Текст книги "Маленькая желтая лампа"

Автор книги: Алла Дымовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вы знаете, доктор Го, лучший или не лучший, но кое-кто в нашем экипаже очень даже не прост, – тут Арсений пустился перед магистром в откровения по поводу увиденного им в рубке.

Доктор Мадянов не помнил, долго ли он говорил или повествование его заняло мало времени, коротко и связно или пространно и путано оно было, потому что слова его звучали и казались изначально важными не столько для просвещения доктора Го Цяня, сколько для осмысления фраз самим Арсением.

– Вот так все и произошло. Конечно, с чудом я забрел от дороги в овраг, но все же, согласитесь! Маловероятное событие. Настолько, что задумаешься о сверхъестественном. С другой стороны, все человеческие способности за пределами нормы можно отнести к чудесам в решете, только ко многим их проявлениям мы, увы, привыкли и не воспринимаем их таковыми. Шахматисты, обыгрывающие логик-системы, что невозможно в принципе, а посмотрите на Фрейберга или Долидзе, им это раз плюнуть. Ну, допустим, не раз, но нам с вами кажется именно так. Оттого, что привыкли и не замечаем. Мы бы удивились, вздумай они проиграть. Или взять Бодо Крюгера, вы попробуйте в стандартном костюме скаф-дайвера спуститься на двести тридцать метров! А для него это просто забава, еще грозится в легком снаряжении отправиться на Ледовитый океан преодолевать хребет Ломоносова. Но поймите и вы, уважаемый доктор Го! То, что совершил этот странный парень на моих глазах (выражение фигуральное – глаза мои мало что успели рассмотреть), было необычно до крайности.

– Зато, следуя вашей логике, событие случилось неожиданно. Вывод есть: вас, уважаемый доктор Арсений, поразил не поступок, лишь неподготовленность к нему. И произошло удивление оттого, что вы ничего не знали до тех пор о настоящих возможностях господина Галеона. Нынче теперь, когда вы стали непосредственным свидетелем невероятного, вы, доктор Арсений, трудолюбиво искаете им простое объяснение, – спокойно и без неуместных эмоций высказался магистр Го Цянь. До этой минуты китайский философ, единственно молча, внимал странному повествованию, иногда вежливо склоняя набок круглую, тыковкой, сильно седую голову.

– Следуя разумному принципу бритвы Оккама. И получилась у меня захватывающая дух банальность. Тайный агент на ответственном задании, даже плазменная атака вышла, как в добротном панорамном ревю-боевике. Бац, и в пространственной пустыне догорает пиратский шлюп! Пока секретный герой принимает поздравления. Правда, о последнем я навоображал. Не было поздравлений-то! Хансен обозвал моего героя кретином и полудурком и вообще сильно рассердился. Только я не понял, на что.

– Это не важно как раз. А банальность ваша неправильная, потому что она не простая. Я понимаю, легче помочь другому, чем узреться собой со стороны. Но я теперь попытаюсь сделаться на срок вашим собственным Э-психологом, уважаемый доктор Арсений, и прошу извинить, данную дисциплину я не изучал никогда. Поэтому моя сторона будет – здравый смысл. Хотя более всего я полюбляю невероятное тоже, – признался несколько смущенно магистр Го Цянь.

– Извольте, если угодно, – несколько растерянно ответил Арсений, удивившись, что его версия вмешательства секретных агентов не нашла у собеседника отзыва.

– Не стоит удручаться. Ваша ошибка простительна, вы складываете необычное к необычному. Примерно я бы сравнивал обстоятельства места и способности, иначе, качества субъекта. Но это уже есть строго философские категории, и вам, доктор Арсений, трудно выйдет совершать с ними операции. Поэтому я подскажу доступно. Господин Галеон – совсем не секретная персона для многоуважаемого мной Командора, с которым я, в свою очередь, свелся знакомством не вчерашним днем и кое-что о моем друге Хансене могу предсказать. А значит, если о вашем соседе все в известности милейшему Юлу, какой же тогда господин Галеон тайный агент? Я думаю, тут дело личное. И еще – в сущность дел из этого рода никогда не стоит вникать. Может получиться неудобно. Или вы вдруг узнаете нечто из числа фактов, которые нежелательно для вас знать. В отношении вашего собственного спокойствия и будущей ответственности за это знание.

