Текст книги "Четыре жезла Паолы"

Автор книги: Алла Гореликова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А потом на сковавшую их ледяную глыбу обрушился исполинский каменный меч, и лед с хрустом разлетелся вдребезги, смешав в куче осколков то, что несколько мгновений назад было живыми существами.

Льдисто-белый свет, хруст, дробный стук осколков льда по застывшей корке снега, по камням, по еловым лапам. Срывающий горло крик. Сияние над головой. Мгновенное понимание: следующая – я. Рев йети, укол изумления: не добили? Колючий снег и вымораживающий до костей ветер – тараном в грудь. Острая боль в крыльях, мельтешение снега и скал, и темнота.

Тепло – это было первое, что осознала Паола.

Девушка открыла глаза. Моргнула несколько раз. Стоявшая вокруг кромешная тьма и не подумала рассеиваться. Даже глубокой ночью, и то должно быть светлее; может, она в недрах горы? Но как, почему?

Последнее, что Паола помнила более-менее отчетливо, – смерть Гидеона. Смерть – девушка только сейчас поняла это, вдруг, резко и остро – окончательная и безвозвратная. Даже если у горцев есть эликсир… нет, конечно же, у них есть… даже если они пожелают истратить бесценный флакон на человека…

Не соберешь.

И тела не осталось.

Паола застонала.

Словно разбуженное этим звуком тело откликнулось болью. Болело все. И не разберешь, где ранена, как… Прикусив губу, девушка попыталась шевельнуться, ощупать себя. Правая рука не слушалась, отзываясь на малейшие движения рвущей сознание болью. Сломана? Левая – шевелилась, но с трудом. Паола пошарила вокруг. Снег… снег… острые, угловатые ледышки… хвоя… ветка!

За ветку удалось ухватиться, а с опорой – и встать. Ноги держали с трудом – но держали. Хвоинки щекотали лицо, Паола глубоко вдохнула, перед глазами заплясали, извиваясь, фиолетово-желтые молнии. Та-ак… похоже, грудь помята, и дай-то бог, чтоб ребра не сломаны. Ничего, сейчас… сейчас. Все исцелить точно сил не хватит, но…

Попытка махнуть крыльями так и осталась всего лишь попыткой. Девушку бросило в холодный пот. Сломаны? Тогда она погибла. Силы закончились. Паола села в сугроб, а потом и легла, свернувшись клубочком, – устроиться так, чтоб ничего не болело, не получилось, зато холодный снег под лицом успокаивал.

За миг до того, как сознание уплыло, девушка подумала: нет, не гора. Лес.

Очнулась от тяжелого содрогания земли. Сверху сыпались комья мокрого, липкого снега, и не было сил шевельнуться, смахнуть хотя бы с глаз и губ. А дрожь накатывала волнами и утихала, словно судороги, словно тяжелое биение исполинского сердца.

Тут Паола поняла, что это, и шевелиться сразу расхотелось. Великаны идут.

Девушка замерла, сжавшись. Земля стонала, гудела, прогибалась под нестерпимой тяжестью, все ближе, не найдут, так растопчут, и один только Всевышний ведает, что лучше. Наверное, подумала Паола, я должна молиться сейчас. Только вот понять бы, о чем.

Гул стал невыносимым, наполнив голову до краев. А потом мелькнул свет. В глаза девушке ударил тонкий, как игла, солнечный луч.

Вот когда она поняла, что такое «сидеть, как мышь под метлой». Казалось, сердце не выдержит, попросту взорвется от страха. Казалось, еще мгновение – и все. Но когда ожидание последнего мгновения стало совсем уж невыносимым, Паола вдруг поняла, что шаги отдаляются.

Они уходят?

Да… кажется, да.

Паола еще долго лежала, не двигаясь, приходя в себя после пережитого ужаса. Земля дрожала все меньше, на смену гулу и треску пришла глубокая, испуганная тишина. И в этой тишине Паола подумала вдруг: но где же остальные? Что с ними? Неужели погибли – все?

Эта мысль оглушала. Хотя, по большому счету, что ей горцы, когда Гидеон… Паола всхлипнула, слизнула с губы снег, почему-то соленый, и сказала себе: Гидеон хотел, чтобы ты вернулась.

