Текст книги "Право безумной ночи"

Автор книги: Алла Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Прививку от столбняка я им обоим два года назад делала.

– Я знаю, я же сама им и колола ее. Оля, нужно принять вот эти таблетки.

– Транквилизаторы? Не надо.

Я должна иметь ясную голову, потому что мне надо подумать. Я вернулась домой и расслабилась, не хотела думать о том, что кто-то дважды пытался отправить меня на тот свет – переживала из-за Марконова, наслаждалась новым уютом, который поселился в нашем доме. Я сознательно отсекла себя от мыслей о том, что произошло, и в итоге заплатил за мою беспечность мой сын!

– Оля, нужно бы прилечь.

– Я просила тебя быть с Денисом? Пожалуйста. Иди к нему и не оставляй его одного ни на минуту. Я… потом приду, скажи ему. Не сейчас.

Он молча выходит, а я остаюсь в маленькой комнате, где Лариса делает свои записи. Я не могу выйти в приемный покой, я не хочу никого видеть, я останусь здесь и закрою глаза, чтобы мысленно дотронуться до своего ребенка – что он там делает, в своем искалеченном теле, не собирается ли он уйти из него туда, где была и я? Но он не может так со мной поступить, он не оставит меня, он должен бороться, потому что если он меня бросит и уйдет…

– Оля, крепись, дочка.

Матрона Ивановна, очень некстати. Все сейчас некстати – все, кто ничем не может помочь моему ребенку выжить.

– На все воля Божья, ты молись, он милостив, услышит.

– Милостив? Как бы не так! Куда он смотрел, когда все это случилось?

– Не надо в сердцах-то. Уймись и надейся. Но вот я думаю, что вытащит его Валентин-то, вытащит, вот как пить дать. Идем, там второго в палату загнать не можем – строптивый у тебя малый, оказывается.

– Они оба такие.

Денька едва стоит на ногах – но стоит. Палата небольшая, всего три кровати, и на одной уже разобрана постель.

– Мам!

– Ложись в кровать. Денис, ты ничем ему не поможешь, если погибнешь от потери крови. Ложись, пусть Лариса капельницу поставит.

– А ты?

– А я здесь посижу, с тобой. Пока соседей твоих нет.

– И не мечтай! – Лариса возмущенно фыркнула. – Вторая кровать для тебя. Вот, переоденься в больничный халат и тоже ложись, нужна капельница, и сейчас придет врач, осмотрит твою голову. Что за семейка такая неугомонная, не уложишь!

– Один-то лежит уже.

– Перестань. Валентин сделает все возможное. А ты знаешь, какой он.

Я знаю, конечно. Семеныч – один из тех врачей, кто может сотворить чудо, и сейчас мне именно что чудо и нужно.

– Я бы пошла туда…

– Оль, в операционный блок тебя не впустят, туда во время операций даже персонал доступа не имеет – только тот, кто задействован непосредственно. Таковы правила, и менять их я не могу.

– А ты можешь пойти и узнать?

– И я сейчас не могу. Оля, прекрати. Убиваться пока рано, и будем надеяться, что и не придется. Раз довезли его сюда живым – а это само по себе уже чудо, имей в виду! – то здесь уж постараемся не отпустить. Работай кулачком, мне вена нужна.

Я отчего-то вспоминаю свой опыт с капельницей и рыжей медсестрой, пахнущей духами, – и мне становится смешно, и я не могу удержаться, и не могу остановиться, и голова моя летит в пустоту, и там я продолжаю хохотать, пока не понимаю, что плачу – но здесь гулко и пусто, и темно. И только рука Матвея такая теплая и настоящая, и я держу его ладонь, крепко, двумя руками, и ветер пытается оторвать его от меня, а я держу его изо всех сил, и не отпускаю, и не отпущу.

9

Я вынырнула из темноты в темноту. Из-под закрытой двери пробивается свет, и я целую секунду не могла понять, где нахожусь – но потом все-таки поняла и вспомнила, и вскочила, но тело болит, словно меня избили, распухли ладони и колени – это от асфальта, я так понимаю. На соседней кровати сопит Денис, я прислушиваюсь к его дыханию и понимаю, что он в порядке.

И я боюсь выйти и спросить, как там Матвей, но если я не спрошу, то сойду с ума.

