иной раз людям достается.

– Меня тогда Леня просто спас. – Майя зябко поежилась. – Не знаю, как бы все это сама вытянула. Я бежала на длинную дистанцию, а на самом финише упала. И Леня поднял меня и помог дойти. Потом мне стало лучше, и мы с ним стали вечерами гулять по его саду. Это даже не сад – скорее, парк. Он приезжал вечером, и мы с ним бродили – сначала молча, потом говорили о том о сем. Он иногда о работе рассказывал, я слушала, случалось – делала какие-то замечания, он обдумывал их и говорил: да, вот здесь ты права, а тут так не получится, потому что… В общем, у нас появились темы для разговоров. А потом наступил момент, когда я поняла: надо уходить, я гощу в его доме слишком долго. Надо возвращаться в свою жизнь, искать новую работу… Я Лене об этом сказала, а он говорит – ладно, что ж. Но мы же будем видеться? Я собралась, и он отвез меня домой. И когда я вошла в квартиру, глазам своим не поверила. В последние пару лет отец пил постоянно, а мама жила в больнице. Можете себе представить, что творилось в квартире. А когда я вошла в прихожую, решила, что ошиблась дверью. Оказалось, пока я болела, мою квартиру превратили в нормальное жилище. При этом не выбросили ничего, что имело для меня ценность: мамино зеркало вписали в интерьер, хотя отец его давно разбил, только рама оставалась – теперь оно в прихожей висело. Ну, и прочее. Я хотела позвонить Леониду, но он явился сам. Он не уехал, оказывается, а съездил в кондитерскую, привез пирожных, и мы сели пить чай. Он предложил мне работу – ему нужна была помощь с благотворительностью, и с тех пор именно я просматривала все списки нуждающихся, отмечала особо срочные случаи, держала связь с больницами и изучала просьбы о помощи в Интернете. Через полгода мы поженились, и пять лет я думала, что счастливее меня нет на свете человека. Рядом был мужчина, которого я любила и который любил меня, я занималась нужным и полезным делом, и у меня это отлично получалось. А потом все рухнуло.

– Майя… – Матвеев обнял ее за плечи.

– Ничего, Максим. Я должна, ты же сам понимаешь. Мы собрались поехать покататься на лыжах. Я не очень спортивная, а Леонид любил активный отдых и всегда немного подтрунивал надо мной, потому что для меня лучший отдых – это поход по магазинам и салонам красоты. Леня принимал меня такой, какая я есть, со всеми слабостями, а я старалась составить ему компанию в его спортивных интересах, если видела, что мне это по силам. Мы плавали, катались на лыжах, ходили на байдарках, играли в теннис, а вот марафон он бегал без меня, тут я его только морально могла поддержать, самой даже подумать было страшно о таком. Мы поехали в Швейцарские Альпы, Леонид очень любил тамошние курорты, а потом он обещал мне неделю в Тулузе, там у нас был старинный замок, он купил его для меня, мы в нем устраивали маскарады. Неделя в снегу компенсировалась неделей костюмированных балов, и это того стоило. Тем более что Лене очень хотелось покататься на лыжах – он был заядлый лыжник, даже летом умудрялся кататься на роликах по асфальту.

– Это как? – Валерия округлила глаза от удивления. – Прямо по асфальту?

– Ну, да. Такие штуки, как ролики, только больше, к ним палки лыжные, и движения почти те же. Леня их очень любил, а без меня ездить ему не нравилось, я должна была присутствовать. Так ему было уютнее. Конечно же, я не возражала, мне очень нравилось, что он любит проводить со мной время. Он был очень интересный, глубокий человек, у него в голове одновременно держалось столько всего! И я была нужна ему. Как он говорил – на счастье. Но, похоже, никакого счастья я ему не принесла.

– Глупости. – Ника нахмурилась. – Он любил тебя. Если Леонид хотел, чтобы ты всегда сопровождала его, значит, он был с тобой счастлив.

– Но то, что случилось…

– А это, Майя, случилось не по твоей вине. – Булатов взял в руки ладонь жены. – Ты сделала счастливым Леонида, вы оба были счастливы, и это главное, ничто не должно омрачать твоих воспоминаний о нем.

– Я понимаю. – Майя опустила ресницы. – Просто я тогда запретила себе думать об этом. Вспоминать. Потому что это было невыносимо.