Со второй или третьей попытки Паола смогла сесть. Осмотрелась, и ей стало понятней, как она прожила эту ночь. Если, конечно, вообще можно понять человеческим разумом то, что верней всего будет назвать чудом, милостью Небесного Отца. Как видно, морозное дыхание йети снесло ее вниз с обрыва, чем и уберегло от смертоносного внимания великанов. Ценой переломов, но тут уж – что поделаешь. Спасибо и на том, что упала в глубокий сугроб, наметенный у подножия нависшей небольшим козырьком скалы. А упавшая следом могучая ель – повезло! – накрыла ее крышей, зацепившись за козырек, и задержала широкими лапами рухнувший следом снег. Заодно и маскировка вышла – нарочно не придумаешь лучше. Убежище, защитившее и от ночного холода, и от метели, и от вражеских поисков.

Спасибо Всевышнему за спасение жизни, большего вряд ли стоило желать. Вот только что делать теперь? Когда каждое движение отдается болью, исцеление недоступно, а попытка отлежаться грозит тем, что от голода совсем ослабнешь… Девушка сорвала несколько хвоинок, сунула в рот. Разжевала. Терпкая горечь не насытила, конечно, но взбодрила. Подожду, решила Паола. Отлежусь до завтра. За один день не оголодаю, зато искать уж точно перестанут. Только ложиться не надо, сидя все же как-то более живой себя ощущаешь.

Паола завозилась, устраивая себе удобное лежбище. Нужна подстилка из лапника, причем сделать ее нужно так, чтобы не обрушить ни саму елку, ни укрывший ее снег. А отломить ветку одной рукой совсем не просто… но, с другой стороны, чем сложней задача, тем большего внимания она требует. Тем легче не думать о другом.

Когда гнездо из лапника было готово, Паола едва сознание не теряла от боли и усталости. Устроившись как смогла удобно, она осторожно вздохнула и прислушалась к ощущениям. Плохо, но могло быть и хуже. Кажется, даже без крыльев целительная сила потихоньку делала свое дело. Вот только на сколько растянется это «потихоньку»…

Под руку попалась шишка. Очистив ее от снега, девушка принялась неторопливо отколупывать чешуйки, кидая в рот крошечные семечки. Она старалась сосредоточиться на этом простом действии и ни о чем не думать. И у нее даже получилось.

Подняться по крутому скалистому склону без помощи крыльев и всего лишь с одной более-менее работающей рукой, да еще и когда каждый глубокий вздох отдается болью в груди… Паола карабкалась чуть ли не ползком, хваталась за чахлые кусты, обдирала пальцы о камни. Сбивала колени. Всхлипывала, кусая губы, подстегивая себя то молитвой, то грязной бранью. Чем дальше, тем больше понимая: остаться живой и даже худо-бедно на ногах, свалившись по такой круче ночью в беспамятстве – самое настоящее, истинное чудо.

Искать обходной путь Паола боялась. Слишком легко было наткнуться на тех, кто попросту добил бы ее. И – это волновало Паолу даже больше – она могла не найти место вчерашнего, нет, уже позавчерашнего боя.

Подъем занял добрую половину дня. Зато, перевалив через край обрыва и без сил рухнув в сугроб между низких молодых елочек, Паола убедилась: путь она выбрала верно. Из ее укрытия прекрасно виделась и широкая дорога, ведущая вниз, и снующие там горцы. Незамеченной никак бы не прошла.

А прямо перед ней, там, где так бесславно закончился поход их отряда, бродил по заметенной снегом поляне великан. Вряд ли один из тех, что убили Гидеона; или ночью они кажутся больше? Но этот походил не на бойца, а на глупого недоросля, ученика на побегушках. То ли убрать послали, то ли просто любопытствует: наклонится, вытянет из сугроба то гномий молот, то обрывок кольчуги, то кровавую ледышку…

Паола всхлипнула, зажала рот ладонью. Надо уходить. Здесь не осталось даже трупов.

Чертов Альдерик, чертовы горцы, втянувшие их с Гидеоном в свои клановые дрязги!