– Вы правы. Как гласит китайская же поговорка: «Затеяв сражение, не жалуйся потом, что у него был другой исход». И с тайным агентом не получается. Но вот как быть с моим кристально чистым, не корысти ради, человеческим и отчасти научно-испытательским любопытством? – спросил Арсений скорее у самого себя.

– Я думаю, вы либо удовлетворитесь им, либо нет. Все же поступить выйдет мудро, если вы трепещущие живо вопросы отнесете самому сфинксу. Тогда страж пустынь или промолчит, или вы услышитесь его речью. А дальше, как вы, доктор Арсений, выразились только что: «Не жалуйтесь, когда у битвы случится иной, неблагоприятный для вас финал», потому что иногда сфинксу приходило желание откушать вопрошавшего, – предупредил Мадянова китайский философ.

– То есть разумнее всего спросить непосредственно у Антония? Может, и сработает. А может, я потащу за хвост дракона из воды. Цель, как говорится, порой оправдывает средства, в смысле мне же нужен его Э-модулярный профиль. Моя профессиональная обязанность, в конце концов. Оправдание не хуже любого другого, как вы думаете, доктор Го? – спросил Мадянов у хитро прищурившегося магистра, в эту минуту очень похожего на сказочного гнома из «Белоснежки».

– Я думаю, если бы любопытство разума понуждалось в оправданиях всякий раз, когда нам неймется на ровном месте, то познание «что есть мир?» стало бы невозможное вообще. Любопытствуйте, любезный мне доктор Арсений, только успевайте вовремя отдернуть руку, когда растревоженный вами дракон высунется носом из волн.

Они посидели еще немного, Арсению о столь многом хотелось спросить у замечательного магистра, но было ему уже неловко досаждать приятному доктору Го, добровольно вызвавшемуся побыть при Мадянове нянькой. Поэтому поговорили о всякой незначительной всячине и скоро пошли в спальные каюты отдыхать. Арсений все думал, что сказать и как повести себя, если в комнате окажется сосед его Гент, и если к тому же окажется он не спящим. Заговорить сразу или для начала притвориться, будто ничего особенного не произошло. С одной стороны, доктор Мадянов до смерти устал, больше морально, чем физически, он все же не гранитные глыбы носил для фараоновой гробницы, а с другой – можно упустить благоприятный момент. Однако выбор делать ему не пришлось – в спальной каюте он был единственным постояльцем, сосед его так и не вернулся с вахтенного поста. «А ведь сейчас черед пана Пулавского», – припомнилось доктору. Значит, в рубке обсуждают и переживают. Значит, Хансен еще не покончил с делом Огородного Билла, не похоронил его навсегда. Значит, вот и всемогущему Командору понадобится помощь корабельного Э-психолога, хочет он или нет, а только завтра в любое удобное время доктор Мадянов намерен предложить старому пирату свои профессиональные услуги. Так-то «железный человек» Хансен, не стоит и тебе забывать, что человеческая душа – система тонкая и порой назло предательски нестабильная. И неумелыми руками лучше не лезть, пусть каждый делает свое дело. Одному выпадает почем зря разоряться на капитанском мостике, поражая громами врагов и штрафными карами противных его воле подчиненных, другому – врачевать самого верховного Зевса-Командора от неосторожного обращения с молниями. С этими мыслями доктор Мадянов, выбрав предварительно в фильмотеке сон о пляжном волейболе, улегся на нижнюю койку, включил обогрев и собрался предаться оздоровительному отдыху на полные восемь часов. Но не удалось. Бесшумно свернулась входная дверь, на краткий миг впустив многоголосые звуки снаружи, и в каюту вошел Гент.