Как им объяснить, до чего невыносимо было оказаться на улице с рюкзаком, набитым чужими нестираными вещами? И потихоньку покупать свои, выбрасывая чужие, но выбирать осторожно, обдумывая каждую покупку, – такая ли вещь могла оказаться у Майи Скобликовой? Как объяснить им, как страшно было вспоминать момент, когда, стоя перед открытым шкафом в своей московской квартире, она четко осознала: кто-то здесь был, кто-то чужой рылся в вещах, сложив все, как было, но недостаточно аккуратно. И как с замиранием сердца ждала она ответа Татьяны Васильевны, когда ей позвонила. А вдруг та знает голос настоящей Майи? Она подмены не заметила. И еще многое из того, что составило ее новую жизнь, в которой она потихоньку строила подобие старой. Чтобы помнить. Чтобы хотя бы дома ощущать себя прежней. Эти вещицы, белые стены, начищенный паркет – все это давало ощущение, что она осталась прежней. И все это было ложью. Она не осталась прежней, но не стала и той, кем должна была стать. Ее жизнь странным образом протекала в нескольких абсолютно никак друг с другом не соприкасающихся плоскостях. Только иногда она находила в Интернете фотографии Леонида и смотрела на них. Не смея сохранить их в своем компьютере. Потому что всегда чувствовала: Артем подозревает, что она жива. Может, эти люди так не думают, но они не знают Артема. А она всегда знала, что он не успокоится, пока своими глазами не увидит, как она умирает.

– А в фирме кто оставался? – Панфилов заинтересованно посмотрел на Майю. – В отсутствие шефа кто-то должен был держать руку на пульсе.

– Артем остался. – Майя сжала руки. – Он пользовался у Лени абсолютным доверием. И отношения у них были совершенно родственные, казалось, они не вспоминали, что между ними нет кровного родства. Артем был женат на дочери одного московского предпринимателя, который, насколько я знаю, хотел на правах тестя влиться в бизнес, но Леня объяснил ему, что дело – отдельно, а родство – отдельно. Он еще возмущался – в разговоре со мной, конечно… мол, наглость-то какова! Но это было несерьезно. Артем с женой отдельно жили, а в тот день, когда мы уезжали, он ночевал у нас – накануне поссорился с женой, вот и приехал. Мы ужинали, обсуждали предстоящую поездку, они с Леней шутили, что я ради недели балов в Тулузе готова на лыжах бегать. В общем, это был очень приятный вечер, было весело и как-то спокойно. В последнее время мне казалось, что Леня не очень доволен Артемом – упрекал его в черствости, я слышала как-то раз случайно. Но в тот вечер они помирились, а утром мы уехали. Артем оставался в доме, но это был и его дом тоже, так что ничего странного. А на следующий день мы попали под лавину.

Майя зябко повела плечами, словно снег, под которым погребла ее лавина, еще не растаял.

– Ты кратко, – посоветовал Олешко Майе. – Самую суть.

– Если самую суть, то вот: послышались хлопок, треск – и белая туча накрыла нас. Леня только и успел, что толкнуть меня к дереву – там сосна большая росла. Вот по ней я и начала карабкаться вверх, когда пришла в себя. Я доползла по этой сосне к кроне и смогла дышать. Нас искали, я позвала на помощь… но Леня был уже мертв. Задохнулся…

– То есть ты точно слышала хлопок? – Олешко пристально разглядывал собственные ногти. – А полиции ты об этом говорила?

– Меня никто не спрашивал. Сход лавины видели люди, нам практически сразу бросились на помощь.

– Но ты хлопок слышала?

– Да. Могу поклясться на целой стопке Библий – я слышала хлопок. Артем сказал потом, что это какой-то воздушный клапан под снегом был… перед сходом лавины. Да какое это теперь имеет значение? Фактом остается то, что Леня погиб. Я вернулась домой, и снова на меня напала странная сонливость, как тогда, когда я похоронила родителей. Я спала, как потом выяснилось, десять дней, а потом почти полгода не выходила за пределы парка, не выезжала из дома. Приезжал Артем, просил меня опомниться, но все потеряло смысл, понимаете? И я сама словно потерялась и никак не могла осознать, как такое могло случиться. Ну, вот не укладывалось в голове. Не болезнь, не авария, а просто снег. И – все. Леня… он был для меня всем. Я…

Майя судорожно сглотнула. Нельзя плакать. Нельзя раскисать, это уже однажды плохо для нее закончилось. И хотя эти люди надежные и теплые, тем более нельзя. Иначе они сочтут, что она слабая.