– Оль, чего ты вскочила?

Лариса словно за дверью сторожила, тут как тут. Я молча смотрю на нее – просто смотрю, она знает, что мне нужно услышать, незачем тратить слова.

– Жив пока. Повреждена селезенка, пока не удаляли, Валентин надеется спасти орган, прооперировал – разорвалась от удара взрывной волной, зашили разорванное легкое, откачали кровь из брюшины, обработали раны, ожоги. Глаз, похоже, пострадал не критично – если справится с остальными повреждениями, то глаз беспокоить не будет.

– Прогноз?

– Состояние крайне тяжелое.

– А сама как думаешь?

– Оль, шансы ничтожны. Слишком тяжелые повреждения.

Мы знакомы с ней еще со школы, и мы никогда не лжем друг другу. Нет, мы не подруги – скорее, приятельницы, несмотря на давнее знакомство. Так бывает иногда – знают люди друг друга всю жизнь, но – приятельствуют, и все. Что-то мешает настоящей дружбе, в нашем с Ларисой случае мы с ней слишком разные. Но мы никогда друг другу не лжем, и обе это ценим.

– Я поняла. Где он?

– Оль, в реанимацию тебя не пустят.

– А надо, чтоб пустили. Я хочу быть с ним, пока он жив. Мне нужно, чтоб он знал, что я рядом.

Она вздыхает и протягивает мне халат. Она его принесла с собой и ждала, когда я проснусь.

– Ты влила мне с капельницей снотворное?

– Влила. Выбора у меня не было, ну, убей меня за это – но ты своим детям сейчас нужна на ногах и при памяти, и если бы я не дала тебе снотворного, сейчас от тебя бы мало что осталось.

– Резонно. Идем, нечего мешкать.

Вздохнув, она ведет меня по полутемному коридору. Дверь в реанимацию широкая, стеклянная, изнутри занавешена чем-то белым. Лариса открывает ее, кивает медсестре, сидящей при входе, и ведет меня мимо небольших боксов, в каждом из которых кто-то лежит. Столько людей здесь! Кто-то стонет, кто-то молчит, и выживут не все, но мне надо, чтобы выжил мой ребенок.

– Сейчас стул принесу.

Я смотрю на Матвея – весь в каких-то трубках, лицо скрыто повязкой, тело перебинтовано, и он молчит, только приборы мигают. Я не могу ни плакать, ни как-то по-другому выказать свои эмоции – у меня их нет. Только пустота внутри и страх, потому что линия на мониторе такая тонкая и ломаная, и… нет, не хочу об этом думать. Мой сын выживет, он победит – просто потому, что не умеет проигрывать.

– Сядь.

– Лариса, как теперь?

– Теперь будем надеяться. Мы погрузили его в сон, потому что иначе он не выдержит – много боли, слишком много для одного. Хорошо, что ты рядом с больницей живешь – ну, недалеко, быстро привезли. Но я хочу, чтоб ты понимала: шансов почти нет.

– Если есть хоть один – он его использует, это же Матвей!

– Дай Бог. Оля, я оставлю тебя – не волнуй его, не плачь, не… В общем, сиди тихо, и все.

– А Денис там…

– С ним Валерка, не оставит он его, не бойся.

– Ладно.

Она уходит, а я поворачиваюсь к телу на кровати. Когда они родились, я сразу начала различать их: у Матвея были более толстенькие щечки. Он смешно морщил носик, когда собирался заплакать, а Денька всегда начинал голосить без объявления войны. Они очень разные, мои мальчики, но именно Матвей всегда нацелен на победу, и он выживет, я уверена.

Я беру его ладонь. Она горячая, но я чувствую, как бьется его сердце – и я не отпущу его во тьму, он нужен нам здесь.

– Даже не думай, слышишь, Матвей? Даже не пытайся ускользнуть.

Приборы тихо гудят, и я понимаю, что он меня не слышит – но это неважно. Я скажу ему то, что должна, а он пусть знает, что я рядом.