Встать было нельзя, разворачиваться – страшно. Глупости, конечно, а вот кажется: стоит повернуться к великану спиной, как тут же тебя и заметит. Паола привстала на четвереньки, пятясь задом. Нога зацепилась, запуталась в чем-то. Девушка изогнулась, пытаясь добраться до препятствия, распутать, освободиться. Накатила паника. Он тебя не видит, твердила себе Паола, не видит, даже не глядит сюда… Рука наткнулась на мягкое, пальцы погрузились в шерсть. Зверь?! Нет, разве что дохлый, а то б уже без пальцев осталась. Кое-как развернувшись, то и дело оглядываясь на бродившего в опасной близости великана, девушка разворошила снег. И едва удержала лихорадочный смех. Под снегом обнаружился ее же, Паолы, тулуп. Видно, снесло вчера, может, и тем же таранным ветром, что и ее саму… зацепился за густые ветки…

Повезло.

Только теперь пришло в голову – как бы она пробиралась через эти проклятые снега без теплой одежды?

Спуститься тем же путем, что поднималась, казалось делом почти невозможным. Но – куда деваться? Пробормотав короткую прочувствованную молитву, девушка попросту съехала вниз – тормозясь о камни, цепляясь, где получалось, за кусты, безумно, зато быстро. Помятые ребра и сломанную руку рвала острая боль, крылья дергало, ноги саднило, и везде, где не болело сильно, тупо, надсадно ныло. Отдыхай, милая, сказала себе Паола, заползла в ставшее почти родным убежище, завернулась в тулуп – и провалилась не то в сон, не то в беспамятство.

Очнулась ночью. Подумала: вот и правильно, пора отсюда убираться. И ночь – самое лучшее для этого время. Растерла лицо снегом, с мимолетной грустью оглянулась на спасшее ее убежище – и побрела к дороге. Порадовалась: легкая поземка заметает следы, хотя бы об этом можно не беспокоиться.

Как выйти к лагерю, Паола помнила смутно, но рассудила просто: сюда шли по дороге, по дороге и возвращаться. Шли полдня быстрым шагом, значит, как она сейчас плетется, весь день, пожалуй, займет. Или всю ночь. Значит, к утру нужно будет смотреть по сторонам внимательно, авось узнает место. Там, помнится, кривая сосна росла… А дальше – магия кристаллов сама притянет.

Расчет оказался верным. Всю ночь Паола брела по дороге, шатаясь, изредка позволяя себе прислониться к дереву на обочине и отдохнуть. Она не боялась завывавших где-то вдалеке волков, гораздо страшней казалась возможность встречи с горцами. Но горцы, очевидно, по ночам если и не спали, то уж по дорогам точно не шлялись. А в предрассветных сумерках, едва разбавивших ночь, девушка заметила ту самую сосну.

Тропу замело, и сначала Паола брела наугад прочь от дороги. Потом заметила, что ноги сами тянут вниз по склону, левее. Идти становилось все легче, ноги больше не проваливались в сугробы, под тонким слоем наметенного поземкой снега легко находили опору. Тропа, поняла девушка, та самая тропа! А потом лес расступился, открыв место их стоянки.

Только теперь Паола поняла, что все-таки надеялась. Вопреки всему. Надеялась, что придет – и здесь ее встретят… нет, не «свои», какие они ей свои, но хотя бы не враги! Помогут. Подлечат. Накормят.

Луговина была пуста, снежное покрывало снова казалось нетронутым, лишь на месте кострища зияла темная прогалина. Сюда не вернулся никто.

Хотя, осенило вдруг, зачем им сюда-то возвращаться? Круг ведь дали только ради ее жезла!

Пора было отдохнуть, и девушка, сама не зная почему, побрела к кострищу. Там все еще лежало приспособленное под сиденье бревнышко, почти заметенное снегом с внешней стороны, но прикрывшее от поземки само кострище. Угли, конечно, давно остыли. Эх, и чего бы было ее дорожному мешку не найтись вместе с тулупом! И огонь бы развела, и поела… Паола сидела на бревнышке, вытянув гудящие ноги, кажется, на том самом месте, где восседал Альдерик… рвал крепкими зубами оленину, швырял кости через плечо: в огонь, мол, боги не велят, чистая стихия объедков не любит…

Кости!