Арсений не успел даже сделать вид, будто пребывает он в садах сновидений, тем более Антоний с порога, улыбаясь, как и всегда, крикнул ему:

– Привет, привет!

В свою очередь Мадянов, скорее по инерции, чем нарочно, ответил:

– Здорово, если не шутишь, – вообще это было их обычное взаимное обращение при встречах или когда для обоих совпадало проснуться в одно время.

– Ох, и шуму вышло после твоего ухода! Для экипажа свидетели изображали в лицах! Да, натворил ты делов, дружище, и не пересказать! – прямо осведомил доктора Антоний, он явно не собирался тотчас спать, напротив, с удобством стал устраиваться в откидном кресле. – Командор и сейчас еще усмиряет негодующую толпу. А у тебя впереди грядет приятная с ним беседа. Вижу, вижу твое ближайшее будущее! Как раз нужно пушку менять, что я нынче-то спалил, и кого, как ты думаешь, пошлют в первый ярус за дополнительным комплектом на склад, да не с погрузчиком, а на своем горбу? В воспитательных целях? Я на всякий случай предупреждаю, чтоб ты потом не удивлялся.

Моментально Арсению сделалось противно и скверно, как если бы он хлебнул болотной воды. Самонадеянный павлин, хуже Цугундера, а он-то воображал, будто Командор страдает за помин души Огородного Билла! Как бы не так, станет это лупоглазое, бесчувственное дерево переживать о дохлом уголовнике, ублюдке, которого Хансен давно желал стереть в порошок. Небось руки потирает втихаря, а может, и вправду, закрыл счет и забыл. Кто знает, сколько таких вот Огородных Биллов настрелял лихой капер в прошлое свое время?

– Дай угадаю, Цугундер из кальсон выпрыгнул, когда меня поносил? – в эту минуту Мадянов позабыл совершенно, что его и Гента разделяет некоторая неловкость, которую один Арсений и надумал себе, доктора сейчас тревожили иные вопросы.

– Удивись, а вот и нет! Их сиятельное комиссарство вообще больше молчало. Если что и бубнило под нос, так это: «Не такой уж я и толстый». Видать, струхнул наш Цугундер. Короче, милашка Кэти и звездный младенец Рамон объявили тебе войну. Эстремадура, тот больше за компанию, чтоб не ему одному все время доставалось. Только мисс Мелоун было не унять. В утешение ей налили, считай, три порции фруктовой коньячной дряни (как можно любить эту мрачную гадость, ума не приложу!), а дамочка чем больше прихлебывала, тем сильнее распалялась. Против тебя, само собой, – тут Гент откинулся навзничь в кресле и провокационно замолчал, мол, хочешь узнать дальше, попроси.

– И чего ей надо от меня? Извинений, так я готов. Перед женщиной не стыдно хоть на коленях. Тем паче я и вправду сказал ей обидное, и публично, – покаянно признался Мадянов. – Не молчи, тоже мне инквизиторские игры! Ух, если еще раз за тебя стану прибираться в каюте, умоляй не умоляй!

– Зачем мне умолять! Неделя вне очереди, и то по-божески, – Гент хитро и откровенно торговался с Арсением. – А я тебе все расскажу. Более того, дам совет. И даже плюс – уговорю Пулавского в случае наказания на контрабандный погрузчик. Не то еще расколотишь чего-нибудь.

– Обязательно расколочу, хотя бы назло Хансену, – проворчал Арсений, но на предложение разумно согласился. – Пусть неделя. Только койку, чур, застилай сам. Всего нажать кнопку, и то лень. Бельишко я, так и быть, поменяю. Ты уж дней десять спишь на грязном, и не стыдно!