– Ты не посмеешь меня оставить, подумай сам, что я стану без тебя делать? Когда погиб ваш отец, я думала, что с ума сойду от горя, но были вы, и я смогла это пережить – нет, вру, не смогла, но была вынуждена жить дальше, потому что вы были маленькими, и вам не было дела, что я в ужасном горе, вас надо было кормить, одевать-обувать, вас надо было любить, заниматься вами, лечить от болезней – вы бы не выжили без меня, и потому я придавила свое горе камнем ответственности за вас, и это давало мне силы жить. Ну, я не скажу, что была счастлива все эти годы – нет, конечно, ни одного счастливого дня не было у меня с момента, когда погиб ваш отец, а это долго, очень долго. Но теперь я думаю, что была счастлива, только не понимала этого – потому что вы оба были со мной, живы-здоровы. А теперь это может измениться, а я прошу тебя остаться со мной. С нами. Потому что без тебя мы уж точно никогда не будем счастливы – ни я, ни Денька. Ты понимаешь это? Останься с нами, пожалуйста, не бросай нас, борись…

Я не знаю, что еще я могу ему сказать. Он не слышит меня, наверное, и я не знаю, где сейчас бродит его душа, не желающая возвращаться в это израненное тело, и я его понимаю – сама была такой. Но если он не вернется, я не смогу этого пережить. Точно не смогу, и тогда уж, как водится. Я не отпущу своего ребенка одного в это путешествие, я уйду с ним.

– Надо капельницу сменить. Подвиньтесь, мамаша.

Молоденькая медсестра прикрепляет новый пакет с лекарством, которое начинает струиться по трубке в тело Матвея.

– Не надо так убиваться, – она гладит мое плечо. – Я три года здесь уже работаю, всяких повидала, и что бы там врачи ни говорили, а у меня свои приметы – не скажу, какие, но всегда работают. Вот поверьте мне: по всем моим приметам должен выжить ваш сын. Не глядите, что сейчас тяжелый – сутки ведь даже не прошли, а такие, как он, обычно, трое-четверо суток тяжелые, а потом уж кто куда, но ваш должен выжить, у меня примета верная есть.

– Если он выживет…

– Да выживет, вот увидите.

– Если это правда, ты получишь от меня серьги с сапфирами и бриллиантами. Просто так, в подарок. Как принесшая благую весть.

– Да не надо мне ничего…

– Это мое слово. Если сработает твоя примета – они твои. А там есть на что посмотреть, уж ты мне поверь.

Мне надо хоть за что-то уцепиться, хоть за крохотную надежду, а Лариса и Семеныч мне ее дали совсем мало. И эта девочка добавила еще несколько соломинок к той, за которую я уцепилась, а это уже горсть, а горсть уж всяко лучше одной!

– Вам бы самой прилечь, голова у вас снова кровоточит – рана перебинтована, но растревожили. Сейчас принесу перевязочный материал, хотя бы сменю вам повязку, раз уж вы здесь. А насчет приметы – верьте мне, я первый год как работала – ничего перед собой не видела, только вот этот ужас. А потом пообвыкла, огляделась, начала примечать. У нас ведь много здесь людей, вот и приметила – но не скажу, что, иначе работать не будет. Но ваш выживет, увидите. А вон тот, напротив – тот умрет, хоть и жаль, молодой, но умрет, не вытащим. Сидите-ка смирно, сниму повязку, надо перебинтовать вам рану. Чем это вас так?

– Да кто знает, взорвалось, летело все – чем-то зацепило. Неважно. Главное, чтобы сын выжил.

– Ну, так я вам говорю: выживет. Хоть и не врач я, а просто медсестра, а уж вижу. Сидите смирно, сейчас немного печь будет.

Мне все равно, что и где будет у меня печь. Я хочу взять себе боль, терзающую моего ребенка, чтобы ему было легче барахтаться. Я хочу, чтобы он знал, что я с ним, и всегда буду с ним, – и думал, прежде чем нырять туда, за грань. Я ведь и там не отстану.

– Вы, мама, идите к себе в палату. Здесь сидеть смысла нет, он спать будет еще пару суток, а вот когда выведем – тут уж вы будете рядом.

– Еще немного побуду, если можно.

– Да что уж тут… Но не надо убиваться, ему это, может, тяжело – никто не знает в точности, слышит что-то человек в таком состоянии или нет. Я вот думаю, что слышит.

– Я очень надеюсь, что слышит. Потому что я запретила ему умирать.