– А завещание? – осторожно спросил Алексей. – Леонид оставил завещание?

– Как оказалось – оставил. – Майя смотрела поверх их голов, взгляд ее был полон горя. – Мне остались наш дом и замок в Тулузе… можно подумать, мне были нужны этот дом и этот замок без Лени. И пятьдесят процентов акций, составляющих пакет, принадлежащий Леониду. Остальное он разделил между Артемом и Дашей, его дочерью. И основал благотворительный фонд, которым, по идее, должна была заниматься я. Но дело в том, что, когда я узнала об условиях завещания, все считали: я страдаю психическим расстройством.

– Как это?! – Ника возмущенно вскинулась. – Более здравомыслящего человека, чем ты, я себе и представить не могу!

– Ника, в том кругу это не имело значения. Когда Леня погиб, я была… не в самом лучшем состоянии. Меня осматривал тот же врач, что и раньше, когда я после смерти родителей впала в спячку. Ну, и начали муссироваться слухи, будто я не в себе – а я давала для них пищу, запершись в доме. А потом… Я сама во всем виновата. Мне нужно было сразу вникать в дела, Леня именно этого от меня ждал, а я раскисла, распустилась – и они едва не объявили меня недееспособной.

– Кто? – Олешко уже знал ответ, но хотел его услышать.

– Артем и его жена Катя. Они отчего-то решили, что… да ну, не столько решили, им так было удобней… Пятьдесят процентов контрольного пакета – это много, больше, чем досталось им. Я и сама не ожидала. Я вообще никогда не думала о такой возможности… По крайней мере, так скоро. А тут Леня погиб, и оказалось, что он меня обеспечил. Эти акции и недвижимость… учитывая, что я вторая жена, выскочка, всего-то пять лет мы прожили, а с первой женой больше двадцати… как будто я виновата, что она умерла. В общем, когда дело дошло до психиатрической экспертизы, только тогда я очнулась от спячки. А потом был суд, и я слушала показания врача, слуг, самого Артема… Но судья оказался нормальным человеком и подошел к вопросу по-человечески, а не формально. Он слушал их, а смотрел на меня. Потом назначил независимую экспертизу, и все их построения развалились. Я знаю, что сама виновата, вела себя, как блаженная идиотка, расклеилась и распустилась, но мне и в голову не могло прийти, что они захотят… проделать подобное.

– Обычное дело в богатых семьях. – Олешко с сочувствием посмотрел на Майю. – А когда ты поняла, что они хотят тебя убить?

– Месяца через два после суда, который подтвердил мою вменяемость. Этого они не ожидали – все было подготовлено, их представляла известная адвокатская фирма «Зевс», сам Малышев – если кто не знает, непобедимый и великий адвокат Малышев. Но все развалилось из-за судьи, который не поверил документам и рассказам слуг и врача, а поверил мне и своим глазам и подкрепил свою уверенность рядом им самим назначенных экспертиз, а также повторных допросов челяди и врача. Вот тогда все и вылезло.

– Как Артемий это объяснил?

– Паш, да никак не объяснил. Мы с ним к тому моменту не разговаривали – вернее, он по совету Малышева со мной не разговаривал, а когда я пыталась позвонить, трубку всегда брала Катя и говорила: беседу мы пишем, имей в виду.

– Зачем?

– Я не знаю. Я до сих пор не знаю, зачем им все это понадобилось, ведь у них и так было все, абсолютно все. Они рулили бизнесом, я бы никогда не стала вмешиваться, мне хватило бы хлопот с благотворительным фондом. Но они решили, что я им мешаю. Когда в первый раз я почувствовала недомогание, я подумала, что просто соус был чересчур жирным. Меня рвало, я наелась активированного угля, несколько дней пила зеленый чай, который сама заваривала, и меня отпустило. Второй раз я решила, что устрицы мне повредили – дело в том, что морепродукты иногда вредят, особенно всякие ракообразные. Картина была та же, и я снова пила активированный уголь, только добавила травяной сбор, которому меня бабушка когда-то в детстве научила.

– Какой? – Стефания Романовна очень любила говорить о траволечении.