– Стыдно, когда через штаны видно. Я на мелочи внимания не обращаю. Вот если бы вместо тебя жила красивая, пухленькая и обязательно высокая блондинка, тогда другое дело. Хотя женщины всегда за мной ухаживали, а не наоборот, – неожиданно для доктора пустился в воспоминания Гент.

– Размечтался. Тебе даже пьянчужку Кэти не соблазнить, – подколол соседа Мадянов. – Я отлично помню, как ты уговорил ее лингвистическое высочество выпить с тобой тет-а-тет. Мне тогда, словно последнему бездомному, пришлось три часа маяться в зале упражнений. Спрашивается зачем? Кэти напилась вдрызг, и едва ты к ней полез, бедняжку вырвало. А кому пришлось после убираться, ну-ка? Век буду тебе благодарен! Какой смысл спать с женщиной, если она не соображает, кто ты такой?

– Много ты понимаешь. И хорошо, что не соображает, зато наутро претензий не имеет. Иначе обязательно начинаются ненужные вопросы… Ах, милый, ты меня вправду любишь или просто так? А ты мне достанешь еще одну шубку из натурального леопарда? А можно я переведу твоего квазиповара в диетический режим?… Оно мне надо, тем более в ограниченном корабельном пространстве?

– Сколько можно про твоих баб? Ты про меня рассказывай, давай, – направил Арсений беседу обратно в кровно и слезно нужное ему русло.

– Если в общих чертах, то мисс Мелоун выразилась в том отношении, что никому не позволит порочить ее на людях, преувеличивая личные недостатки, которые и не недостатки вовсе, а только каждый в чужом глазу видит бревно, и так далее. Помянула и твои подпольные баклаги с концентратом, в плане, дескать, нужно их конфисковать. А то некоторые на виду, и на них все шишки. В то же время кое-кто тихо налижется из-под полы, с него и взятки гладки. Хансену было последнее дело с ней связываться, вот он и пообещал принять меры против нарушителя общественной дисциплины. Тут еще некстати сопляк Рамон влез. Мол, у него душевный стресс, а штатный Э-психолог хамит, вместо того чтобы его лечить.

– Я его вылечу, я его так вылечу, что по ночам к нему станут являться все покойные родственники, причем одновременно! Неблагодарный свин этот Рамон, я тебе скажу, – огорчился Арсений, правильно он обозвал звездочета придурком. Всегда заступался за него перед Командором, и вот она благодарность. Ну, повздорили, с кем не бывает, зачем же доносить. Все! С сегодняшнего дня у него с сеньором Рамоном отношения исключительно служебные.

– Лечить говнюка тебе действительно придется. Хансен предписал ему десять обязательных Э-модулярных сеансов, дальше на твое усмотрение. Теперь его астрофизическое сиятельство в крайнем замешательстве, что он в конечном итоге выиграл: сомнительную заботу или привилегию с подвохом?

– Ладно. Плевать. Но если услышу хоть раз про его паршивую комету, я за себя не ручаюсь, доведу стервеца до истерики, – пригрозил Арсений отсутствующему Эстремадуре.

– Ага, еще Э-модулярный психолог называется! Где же твоя хваленая выдержка? Не то наплел мне: десять лет учебы и столько же неустанных тренировок. Только тут тебе не тренажерный зал, тут большая космическая дорога, на ней каждый или жертва, или злодей. Выбор за тобой.

– Вот я и выбираю. Иногда я просто человек, а не машина, устраняющая чужие мне проблемы. Вообще, пора нашу шатию-братию призвать к порядку. С завтрашнего дня вывешиваю у кабинета расписание: приемные часы от сих до сих, исключительно по моему назначению. Попусту не шляться, голову не морочить!