Она уходит, а я снова беру горячую ладонь Матвея. Он выживет, я знаю.

– Сыночка…

Я не могу плакать, потому что мне хочется кричать, кричать, не останавливаясь – а этого я не могу себе позволить никак. Но и слезы запеклись где-то внутри, и выхода им нет. И боль в груди такая сильная, что дышать невозможно.

– Идемте, провожу вас.

Я отпускаю ладонь Матвея и поднимаюсь.

– Не переживайте так. Ну, что же вы хотели – после такой операции он и будет так, а посмотрите, дня через три уже начнет оживать – спадет отек, начнется заживление тканей, и ему станет лучше. А сейчас, конечно, кажется, что все ужасно. Но он молодой, здоровый, сильный парень, и он выживет обязательно.

– Примета такая?

– Ну да, я же вам говорила – верная примета есть, сами посмотрите, вспомните еще мои слова. Вот ваша палата, ложитесь и постарайтесь поспать.

Денька сопит на кровати, я поправляю ему одеяло, глажу его лицо. У него небольшая температура, но это не страшно, он скоро снова будет здоров. Но вот чтобы он и дальше оставался жив и здоров, мне надо найти ту мразь, которая охотится на меня. И я найду.

– Оль, не скакала бы ты…

Он лежит на третьей кровати, приподнялся на локоть, вокруг глаз у него залегли темные тени, резко выделяющиеся в свете, льющемся от двери.

– Как там Матвей?

– Плохо.

– Оль, он выживет, обязательно.

– Я надеюсь на это. Что ты здесь делаешь? Ты же уезжаешь сегодня.

– Если ты думаешь, что я оставлю вас сейчас, то тебе досталось по башке гораздо сильнее, чем считают врачи.

– Тогда тебе надо поспать.

– На том свете посплю. Оль, ты понимаешь, что произошло? Кто-то заминировал мою машину.

– А то я не догадалась. Да, кто-то это сделал – как ранее заминировал машину на стоянке нашего офиса, а потом – ввел мне какой-то яд. Теперь это.

– Ты должна знать, кто это может быть.

– Но я не знаю.

– А по работе? Может, ты узнала какой-то секрет…

– Я ежедневно ковыряюсь в корпоративных секретах – счетах, годовых балансах, черной бухгалтерии. Вычислять, кто именно из наших клиентов решил таким экзотическим способом спрятать свои секреты – просто невозможно. Кто угодно, у нас мало кто работает по-белому, полно фирм и фирмочек, которые… В общем, неважно. Но я выясню. Главное сейчас – Матвей.

– Ладно. Ложись, Оля, надо поспать.

Надо не поспать, а подумать. А еще надо добыть оружие – хотя это как раз задача самая легкая. Я не знаю, с какого края взяться за дело, но я знаю, у кого я спрошу. Есть человек, к которому стекаются слухи, и этот человек все еще мой должник.

– …невозможно. Разговаривать вы с ней станете, только когда я позволю, а я вам говорю: пациентку нельзя волновать.

Дежавю, однако. Но как раз полиция мне сейчас вообще не нужна – мне нечего им сказать, а то, что я сказать им могу, произносить в приличном обществе обычно не принято. Мне нужно к Матвею… Стоп, а где мой Денька?!

Я встаю и привожу себя в порядок, как могу: ни щетки для волос, ни крема, ни… неважно. Я не пойму, где мой Денька, и мне надо к Матвею, а еще мне надо поехать по делу, а голова моя замотана бинтом и тяжелая, словно чугуном налита. И болят ссадины – распухли и ноют, и температура валит с ног, но это неважно, мне надо встать.

– Мам, ты куда?

Денька возник в дверях в сопровождении Ларисы и Валерия. Рука его перевязана, лицо в ссадинах, под глазом синяк. Ему тоже досталось, и прошлая ночь не была для него легкой, но мысли о Матвее вытесняют у меня все.

– К Матвею. Потом по делам поеду.

– Отличный план, но именно сейчас неосуществимый, – Лариса подталкивает Деньку к кровати. – Ложись-ка, рано еще тебе скакать. И ты сейчас ляжешь и будешь делать, что велено, иначе позову Валентина, он тебе по-другому объяснит. Что за семейка, все самостоятельные донельзя! Матвей в коме, к нему идти не надо – там реанимация, а не проходной двор. У тебя рассечена кожа головы, сотрясение мозга и контузия, многочисленные ссадины и порезы. И ты останешься здесь и будешь лечиться, иначе подохнешь, и тогда уж тот, кто хочет спровадить тебя, будет рад-радешенек.