Кинувшись на колени в снег, Паола зашарила руками по земле. Пальцы путались в сухой хвое, веточках, торопливо и жадно ощупывали гальку… вот! Криво обрубленный гномьим тяжелым ножом кусок лопатки, промерзший, но в порах кости, может, все-таки остался сок? И волоконца мяса, когда это воины обгладывали мясо с костей дочиста, на то есть псы… Паола рассасывала замерзшие крохи мяса и плакала.

Наверное, умнее было бы устроить себе лежку на день в лесу, под шатром еловых лап. Отдохнуть, поспать, да хотя бы отдышаться после ночи пути! Но Паола не могла отдыхать. Не сейчас. Едва придя в себя, она встала и побрела вниз по луговине к широкому галечному руслу, к радугам над ручьями. К своему жезлу. Хотя нет, не к жезлу – к кристаллам. Средоточие магии рун манило, притягивало, обещало то ли подсказку, то ли помощь, и дева-жезлоносица помимо воли и сознания, всей своей сутью, откликалась на зов. Странно это было и на самом деле неправильно. Чужая магия, не от Всевышнего, а от неведомых горских богов, разве можно ей верить? Но Паола верила. Рунные кристаллы, порождение маны знаний и мудрости, вызывали завораживающее ощущение: непостижимой сложности и простоты жизни, смутного знания, недооформленного в слова, но тем не менее властного над разумом. Здесь и правда можно было получить подсказку – если сумеешь услышать.

Паола стояла рядом с белыми кристаллами, странно похожими на обычный лед, и слушала тишину. В этой тишине падал снег, укрывая чужую и, как оказалось, чуждую землю, в этой тишине были печаль и одиночество. Хотелось лечь и не вставать больше, и пусть падает снег, сыплется, укрывает толстым одеялом… дарит покой…

Забыть о боли, о потерях, обо всем.

Ну в самом деле, разве мало она боролась? Разве мало сделала? Да ей бы так и остаться там, у подножия скалы, в уютной норке, засыпанной снегом. Тихо уснуть и не мучиться больше, и пусть поет и воет метель, ей, Паоле, будет уже все равно. Так нет, хватило упрямства сначала лезть на ту клятую скалу, потом спускаться, потом ночь идти… зачем, ради чего?! Ради Империи? Но она выполнила свой долг, вот он, жезл, стоит. Те, кто послал ее, получили желаемое. И, видит Всевышний, цена была велика. Ох, Гидеон, Гидеон…

Молодая жезлоносица, воин Империи, по-детски шмыгнула носом и неловко, рукавом тулупа, вытерла слезы. Вздохнула, стараясь успокоиться. Взгляд упал на зеленую траву у подножия жезла.

Ее мало там было, едва пробивалась сквозь обледеневшую гальку. На нее падал снег, таял и застывал ледяными потеками. Но она жила. Паола опустилась на колени, провела раскрытой ладонью по острой щеточке травинок, и в ладонь потекла целительная сила. Пробежала по руке, залечивая ушибы и ссадины. Добралась до плеч, до измятых крыльев. Всхлипнув, превозмогая боль, Паола протянула другую руку, сломанную. Волей Неба, силой Жизни… слезы щипали глаза, прихватывались морозом на ресницах, а боль отступала, сменяясь зудом исцеления, а после – теплом. Бессвязные обрывки молитв вспыхивали в голове и тут же гасли, затмеваясь немым, бессловесным восторгом. Теперь Паола верила, что боролась не зря. Она дойдет до родных зеленых земель, сумеет, выдержит этот путь.

И, едва решение оформилось, стало вдруг ясно и то, куда идти. Словно глянула на горную страну с высоты полета орла, увидела все дороги, все потаенные тропки, храмы и рудники, города и хижины. Та самая подсказка, обещанием которой манили рунные кристаллы. Паола засмеялась: ну надо ж было так, стояла дура дурой, ждала откровений свыше, а спросить-то, выходит, и забыла! А откуда взяться ответу, если не задан вопрос…

В последний раз бережно проведя ладонью по траве, Паола встала. Благодарно дотронулась до рунных кристаллов, прошептала:

– Спасибо.