– По столовой ложке плодов шиповника, березовых почек, зверобоя, ромашки, тысячелистника, календулы, тмина песчаного, корня шиповника, листьев земляники, спорыша, кукурузных рыльцев. Если хотите, я вам запишу потом. Все это залить литром кипятка, может, чуть больше, настаивать ночь, укутав емкость, и пить три раза в день за сорок минут до еды. А при отравлении – три раза в день. Вот я и пила. А потом услышала один разговор… случайно.

– Какой? – Олешко прикрыл глаза, приготовившись слушать.

– Горничная говорила садовнику: она уволить нас не может, потому что ее в дурку запихнут. А садовник ей: греха-то не боитесь?.. А она засмеялась и говорит: а чего ей все, а другим – ничего? Какая ее заслуга в этом? Вот тогда я снова включила мозги. Сопоставила факты, потом осторожно проследила за поварихой и за горничной. Я-то в комнате у себя практически все время находилась, да только был в том доме один маленький секрет, и кроме нас с Леней никто о нем не знал.

– Ход в стене? – Олешко ухмыльнулся. – Можно было догадаться.

– Можно, конечно, если заподозрить, что у меня мозги есть. Они же меня идиоткой считали, им казалось, что только подтолкни меня – и я упаду и им можно будет делать все, что вздумается. А я несколько раз слушала разговоры этих двух. Дом строил Леня, и ход построили по его замыслу. О нем знали он и я, даже Артем не подозревал. И я могла проследить за тем, что происходит в доме. Другая смена прислуги оказалась ни при чем, а эти… В общем, травили они меня потихоньку – яд накапливался в организме, но не давал эффекта, потому что травяной сбор, который я пила, выводит любые токсины. Но я поняла, что никто не собирается оставить меня в покое.

– И ты просто сбежала? Почему ты не уволила прислугу?

– Я боялась, что они снова попытаются объявить меня сумасшедшей, а потому оставила их. Вы поймите, не так уж они были и не правы насчет меня, я тогда действительно была немного не в себе. Я сбежала из дома, чтобы не видеть их и чтобы они не видели меня. – Майя сжала ладони. – Я просто не знала, к кому мне пойти за советом или помощью. И помощью – в чем? У меня не было доказательств, а слухи о моей невменяемости уже просочились. Родители умерли, подруг я не завела, так уж вышло: пока училась, были приятельницы, но потом жизнь всех разбросала. А тут мама заболела, и чем дальше, тем хуже, одну ее оставлять стало опасно, а папа… он просто сломался. И мне пришлось поместить маму в клинику, но не в общую палату, а в отдельную… но это денег стоило, я сутками работала, а отец становился хуже и хуже… В общем, не до подруг было. А потом Леня… Мы очень закрыто жили, мне было неинтересно ни с кем, кроме него, мы много путешествовали, занимались фондом, и снова я ни с кем не завела дружбы. И когда все случилось, оказалось, что я совсем одна и пойти мне не к кому.

Майя замолчала, собираясь с духом. Тишина в гостиной повисла напряженная и звонкая.

– Осень была, октябрь на исходе, я поехала в свою московскую квартиру – хотела побыть одна. Я приехала туда, пошла в ванную, договорилась в салоне о маникюре и прочих процедурах, а потом решила прибраться в шкафу. И увидела, что там кто-то рылся. Понимаете, у меня есть определенная система раскладывать вещи на полках, белье в ящиках. Это был один и тот же порядок, и я всегда замечу, если кто-то там рылся. Леня, бывало, смеялся над моей страстью к порядку, но тут ничего не поделаешь, что есть, то есть. И я поняла, что у кого-то есть ключ от моей квартиры, а впереди ночь, и я одна. Вполне можно при желании обставить мою смерть как самоубийство, никого это не удивит.

– Скорее всего, так они и собирались сделать. – Олешко прикидывал, как бы сделал он сам, случись нужда. – Думаю, именно в ту ночь они и хотели все обтяпать, уж очень случай удобный был.

– Я тоже об этом подумала, а потому набросила куртку, схватила сумку и вышла, воспользовавшись грузовым лифтом, с другой стороны дома. Туда жильцы практически не ходят, он предназначен для доставки громоздких вещей. Я выбежала, практически ничего с собой не взяв – денег около полутора тысяч долларов, рублями немного, карточки банковские… Кольцо было на пальце, которое мне Леня подарил на помолвку, и серьги с бриллиантами в ушах. Может, если бы я хоть немного могла здраво рассуждать, то взяла бы с собой больше денег, драгоценности у меня были в квартире в сейфе. Но я так сильно испугалась, что выскочила, в чем была.