– Но я…

– Охрана снова здесь. Так что вы в безопасности. Полиция тоже здесь, тебе придется дать показания, адвокат едет. Все, Оля, дебаты закончены, как и моя смена давно закончилась, а я торчу здесь именно потому, что знаю: ты птица, склонная к перелетам, блин. Оля, я устаю от тебя, когда ты вот так упираешься рогами. Ложись в постель и спи, тебе надо спать. От того, что ты будешь бегать и заламывать руки, Матвею легче не станет. Тебе, кстати, тоже.

– Мне надо в туалет. Можно?

– Да, сходи. Валера, иди с ней. Знаю я эту даму, сиганет в окошко, и была такова.

– Я схожу, – Матрона Ивановна принесла Дениске кашу и чай с булочкой. – Кушай, детка, тебе надо сейчас побольше кушать, сил набираться.

У палаты сидят охранники, и я рада, что они здесь. Денька будет в безопасности.

Я иду в сторону туалета и думаю о том, что уехать мне не удастся – одежды нет, машины нет, да и вид у меня, как у пережившей авиакатастрофу.

– Матвейку я проведала уже, – Матрона Ивановна семенит рядом. – Ничего, Оля, он справится, даже и не думай. Это сейчас тяжелый, но справится, вот посмотришь, даст Бог, все образуется. А ты сама-то не шибко бегай по коридорам, тебе здоровье понадобится еще. Валерик, смотрю, сильно переживает…

– Я не держу его. Он может уезжать.

– Эх ты, бестолковая голова! Ведь хороший он мужик – Валерка, чего ж тебе надобно еще? И прикипел к тебе и мальчишкам, а это уже что-то да значит.

– Матрона Ивановна, я не в состоянии дать ему то, что он хочет, так что и начинать не стоит. Не ждите меня, я не буду прыгать из окна, я не одета для выхода.

Захожу в туалет, оставив санитарку в расстроенных чувствах – но мне сейчас очень трудно общаться с людьми, и она поймет.

Телефон звонит в моем кармане, я машинально нажимаю на кнопку принятия вызова.

– Привет, солнышко.

Голос очень знакомый, но это голос из прошлого, которое я почти забыла. Это голос, который я больше никогда не хотела слышать. А вот поди ж ты.

– Привет, Артур.

– Узнала все-таки.

– Я тебя всегда узнаю. Чего тебе?

– Словно и не было этих восемнадцати лет, да? – Он смеется, но я слишком хорошо знаю, что он только делает вид, что смеется, а на самом деле он ничего не чувствует, у него нет никаких эмоций, присущих человеку, да и иных никаких нет. – Все такая же прямолинейная.

– Только старше почти на двадцать лет.

– Да, но это тебя не портит. Мне бы поговорить с тобой надо, солнышко. Тет-а-тет, так сказать.

– Я в больнице, у меня тут…

– Я знаю. Ты просто выйди ко мне, я сейчас на балконе за сестринским постом в отделении, где ты лежишь.

Я даже не хочу знать, как он это проделал. Все равно я собиралась к нему ехать, а тут он сам нарисовался, и это очень неспроста, значит, есть нечто, что я должна знать. Или что-то, что он хочет, чтобы я знала, независимо от того, правда ли это. И тут уж я сама должна отличить, а я все-таки стала старше и опытнее, я отличу. У меня и раньше это получалось.

10

Он не изменился. Ну, почти не изменился, хотя последний раз я видела его в день похорон Клима. Пожалуй, тогда был единственный раз, когда я точно знала, что он чувствует. А сейчас он все такой же, как был – невысокий, худощавый, с внимательными серыми глазами на непримечательном лице, светлые волосы подстрижены очень консервативно, все тот же золотой перстень с крупным бриллиантом на мизинце – всегда считала этот перстень верхом безвкусицы, но он, видимо, так не считает. Ну, хоть что-то не изменилось в этом мире.

– Досталось тебе здорово.