– Это правильно. А я все думал, насколько у тебя терпения-то хватит? Когда на шею сядут или когда уже ножки свесят? Сейчас, кстати, все обгаженное тобой трио одолевает Командора и старика Го, правда ли были пираты и куда они подевались. Хансен пригоршнями вешает им на уши лапшу, так и ты смотри, не подкачай: придется врать, что велено. Мол, были пираты, никто не спорит, но сбежали от одного нашего грозного вида. На «Латоне» большие разрушения, а подробностей мы и сами не знаем. Уразумел?

– Еще бы. Я вообще ничего толком не видел и не слышал, а что видел, того не понял. Что я видел-то, может, ты мне скажешь? – У Мадянова как-то само собой вышло подойти к главному вопросу, предназначенному для сфинкса пустыни, хотя именно теперь Арсений брел наугад.

– В какой теме? Если ты про Огородного Билла, так он не то, что «Пересмешник», он всю Землю растерзать был готов, лишь бы Командору насолить, – Гент явно желал не понимать истинную суть.

– Не Командор, тут как раз все ясно. А твои фокусы для меня темны, – Арсений отважился и потянул дракона за кончик хвоста. – Два месяца живу с тобой бок о бок. С грязнулей и безалаберным бабником. Чуть не забыл – еще и с махровым спекулянтом коммунальными привилегиями. И до сих пор не знаю, кто ты вообще такой? Не доверяешь, не надо. Вот только как концентрат на пару дуть, так ты всегда готов, а как… – здесь Арсений от нехватки сравнительных эпитетов осекся, ему и впрямь сделалось вдруг обидно. Действительно, два месяца бок о бок!

– Хочешь знать, кто я такой? Второй контролирующий пилот экипажа КосмоСпеца, реестровое клеймо номер одна тысяча четыре запаса. А фокусы, ты верно заметил, – они мои. Так что, хочешь – смотри молча, а не хочешь – отвернись. На то и фокус, чтобы зеваки не догадались, – и Галеон Антоний издевательски-таинственно, но, впрочем, дружелюбно улыбнулся Арсению.

Мадянов тут же смекнул, что продолжения не будет. Он потянул дракона за хвост, а тот лениво отмахнулся от нарушителя его спокойствия. Арсений услышал речь сфинкса, но песчаный владыка вместо ответа или загадки на выживание произнес нечто схожее с небрежным приветствием: «А-а, вы, кажется, дорогой друг, идете мимо? Ну и ступайте себе, куда шли».

– Спать надо ложиться. Тебе – завтра веселиться за счет заведения в первом ярусе, а мне на вахту через шестнадцать часов, – перебил его раздумья Гент.

– Спать надо, – согласился Арсений, предвидя печальную перспективу утомительного физического труда. Хансен никогда не грозился напрасно. Интересно, сколько эта пушка может весить?

Мадянов вставил в приемную капсулу волновую грезу о пляжном волейболе. Через минуту он уже видел себя подающим фиолетовый мяч через наведенную световую сеть и получающим два очка под кокетливые возгласы загорелых блондинок, пухленьких и не очень.

Руль в автомобиле служит для поворотов вправо, влево и в другие стороны!

Девятая солдатская мудрость

И опять почти незаметно минул целый месяц пути. Корабль, насыщаясь, пока возможно, гравитационной энергией, все увеличивал скорость, подобно камню из пращи, летящему вниз. Траектория «Пересмешника» к этому времени из слабо изогнутой спирали перешла в пологую дугу с гигантским радиусом, должную достигнуть критического максимума в отдаленной точке пространственных пустот лет этак через двадцать–двадцать пять, если «все будет хорошо». А если нет, то… Впрочем, каждый знал, на что шел. Но если «все будет хорошо», то обратный ход корабля по возвратной дуге в режиме, приближенном к прямолинейному полету, займет примерно такой же срок, и когда-нибудь «Пересмешник», войдя во внутреннюю зону досягаемости Солнечной планетной системы, завершит свое путешествие. То есть в предполагаемом орбитальном районе Земля-Марс лично Командор и никто другой приведет в действие устройство полного гравитационного торможения, которое возможно использовать лишь однажды. И «Пересмешник», вовсе не имеющий никакого двигателя свободного хода, ляжет в инерционный дрейф, а чтоб не свалился на Солнце или куда похуже, гексотитановую его тушу отбуксируют грузовые тягачи. В металлолом или в музей раритетов, как получится.