И пошла прочь. Вниз по галечному руслу, точно зная, где, куда и зачем ей надо будет свернуть, какими тропинками обойти еще один великаний город неподалеку, как миновать пещеру, где с давних пор прижился красный огненный дракон, и, кстати сказать, зачем бы стоило заглянуть в ту пещеру, если жильца вдруг не окажется дома. Подумалось вдруг: смешно, я сейчас гномий край лучше самих гномов, кажется, знаю. Ведь у них мудростью рун владеют лишь избранные, и каждый клан – своей, а мне щедро отсыпали, сколько взять смогла. Выходит, не всегда боги жестоки к чужакам. Или даже, поправила себя девушка, вовсе не жестоки. Просто такова их справедливость, холодная, далекая от милосердия, сострадания и прочих человеческих чаяний. Они не любят дармоедов и прихлебателей, выклянчивающих подачки с хозяйского стола. Но зато готовы поделиться с тем, кто честно заплатит, кто ответит на дар – поступком. И вовсе тут нет никакого противоречия. Потому что нельзя, нечестно принимать подарки как должное! Тем более – от богов.

Галька хрустела под ногами, тихий плеск ручья разбавлял тишину, делая ее живой и дышащей. Паола шла легко, чудесное исцеление прибавило сил, и даже голод подзабылся, отодвинулся. Впрочем, девушка понимала, насколько зыбка ее нынешняя бодрость. Надолго не хватит. Ей дали ровно столько, чтобы смогла позаботиться о себе сама. Боги не склонны водить своих избранников за ручку, избавляя от трудностей. Вовсе нет. Ей подарили возможность, надежду вернуться домой, а уж дальше – как сумеет использовать полученное, так и сложится путь. И теперь – первым делом – ей нужна самая обычная, вполне себе земная помощь. Выспаться в тепле, поесть, разжиться припасами в дорогу. В города соваться нельзя, но не все горцы живут в городах.

Да и людей в горах тоже хватает. Правда, не все из них обрадуются, увидев на пороге посланца Империи. Нет, люди – это риск. Ей нужен гном. Причем такой, которому нет дела ни до грызни внутри кланов, ни тем более до далеких войн чужих народов.

Паола знала, где такого найти.

Вниз по галечному руслу, по все более крутому склону, обойти перекат, мельком полюбовавшись на пляшущие над валунами радуги, пересечь, прыгая с камня на камень, слияние двух ручьев (не снимать же тулуп ради такой малости). Еще немного вниз, напрямую через густой ельник, обдирая лицо и руки о густые ветви-лапы. Что за чудеса, даже звериных троп здесь нет! Хоть по воздуху лети, вот только над вершинами темных елей снова гудит ветер, и завывает подкравшаяся незаметно метель – пока еще робко, но к ночи наверняка разгуляется. Свернуть в крохотную долину, зажатую между крутыми лесистыми склонами. Пробраться по узкой извилистой тропе, едва заметной, заметенной ночной поземкой, к небольшому, но добротному дому, сложенному из бревен и валунов.

И постучать в дверь.

Тишина. Едва слышное шарканье шагов. Глухое:

– Кого принесло к ночи глядя?

– Я прошу приюта во имя Вотана.

Дверь надрывно заскрипела, открываясь. Вышедший на порог гном и Паола уставились друг на друга с одинаковым острым интересом.

Гном был стар.

Волчья безрукавка казалась велика для ссутуленных плеч, засаленная меховая шапка щетинилась неопрятными клочьями, а столь же неопрятная борода напоминала седую снеговую тучу. Из этой самой тучи корявым сизым валуном торчал нос. А выше горели остро и холодно глаза – зимние колючие звезды. Зацепили взгляд гостьи – и уже не отпустили.

– Кто ты, дева?

– Странница, ищущая путь, – торопливо ответила Паола. Смахнула налипший на лицо снег. Нужные слова шли на язык сами. – Мир тебе и твоему дому, хозяин. Я прошу ночлега и помощи во имя твоего бога.

– Моего, не твоего?

Паола виновато улыбнулась:

– Что тебе мой бог, почтенный горец. Я верую в Небесного Отца, но здесь страна Вотана, я признаю его силу и власть над этой землей.

– Входи. – Гном отстранился, пропуская гостью.

Девушка сняла тулуп, повесила на торчащий возле двери железный крюк. Обмела сапоги от снега – веник валялся тут же, в углу. И только тогда прошла вслед за горцем во вторую, внутреннюю дверь.