Конечно, досталось, да и одета я сейчас самым живописным образом – учитывая больничный халат с печатью «МИНЗДРАВ» на спине.

– Жить буду. А вот Матвей…

– Знаю. Оль, я узнавал, прогнозы осторожные, но шанс есть.

– Чего тебе?

Этот человек – плохая компания, так сказать. Во всех отношениях. И я бы не хотела больше его видеть, но когда случается что-то скверное, то плохая компания бывает лучше, чем ничего. Этот человек может быть мне полезен, я собиралась навестить его и попытаться кое-что узнать, и очень хорошо, что это он ко мне пришел, а не я к нему.

– Клим был моим другом, а мальчишки – мои крестники. Неужели ты думала, что я брошу тебя посреди всей этой каши? Оля, почему ты ни разу не обратилась ко мне?

– Ты правда хочешь знать ответ?

– Я его знаю. Вопрос, в общем-то, был риторический.

– Тогда торжественную часть объявляю закрытой.

Он смотрит на меня с этой своей непроницаемой миной, но он прав – словно и не было этих лет, и он все такой же, просто старше. А вот я – нет, я уже другая, я изменилась, и он это понимает, и мне, в общем, плевать.

– Ты знаешь что-то, что я должна знать?

– Да. Девица, которую ты уволила из офиса – это Дарья Семенова, бывшая любовница одного из моих друзей.

– У тебя нет друзей. И только не говори мне, что это ее рук дело.

– Да, ты права в обоих случаях. Это деловой партнер, и девка – его бывшая пассия. Много интересного о тебе рассказала.

– И что?

– А то, что девка эта знает то, чего знать ей не надо. Вернее, знала.

– То есть?

– Да машину водила неосторожно, понимаешь?

Ну, как не понять. Это я как раз хорошо понимаю. Бывает, что ж. Вот так едет человек, переполненный знаниями, и что-то на дороге случается, ага.

– Просветишь меня?

– Для этого я здесь.

Он никогда не говорит прямо, ему всегда нужно сначала сплясать ритуальный танец. Так уж он устроен, и я просто жду, когда затихнет последний барабан и он все-таки скажет мне то, зачем, собственно, и вынырнул через столько лет.

– А ты все так же не похожа на большинство женщин, которых я знаю. Да, Клим понимал, что делал, когда на тебе женился. Жаль, что… Ладно, хватит околичностей. Оля, тебе о чем-то говорит название «Орион-Про»?

– Конечно. Одним из учредителей фирмы является мой хороший друг.

– Да, Марконов.

– Ты с ним знаком?

– Я знаком со всеми, кто имеет хоть какой-то вес в бизнесе. Лично или через посредников. Потому что все они, так или иначе, но обращаются ко мне.

– И Марконов обращался?

– Случалось, что обращался, не сам, конечно, – у него хватает шестерок. Но именно с ним знаком лично – в Испании у нас дома на одной улице. Иногда играем с ним в теннис.

– Он знает, что мы с тобой знакомы?

– Конечно. Он знает, что я был другом твоего мужа.

Сомневаюсь я в этом. Ты и моим другом когда-то числился, а вот поди ж ты.

– И каким боком здесь Марконов?

– Эта его фирма, его и еще нескольких учредителей, «Орион-Про» недавно попалась на экономическом преступлении. Дело в том, что руководит фирмой некий господин Осокин, и то, как он ведет дела… В общем, Оля, он твоего Марконова обувал очень серьезно, и не только его, но и людей, которые заинтересованы в работе фирмы.

– Фирма торгует специями, чаем и прочим таким товаром, если я правильно помню.

– Помнишь правильно. Да, официально это так и есть, но фирма занимается еще некоторыми подрядами – в уставе прописаны разные виды деятельности, ты же знаешь. И вот через подставные фирмы, через третьих лиц Осокин берет субподряды от фирм, которые потом сразу банкротятся, но платят очень хорошие деньги. И деньги эти через другие фирмы, такие же однодневки, выводит в офшор, а суммы там семизначные, чтоб ты понимала. И все было бы шито-крыто, если бы учредители не обратились ко мне, а я, конечно, все это не выявил.