Пока же корабль покидал систему. Не очень-то и страшно, связь экипажу можно держать еще долгое время. По крайней мере, Арсений не чувствовал, будто бесповоротно и окончательно отрезан от родимого дома. Ко всему прочему, он предполагал, что спустя несколько лет членам экспедиции уже станет наплевать, есть ли контакт с остальным человечеством или нет. Главное здесь – поэтапная привычка. Затем и был запрет на «меморабельные комплекты». Сначала отсутствие возможности переговоров и лицезрения милых друзей вкупе с дражайшими родственниками, а после и постепенно затухающий информационный обмен с диспетчерским центром КосмоСпеца легко сойдет на «ноль». Как бы атрофируются за ненадобностью болевые точки души, способные нести переживания соучастия в общем человеческом муравейнике.

По расписанию, выверенному строго, словно атомные часы, сутки назад прошли малую планету Плутон. Даже поглазели на ее край в уплывающем панорамном захвате. «Ничего особенного, – после скучно признался себе Арсений». Из-за крайней удаленности от Солнца ни тебе красивого захода, ни впечатляющих красок. Серость какая-то, совсем не интересная, тусклая тень, кое-где в проблесках стального перелива, как щучье брюхо, мелькающее в темной воде. А ведь последнее более-менее крупное небесное тело, – подумалось доктору. – Впрочем, чур, не последнее! Как же, – хватился Арсений, – именно сегодня и случится знаменательный, красно-календарный день! Эстремадура получит-таки свою комету! И на «Пересмешнике», наконец, воцарится покой». И доктор сможет написать на досуге новую историю «Тысячи и одной ночи», если придет в его голову такая блажь! Хотя тем арабским наивным сказкам ох и далеко до кипящей страстями эпопеи минувших недель, приведших Эстремадуру к вожделенной и хвостатой возлюбленной!

Обиженный на весь белый и темный свет астрофизик в последнее время стал сущим проклятием «Пересмешника». Нытье и угрозы голодовок, дополнительный курс модулярной терапии. Одна безумная попытка покинуть самовольно корабль на ремонтном боте. Полтора отрепетированных самоубийства: путем принятия огромной дозы снотворного излучения в присутствии испуганного пана Пулавского и плюс демонстрация добровольно засунутой головы в нарочно безвоздушное пространство диагностического гермошлема-томографа. Символическое удушение чуть было не окончилось трагически, так как окаянный шлем Арсению и бывшему у него на приеме комиссару Цугундеру сразу снять с провокатора не удалось (дело происходило публично в медицинском кабинете). Хорошо, поблизости мимоходом случилась Тана, иначе бы затянувшееся кислородное голодание основательно повредило блистательные астрофизические мозги. Опять же в портативном регенераторе, к счастью или к несчастью, режима их воспроизведения не имелось. Даже на Земле только-только в стадии разработки, и то некоторых участков коры. Но чтобы сразу все содержимое дурной башки – этого никто еще не придумал.

Обошлось тогда, однако. Эстремадура благодарил чуть ли не на коленях, сразу и вечную обиду позабыл на своего Э-психолога, как и рискованные суицидные мысли, однозначно попытка та произвела на звездочета вразумляющее воздействие. Не имея уже возможности вернуть хлопотный балласт обратно, Командор Хансен повелел посадить незадачливого самоубийцу под замок, это говоря фигурально. А в реальности – держать в смирительном гравиполе медицинского блока, выпуская исключительно под личную ответственность доктора Мадянова для получения пищи и естественного ее вывода обратно из организма. Эстремадуре даже водные процедуры принимать было запрещено, что вызывало особенное его недовольство, да и самому Арсению находиться рядом через день-другой стало не вполне приятно. Впрочем, непреклонный Командор на его жалобы ответил кратко:

– Воняет? И пусть воняет. Если подохнет, вони будет еще больше. Так что терпите, – и более заступничества не принял.