Мягкое домашнее тепло обняло ее. Запах печи, что топится горючим камнем – совсем не похожий на смолистый дровяной дух, – мясной похлебки, свежего хлеба, молока… откуда у них в горах молоко?!

– Сюда проходи.

Крохотная комнатушка служила, видимо, чем-то вроде прихожей; не задерживаясь здесь, гном провел гостью дальше. Девушка осмотрелась украдкой. Похоже, она очутилась в кухне. Простой деревянный стол, несколько табуретов вдоль стены и один у стола. Полка с мисками, кружками и горшками, высокий ларь для муки: деревянный пол рядом с ним притрушен белым. Сундук. Печь на добрую половину стены – высокая, каменная, ничуть не похожая на привычные очаги. Паола даже не поняла, где именно там огонь, откуда топить нужно – все закрыто, одна железная дверца, вторая, сверху тоже забрано железом, но теплом так и пышет.

На полке – горящая свеча в глиняном черепке, еще одна – на столе. И ни одного окна, только двери. Ну, правильно, при таком холоде от лишних окон дом только выстудится.

– Грейся. – Старик махнул на печь. – Пока на стол соберу.

«Собрать» на стол гном умудрился за несколько мгновений. Всего лишь переставил с печи горшок с тушеным мясом, выложил нарезанный толстыми ломтями хлеб на деревянном блюде и две деревянные же ложки. Паола грела руки у теплого печного бока; старик ее не торопил, придвинул к столу второй табурет, сел, сцепив темные пальцы в замок, крякнул.

– Давно не видал я крылатых. По добру ли в наших землях, дева?

– По добру, – уверенно ответила жезлоносица Империи. – Меняли помощь на помощь.

– То-то гляжу, по-нашему чешешь как родная…

– Ой… – Только теперь Паола заметила, что и впрямь говорит не на своем языке. Когда, можно сказать, носом ткнули. Но как?!

Да ясно как.

– Я вот только и поняла, – честно сказала девушка. – Не умела, когда пришла. Дар Вотана, не иначе.

– Бывает…

В голосе горца Паоле услышалось недоверие, и она добавила:

– Привел же он меня сюда. Сама бы точно не нашла.

– Ну, ешь тогда, – буркнул старик.

Ладно, подумала Паола, не верь. На том спасибо, что приютил и накормить не отказался. Всего-то горячее мясо и хлеб, но, Всевышний и все боги гномов, какое же это счастье! С каждым куском – словно жизнь возвращается. Бежит по телу тепло, разливается в каждую жилочку, обнимает, убаюкивает. Там, в ее убежище под скалой, да и пока шла, Паоле тоже хотелось спать, но чувствовалось: заснет – рискует не проснуться. А здесь – безопасно.

Паола зевнула.

– Пойдем. – Старик встал, подхватив свечу со стола, прошаркал к дальней двери. Там оказалась спальня – причем, по всему видать, не жилая. Голые стены, аккуратно застеленная меховым одеялом низкая кровать, едва уловимый запах пыли.

– Для гостей? – спросила Паола.

– Всякое случается, – неопределенно ответил горец. Сунул девушке в руки черепок со свечой и вышел, не дожидаясь ответа.

Паола прошлась вдоль стен. Камень и дерево, и ни щелочки, как в мешке. Всякое случается, говорите? Да уж видно, что гостевая комнатка не только для желанных гостей предназначена! Но Паола не боялась, почему-то старый гном вызывал в ней доверие. А может, не сам гном, а то знание, что привело ее сюда…

Девушка скинула сапоги. Поколебавшись несколько мгновений, разделась, сложила одежду в изножье кровати, оставшись в одной рубашке. Потянулась, радостно ощущая каждую жилочку ожившего тела. Нырнула под одеяло – и заснула, едва успев положить голову на подушку.

Проснулась, как сказал ей потом старый гном, аж следующим вечером, поздним, почти ночью. Наконец-то она ощущала себя по-настоящему здоровой, отдохнувшей и сильной. Но сразу вставать не стала, позволила себе немного поваляться, представляя дальнейший путь. Надо бы спросить у этого гнома, как окрестные горцы относятся к людям. То есть к людям вообще, это раз, и к Империи, это два. Идти торговым трактом было бы намного проще, чем окольными тропами.

Да-да, и еще много чего надо бы.