Конечно. Кто, как не он, умеет искать другой смысл в цифрах? Он – бог аналитики, повелитель цифр, он мог бы сделать себе мировое имя, если бы захотел – но ему это никогда не было нужно, слишком сильна у него тяга просто совать нос в то, что его не касается, на своих условиях, и слишком слабая связь с социумом.

– Дальше.

– Я выявил одну фирму, которая платила деньги им всем – так или иначе, но все дороги привели меня к источнику питания, так сказать.

– И?

– «Металлинвест».

– Ты хочешь сказать, что фирма, учредителем которой является Марконов, берет деньги «Металлинвеста», причем так, что владелец холдинга об этом не знает?

– Вот именно.

– Тогда там проворовался кто-то, кто стоит очень высоко.

– Так и есть, но я пока не знаю, кто.

– Ладно, пусть так. Но мне ты все это зачем рассказываешь? Я здесь каким боком?

– Оказывается, одной из фирм, через которые Осокин проворачивал свои дела, была компания «Оскар».

– То есть?!

– Да. Компания, принадлежащая папаше твоего нынешнего постояльца, Станиславу Витковскому. Где директором поставлен его младший сын, Сергей Витковский. И фирма «Оскар» – одна из фирм, с которыми был связан «Орион-Про», и через нее и фирмы, учрежденные господином Витковским на подставных лиц, выводились деньги «Металлинвеста». Ты знала об этом?

– Нет. Я вообще не интересуюсь никакими проектами, кроме инвестиционных. Для этого я там и нахожусь. Но я-то здесь при чем?

– Может, и ни при чем. Я просто так тебе это сказал.

Он никогда ничего не говорит просто так, и уж тем более не стал бы выныривать через столько лет, тащиться ко мне в больницу, прятаться здесь, чтоб просто так сказать мне, что мой шеф увяз в каких-то левых делах, которые вполне способны похоронить и его, и фирму, и меня, потому что вряд ли кто-то поверит, что я не знала о происходящем, хотя я и не знала.

– То есть ты хочешь сказать, что некто считает меня причастной к делишкам шефа и решил таким образом меня убрать?

– Оля, твоя смерть в данном случае выгодна одному-единственному человеку.

Да, шефу. Чтобы списать на меня это дело. Раз Артур его раскрутил, то дерьмо кипит у шефа просто под самым подбородком, так глубоко он увяз. И если предположить, что я могла все это провернуть через голову шефа, то только в связке с Ириной, здесь без главбуха никуда. А Ирина погибла, и погибла в моей машине. И все должно было бы в итоге выглядеть так, словно я сама убрала Ирину как соучастницу, а потом умерла в больнице от сердечной недостаточности.

Нет, не вяжется. Ведь заминировали мою машину, а не Ирины. С другой стороны, шеф точно знал, что я в эту машину в ближайшее время не сяду. Только он один и знал, что я больна, знал абсолютно точно.

– Тогда зачем было взрывать машину вчера утром?

– Видимо, он решил, что ты в нее сядешь.

Конечно. Я ездила в этой машине не раз, и накануне ночью – вполне самостоятельно. Значит, заминировали ее позже. Но это не вяжется со схемой – я должна была погибнуть от более или менее естественных причин, чтобы никто не стал копать дальше. И отчего-то я сомневаюсь, что это мой шеф пришел ночью и пристегнул бомбу под капот – хотя все указывает на него, но я знаю этого сукина сына как облупленного, чтобы понимать: он на такое абсолютно не способен. С другой стороны, есть у меня насчет него подозрения, и если они верны, то шеф способен еще и не на такое. Но полиция не будет так глубоко копать. Если отбросить мое видение ситуации и характер шефа, картинка обретает другое толкование: фотографии в белой папке, история с отмыванием денег и гибель Ирины, покушения на меня… Я думаю, кто-то подставляет шефа. Вопрос только – зачем, но я выясню, и тогда…

– Я так понимаю, ты думаешь о том же, о чем и я?

– Ты же сам должен понимать. Либо кто-то подставляет шефа и использует меня как реквизит, либо шеф проделал это, но обставил все так, словно его подставляют.

– То есть окончательных выводов ты не сделала?

– Мало информации. А к чему ты приплел сюда Марконова?

– Ну, я в курсе, что вы с ним друзья. А он косвенно замешан здесь, и я решил, что ты должна это знать.