Пришлось вмешаться добровольному корабельному миротворцу доктору Го Цяню. По обыкновению, китайский магистр предпочитал общие проблемы выносить для разрешения на люди. Так и случилось – позавчера в экспресс-столовой, когда все малое население корабля, кроме вахтенной дежурной Таны и арестованного сеньора Рамона, собралось по расписанию за вечерней трапезой. Доктор Го сначала мягко попросил Командора, получил твердый отказ и после этого уже обратился вроде бы и ни к кому лично, но ко всем вместе и персонально к каждому.

– Выброшенный на берег кит не может, к жалости, объясниться человеку, почему задыхается на суше. Надо понять самим и, поняв, спасти. Интеллектуальное голодание страшнее физического. Чистая энергия «дэ» внешним запретом не позволяет душе нужного преобразования в добродетель. Затем душа теряет свое будущее совершенство, может, безвозвратно.

– Мой дорогой Го Цянь, не в обиду вам замечу: все это философия. Нисколько не умаляю ее значения, но что хорошо для университетской кафедры, мало пригодно для путешествия в режиме спецрейса, – неохотно отозвался Командор, хотя магистр теперь и не обращался к нему напрямую.

– Уважаемый Юл, я вполне с вами согласен. Поэтому нам ничего не остается, как погубить одного из нашей экспедиции. Значит, не будем больше об этом, – и хитро замолчав, доктор Го Цянь с величавой покорностью возвел горе блестящие маленькие глазки.

Но тут, что называется, взорвалась общественность. Более того, сам Хансен не ожидал предательского, притворного смирения со стороны душки-магистра – тоже мне, старинный приятель!– и даже утратил толику самообладания, что для Командора вообще вышло небывалым делом.

Когда гвалт немного поутих – говоря иносказательно, был выпущен пар, – слово держал Арсений. Короткая речь магистра не оставила его равнодушным.

– Мое заступничество вряд ли принесет результат, поэтому выскажусь как специалист… Уж простите, господин Командор, но при иных обстоятельствах слушать меня вы не станете, – упредил возражения старого пирата доктор Мадянов. – Я считаю, сеньора Рамона нужно не просто отпустить на свободу, но и позволить ему комету. Для вас – это пара часов неудобства и беспокойства, для него – решающий фактор психологической устойчивости. Тем более впоследствии, получив желаемое, сеньор Рамон вернется к абсолютно адекватному поведению. Это я гарантирую.

– Юношеский максимализм, помните, Хансен, я тоже был таким, – вдруг мечтательно произнес (кто бы подумал!) интендант Пулавский. – Да и вы хороши, взять хотя бы нашу совместную знаменитую вертикальную атаку на Демосе? Как припомню задним числом – сам себе содрогнусь: зачем было надо так рисковать? Подождали бы блокирующий крейсер и дело с концом. Но вы бы не стали тогда тем Командором Хансеном, которого я знаю сейчас.

– С точки зрения инструкций Совета прямых запретов на сопутствующие локальные полеты челноков не имеется, – казенным и чуть заискивающим голосом произнес Цугундер. Давно утратив прежний апломб высокого чиновника, ныне комиссар четко держал нос по ветру, в смысле, к какой группировке местной общественности ему выгоднее в тот или иной раз примкнуть.

– Я мог бы контролировать его с борта, – предложил неожиданно свои услуги Гент, хотя к судьбе астрофизика он в общем-то казался до сих пор равнодушным, а порой отпускал и грубые шутки.