Вздохнув, девушка поднялась и принялась одеваться.

Гном кивнул при ее появлении, ткнул пальцем в сторону еще одной, незамеченной вчера двери:

– Уборная там.

– Спасибо. – Паола торопливо шмыгнула за указанную дверь.

Когда вернулась, на столе ждал обед. Вернее, как вскоре выяснилось, ужин. Ели молча, лишь старый гном, посмеявшись над девой-засоней, спросил:

– Что, туго в пути пришлось?

Паола кивнула молча. Вспоминать не было сил.

Когда доели, гном неторопливо убрал со стола, протер столешницу рукавом замызганной рубахи и сообщил:

– Я, пока ты спала, руны кинул. Вотан и правда велит помочь тебе. Странные дела.

– Ты умеешь плести чары рун?

– Нет, почти нет. Но я могу читать знаки.

Читать знаки, спросить у рун о будущем и получить ответ! Паола слыхала, будто это умение встречается среди гномов куда реже, чем способность плести рунные чары в бою или, например, в кузне. Вотан и впрямь знал, куда направить ее путь!

– Я кину руны для тебя, – продолжил старик. – Поглядим, чего скажут.

Выудил из-под своей волчьей безрукавки стянутый шнурком кожаный мешочек, сунул Паоле в руки:

– Держи. Думай.

– О чем?

– Ни о чем, просто думай. Отпусти мысли, пусть идут сами. Дай рунам почувствовать, что у тебя на уме, что на сердце.

– Попробую…

Тяжелый мешочек лежал в пригоршне, и казалось, из него сочится в ладони растаявший снег. По спине побежали мурашки. Отпусти мысли, напомнила себе Паола. Проще сказать, чем сделать. Когда не думаешь о чем-нибудь важном, лезет в голову… всякое. Всякое такое, о чем не хочешь вспоминать. О чем не время думать, потому что она должна вернуться домой, а для этого нужно быть сильной, ведь ее некому больше защищать.

Паола вздохнула раз, другой – глубоко, еще глубже. «На уме, на сердце…» На уме у нее предстоящий путь, а в сердце – боль, тоска и одиночество. А еще есть душа, и душа тоже болит. Сильно. Очень. Так сильно, что об этом совсем не хочется думать.

И не надо. Девушка качнула лежащий в ладонях мешочек, сосредоточилась на его тяжести…

Это было немного похоже на ощущение от рунных кристаллов, только теперь не она спрашивала, а ее. И – так странно! – не понимая вопросов, не облекая ответы в слова, Паола чувствовала: разговор идет правильно. Она сумела открыть душу магии рун, и теперь руны сами найдут все истинно важное. Вот чудно, мелькнула мысль, выходит, мудрость рун – это мудрость самого человека? Ну или гнома… Только спрятанная так глубоко, что самому, без помощи, не добраться?

Конечно, Паола не знала, как именно следует вопрошать руны. Откуда бы ей, человеческой девушке? Но, словно под руку толкнули, – рванула тугой узел, опрокинула мешочек над столом. Деревянные, костяные, металлические пластинки рассыпались с дробным стуком. Прикрыв глаза, Паола медленно провела над ними рукой.

Пальцы кольнуло жаром, дернуло вниз. Дерево – тяжелое, гладкое. Одна есть.

Отодвинуть на край стола.

Руку тут же снова потянуло к россыпи рун, разворошить ее, пошарить… холод металла обжег пальцы. Вторая.

Отложить и ее.

Больше ни одна не откликнулась.

Паола провела рукой над рунами раз, другой, третий… Спросила, открыв глаза:

– Все?

Гном ответил не сразу: рассеянно потирая лоб, разглядывал отложенные руны.

– А? Да, все. Собери их, а я пока…

Не договорив, снова уставился на вытащенные Паолой знаки – деревянный прямоугольник, темный, явственно древний, и блестящую стальную бляшку. Девушка взяла мешочек и начала собирать в него остальные руны – медленно, по одной. Теперь, она чувствовала это, можно повертеть знаки рун в руках, поразглядывать. Завораживающее занятие. Эти руны, похоже, собирались не одним поколением. Быть может, несколько сотен лет. Истершиеся и совсем новые, гладко отполированные и выщербленные, вырезанные умелым резцом и небрежно процарапанные. На желтоватой кости, темном и светлом дереве, серебре, золоте, бронзе и железе…

– Как странно, – тихо сказала Паола, – это совсем не похоже на…

Спохватилась: похоже, гному не нужно сейчас мешать. Замолчала, пропуская сквозь пальцы руну за руной. Те падали в мешочек с глухим стуком, и откуда-то Паола знала: теперь они очень не скоро вновь увидят свет.