– Он учредитель еще в десятке фирм, наравне с другими людьми. С тем же успехом можно припутать сюда любого из них.

– Но не любой из них знаком с тобой. В общем, это я так, для поддержания разговора. Если тебе что-то будет нужно – обращайся, мы же не чужие. Я был рад повидаться.

– Да, взаимно.

То, что он пришел прозондировать почву и решить, насколько я увязла, для меня очевидно. Вопрос в другом: кто ему это поручил. И если это по поручению Марконова такое затеялось – я не знаю, что и думать. Но, скорее всего, это не так. Артур не из тех людей, что станут в лоб задавать вопросы, а он сейчас провоцировал меня на эмоции, и очень откровенно. Либо он позабыл, что сам же всему меня научил, либо сделал это с какой-то своей целью, и я даже думать не хочу, с какой. А уж сентиментальности он лишен начисто, так что все эти заявления насчет «мы не чужие» – просто слова, которые рассчитаны на кого-то, кто не знает его так, как я.

– Да, ты выросла.

Я смотрю ему в глаза – мы не виделись восемнадцать лет, а до этого были знакомы четыре года, за которые он стал и моим другом тоже – в той степени, в какой он и вообще может быть кому-то другом. Смерть Клима его опечалила, он переживал это, я знала, но не так, как переживает большинство людей, он не относится к отряду сапиенсов в том смысле, что все остальное человечество. Иногда я думаю, что в него по ошибке при рождении вбросили душу какой-нибудь кобры, вот он и мается.

– Ты сам меня всему научил.

– Слишком хорошо научил.

Мы всегда понимали друг друга. Он был когда-то моим другом и учителем, я скучала по нему все эти годы, но не хотела с ним встречаться. Если я принимаю человека в качестве друга, я принимаю его со всеми недостатками, готова мириться с ними, потому что этот человек – мой друг. И мирюсь с этими недостатками ровно до того момента, пока не происходит нечто, что показывает мне, как я ошибалась, считая человека другом. Примерно так у нас с Артуром и получилось. В какой-то момент я поняла, что больше не хочу, чтобы он присутствовал в моей жизни.

– Рада была повидаться.

– Ты плохо выглядишь, солнышко.

– Матвей выглядит гораздо хуже.

– Он выживет.

Я киваю ему и ухожу. Нет у меня для него эмоций сейчас – так, как когда-то их не оказалось у него – для меня. И хотя я понимаю, что глупо было искать у него участия, но то, что он сотворил после гибели моего мужа, поставило крест на нашей дружбе.

– Кто это был?

Валерий смотрит на меня требовательно и немного сердито. Так, уже вопросы начались…

– Один знакомый. А что?

Денька спит, умаявшись от перевязки и утренних процедур, а Валерий сидит около него. Видимо, до того, как он пошел искать меня и обнаружил наше с Артуром небольшое рандеву, он читал какую-то книжку. С одной стороны, я хочу, чтобы он оставил меня в покое, с другой же – мне как-то спокойнее, когда он здесь. Словно я могу на него рассчитывать… Но вот могу ли на самом деле? Если шеф замешан в темных делишках, один ли он провернул это или же ему помог его брат, которому позарез нужны деньги, насколько я могу судить? С одной стороны, он как бы случайно появился в моей жизни, с другой – а случайно ли? Долго ли было проследить за мной в тот вечер и появиться в нужный момент в нужном качестве? А потом просочиться в мою жизнь, пытаясь петь старые песни о главном?

Я подумаю об этом позже, а пока мне надо кое-что узнать.

– Просто спросил. Нельзя?

– Можно. Это Артур Прохоров, друг моего мужа и мой – когда-то был.

– А почему – был?

– Как тебе сказать… Я даже не знаю, как это объяснить в двух словах…

– Нам некуда торопиться. Расскажи.

– Долгая история.

– Оль…

Его настырность меня раздражает. К тому же придется ворошить в памяти то, что я постаралась забыть – очень уж неприятной оказалась история, слишком горький осадок оставила. Я иногда думаю – случись это сейчас, меня бы это так же задело? И не нахожу ответа. Может быть, нет – потому что все эти годы, что прошли после смерти Клима, я никого не подпускала к себе близко. Именно из-за того, что сделал Артур.