Майя вспомнила ужас, гнавший ее по улицам. Сердце бешено колотилось, звенело в ушах, ей хотелось бежать, но она шла, стараясь не оглядываться по сторонам, чтобы не привлекать внимания. Но сердце билось так, словно сейчас выпрыгнет из груди, и гнал страх – даже не смерти, а неведомой опасности, что вот-вот придет кто-то, кто четко знает, что и как станет с ней делать. Мысль о том, что она может оказаться во власти человека абсолютно безжалостного, и он ее убьет, гнала ее по улицам, и она не могла остановиться и решить, что же делать, куда бежать. В полицию? Они сочтут ее сумасшедшей. Уже едва не сочли, если б не случай. Нет, в полицию нельзя, а куда? И тогда она подумала, что возвращаться нельзя никогда. Ее жизнь закончилась.

– Я побежала через дворы к метро, долго кружила по веткам, пока не поняла, что вечером в темноте не смогу найти, где спрятаться, надо подниматься наверх и, пока светло, что-то решать. Я вышла из метро и села в первый попавшийся автобус, вышла на конечной остановке и очутилась около пригородного вокзала. Мне показалось, что за мной едет какая-то машина, и я забежала в ближайший дом со сквозным подъездом, а за ним был еще один дом под снос, туда я и нырнула. Оттуда, где-то в полукилометре, был виден ряд круглосуточных ларьков, там наверняка были пирожки и бульон, мне есть очень хотелось, но я боялась выйти. Уже совсем стемнело, на улице фонари зажглись, но в доме было темно и холодно, и мне казалось, что кто-то меня ждет там, снаружи. И оставаться в этом доме я боялась – пусто, темно, и кто мешает тем, что ждут снаружи, прийти искать меня в пустых комнатах? С другой стороны, я думала – а вдруг я и вправду сумасшедшая, и все это мне просто кажется, я это придумала? Надо просто поехать домой и выпить успокоительные таблетки. Я все время сомневалась в своем рассудке, понимаете? Я какой-то своей частью не могла поверить, что все это происходит со мной, что это не дурной сон. И тут меня кто-то позвал.

– Майя Скобликова, да? Настоящая? – Ника едва сдерживала волнение.

– Да. Она устроила себе там что-то вроде комнаты – старый диван, столик, два кирпича и котелок, в рюкзачке пожитки какие-то. Она собиралась ехать в Александровск, но застряла – не было денег на проезд, и Майя собирала бутылки, сдавала их и копила деньги. Так она мне объяснила. У меня было ощущение, что она сама с собой разговаривает – все рассказывала, какая замечательная была Танюшка, и как ее не стало, и что Раисы Павловны тоже нет, а теперь ее зовут в Александровск, и она поедет, вот только билет дорого стоит. Я рассказала ей о Лене, о том, почему оказалась там, я даже не уверена, слышала ли она меня, но иногда думаю, что слышала. Она была очень странная девочка, словно сонная, на своей волне. Но мне надо было рассказать кому-то, кто не счел бы меня сумасшедшей, кто просто выслушал бы. Мне надо было успокоиться и привести свои мысли в порядок, и я ей рассказала все как есть. Она слушала, кивала, но сама была как во сне. Или мне так казалось, потому что я тоже была словно во сне. Я спросила у нее: как ты думаешь, я правда сошла с ума? А она говорит – нет, ты просто очень устала. Мы сидели в темноте, свет от фонарей освещал комнату, и я боялась сказать ей, что думаю о тех, кто снаружи. Ну, что они там.

– А как она вообще оказалась в Москве? – Павел хотел прояснить для себя все детали, даже мелкие. – Татьяна Степанцова умерла в Суходольске.

– После смерти Тани Татьяна Васильевна сразу позвала Майю к себе, но кто-то сбил ее с толку, предложив работу в Москве. И она поехала, а работа оказалась рабством в пошивочном цеху, откуда она сбежала – без денег, вообще без ничего, только паспорт смогла сохранить – говорит, что отдала им Танюшкин, никто на фотографию не посмотрел. А потом неделю пряталась в этом заброшенном доме, собирая бутылки и подметая у ларьков за мелочовку. Она есть очень хотела, но вечером стало холодно, а куртки у нее не было, Майя сидела там, завернувшись в рваное одеяло, которое кто-то из жильцов бросил при переезде. И копила деньги на билет, хотела ехать, как все люди, не прячась. Ей это важно было – жить, как все живут. Со смертью подруги она потеряла то, что было для нее семьей. Опору потеряла в жизни, не денежную, а эмоциональную. Они были как сестры, с детства заботились друг о друге, и вдруг она одна осталась, и все наперекосяк пошло.