– На что не похоже? – рассеянно переспросил гном.

– Ну, у нас гадалка жила в городке, с нами по соседству как раз. Когда я еще девчонкой была. Церковь такого не одобряет, за советами нужно в храм идти или к прорицательнице. Но у нас был маленький городок на самой границе, в таких не очень-то соблюдают предписания. А та гадалка – она и правда почти не ошибалась. Так вот у нее был набор, и разбивать его было нельзя. Такие картинки, она их «колода» называла. Все разные. А здесь и одинаковых много, и… не знаю, так кажется, что каждая руна здесь – особенная. Не вместе с другими, а сама по себе.

Старый гном сплел пальцы в замок, ответил задумчиво:

– Ты наблюдательна. И, похоже, в самом деле способна видеть знаки и слышать указания. Это правда, каждая руна здесь особенная. Каждая пришла своим путем, каждая уйдет рано или поздно. Такова мудрость жизни, дева. Собрала? Давай сюда.

Взял у Паолы мешочек, затянул шнурок. Спрятал на груди, запахнул безрукавку.

– А теперь, дева, смотри и слушай.

На столе между гномом и жезлоносицей остались лежать две руны.

Темные пальцы старика коснулись темного дерева.

– Вот первая. «Спутник».

Гном придвинул деревянную пластинку ближе к девушке. Та, словно во сне, взяла. Дерево, гладкое на ощупь, отполированное тысячами прикосновений. Глубоко процарапанный угловатый рисунок – две сцепленные в пожатии руки.

– Добрая руна и редко выпадает. У меня таких мало, – старик помолчал, загибая пальцы, – всего четыре, пятая ушла прошлым годом. Эта ждала своего две сотни лет. Мой отец вырезал ее в день, когда связал себя узами побратимства с одним человеком из пришлых. Им было по двенадцать, глупые сопляки. Мой дед был против, отец того мальчишки – тоже. А они сберегли эти узы на всю жизнь, ни разу, ни в единой мелочи друг друга не предали. Поэтому, дева, эта руна крепка и верна. Обещает спутника, который не оставит и не предаст. Будь она в металле – сулила бы боевое побратимство, но дерево – знак жизни, а не войны. Спутник на всю жизнь, – гном хмыкнул, – думается мне, для девы это значит лишь одно.

Паола почувствовала, как горит лицо, полыхают жаром смущения уши. Да уж ясно, что может означать для девицы такое предсказание!

Но – война ведь. Война… и Гидеон, белые лепестки в растрепанных черных волосах, первый поцелуй, хриплый шепот: «Ты мой ангел…»

Хлопья снега путаются в черных прядях, хриплое: «Беги…»

Он мертв.

– Это жизнь, – тихо, но как-то очень весомо повторил старик. Понял, похоже, ее смятение. – Хочешь ты того или нет, дева, так будет.

– А вторая?

Гном улыбнулся наивной попытке увести разговор. Кивнул: ладно, мол, как хочешь, давай о второй.

– Вторая – «путь». Ее принес мне один охотник, из людей или, может, полукровка, я даже и не понял. Совсем недавно. Он нашел этот знак на мертвеце и счел это дурной приметой; вернее, он так сказал. Сказал, похоже было, что путник не удержался на скользкой тропе над водопадом. Это горец-то! Я думаю, тот полукровка был скорее разбойником, чем охотником. Только убийцы боятся снятых с убитого амулетов, и правильно боятся. Есть чары, способные отомстить.

– Был? – переспросила Паола. Взяла стальную руну, повертела в руках, разглядывая чеканку: извилистый зигзаг, молния не молния, горы не горы, волна не волна. Как будто мастер сам не знал, что именно хочет изобразить. Отчего-то держать ее в руках было неприятно, тревожно. Паола положила бляшку на стол, слегка отодвинула. – Ты его…