– И ты дала ей денег и куртку, чтобы она пошла и купила вам еды, потому что сама выйти боялась?

– Ну, да. Я решила, что тот, кто может за мной следить, увидит, что это не я! Фонари горели вовсю, свет в комнату проникал сквозь окна, все было видно.

– Но недостаточно, и человек в машине увидел только куртку. Он не думал, что в доме есть еще кто-то. А уж тем более – женщина твоего роста и комплекции. И примерно твоего возраста. Этого никто не мог предвидеть. – Олешко вздохнул. – Понятно теперь.

– Все случилось очень быстро, понимаете? – Майя отчаянно смотрит на собравшихся. – Если б я знала, что такое может выйти, я бы никогда… До сих пор у меня перед глазами стоит: вот она выходит из подъезда – двери нет, один проем. Она счастлива – я сказала, что дам ей денег на билет, и выдала сумму на еду. Мы несколько часов говорили с ней, и я немного успокоилась, пришла в себя, начала обдумывать, как мне быть, посмотрела, сколько у меня с собой денег, подумала, что смогу продать бриллианты и купить где-то в провинции жилье, завести небольшой бизнес. В общем, прикинула, как и что. Но есть хотелось, а выйти я боялась, и потому…

А потом случилось то, о чем она вспоминать не могла. Просто – не могла. Запретила себе вспоминать.

– Она вышла и ступила на тротуар, потом пошла через дорогу, а эта машина… Было уже темно, да… Я подбежала, когда машина уехала – а Майя лежала там и смотрела на меня. Лицо сильно пострадало, только правый глаз оказался не поврежден. Она сжала мою руку и говорит: может, оно и к лучшему. Я тормошила ее, говорила, что сейчас вызову «Скорую», но сумка-то моя осталась в доме, а в ней телефон! А Майя смотрела на меня, смотрела, а потом говорит: беги. И умерла. Я была в ужасе. Но потом словно кто-то меня толкнул: куртка! Ее убили, потому что на ней была моя куртка!

– И ты…

– Да. Я надела ей на палец свое кольцо, вдела в уши серьги, сбегала за сумкой и бросила ее, только деньги вынула. Сотовый свой оставила, взяла ее рюкзак и ушла. Села в электричку, доехала до Баркина, там купила дешевенькую курточку, сняла небольшую квартиру на сутки, там же покрасила волосы и подстригла челку. В блокнотике был телефон Татьяны Васильевны, я купили дешевый мобильник и позвонила ей. Она сказала: мое предложение в силе, приезжай, чем смогу – помогу. Фотография в паспорте была старая, никто на нее не смотрел, а когда я прописалась здесь, то через некоторое время сказала, что паспорт украли, и паспортистка из нашего ЖЭКа помогла мне получить новый.

– И никто не заподозрил подмены. – Панфилов покачал головой. – Это нормально, в общем…

– Никто. – Майя подняла на них взгляд. – Все отнеслись ко мне с большим сочувствием. Татьяна Васильевна мне много помогала. И я начала строить свою жизнь заново. Как могла, понимаете? Я решила: пусть Артему и Кате остаются все деньги, дома, раз они готовы ради них пойти на любую подлость, на любое преступление. Леня очень любил Артема, растил его, гордился им, а у того не хватило порядочности уважать его последнюю волю. Я решила – мне ничего не надо. У меня есть память, счастливые пять лет жизни – и хороший урок: никогда не раскисать и никому не доверять. Вот и вся история, собственно.

– Ужас какой-то. – Лидия Матвеевна подошла к Майе и обняла ее. – Коля, ты слышал? Как же так? Как это можно?

– Ну, полно, Лидуша. Ничего уже не исправить, и все позади. – Николай Владимирович горько улыбнулся. – Максимка, знай: обидишь Майю – выдеру. Отцовской рукой.

Максим молча сжал руку Майи.

Это его женщина, всецело его. И он не даст ее в обиду никому.