– Допустим, Рамона я освобожу. Допустим! – снова взяв командирский тон, начал в наступившей тишине Хансен. – Только объясните мне. Почему его мерзостную комету нельзя наблюдать с панорамных экранов? Для чего лезть в открытый космос? Риск огромен: если учесть максимальное ускорение по отношению к кораблю, все равно нет стопроцентной вероятности, что крошечный челнок сможет вернуться обратно. Малейший промах в траектории, и даже при двойном запасе кислорода гибель будет неизбежной. Рамона уже не подберут, по крайней мере, живым, самый быстроходный крейсер доберется в район минимум за земной месяц. А мы не в состоянии развернуться, напоминаю еще раз!

– Мальчик хочет зацепить хвост почти у ледяного ядра. Мы пройдем совсем рядом, это возможно. Хочет взять пробы, а с борта этого сделать нельзя. У нас же не предусмотрен маневр, захватить образец «гравитационной рукой» тоже не выйдет, слишком далеко, – пояснил пан Пулавский. Видимо, за три месяца соседства с Эстремадурой проблемы астрофизика стали ему хорошо известны.

– Что в этой паскудной комете особенного? Почему нельзя попросту послать к ней отдельную экспедицию? А данные передать к нам на борт вместе с анализом ее чертовых образцов? – вспылил Хансен, предчувствуя, что до момента полной капитуляции осталось совсем немного – один увесистый аргумент.

– Не думаю, уважаемый Юл, что вам известны реалии подводных течений высокой научной действительности, – мягко возразил ему доктор Го. – Комета может не быть особенной, и это именно требуется проверять. Она редкая, случайная гостья из облака Оорта. Ее обнаруживали недалеко от двухсот лет назад. Явление на орбите Урана. Сейчас по параболе удаляется из системы. Стандартная ее идентификация не удалась. В силу общего сбоя аппаратуры, близко мистическим характером. Но чтобы организовать отдельное изучение, нужно долгонудное оформление циркуляров и бесчисленных прошений. Так как проблема не исчисляется насущной, даже не стоит нигде на очереди исследования. И возможно, более никому не нужна. К тому же случай и называет себя удобным, потому что у некоторых есть ум счастливо его не игнорировать. Вам всегда к лицу было упрямство, дорогой мой Юл, но имеется день, когда победа достается отступившему на шаг.

– Вообще-то мальчик не причинил никому вреда, кроме как себе самому, – снова вступился пан Пулавский, при этом его полное усатое лицо чуть скривилось, видно, интендант припомнил сокрытое осквернение камбуза. – И если он так желает свою комету, рисковать тоже ему одному… Конечно, вы скажете – ремонтный бот. А я скажу, бог с ним, с ботом, хотя и ответственное за хозяйство лицо. Все равно, пользы от наших челноков кот наплакал. Да и какого такого лешего чинить теперь снаружи? Летим, как майские жуки в коробчонке.

– Господи Боже, если ты есть! – не выдержала на удивление трезвая в тот день Кэти Мелоун. – Я уж слышать больше о вашей комете не в состоянии! Или пусть парень, наконец, совокупится с этой космической дрянью, или дайте ему обратно гермошлем и перекройте кислород. Иначе гермошлем надену я!

– Хватит! – рявкнул тогда во всю глотку Хансен. – К дьяволу! К его бабушке! В ледяной ад! В черную дыру! Во вселенскую задницу! Пусть полоумный псих летит, куда пожелает! На ремонтном боте! На плазменном луче! Верхом на пушке или на тебе, пан Збигнев, раз ты такой сердобольный! Похороны за общественный счет! И чтоб ни-ни! Чтоб ни единая живая душа! Даже! Не заикнулась! При мне! Делайте, что хотите! – в порыве ураганного верховного гнева возопил Командор, все же бросил напоследок своему второму пилоту: – Ты, однако, проследи! – и вышел вон.

И знаменательный день настал. Как раз сегодня. Кажется, сразу после завтрака. Потому как промежуток временного доступа был ограничен крайне, да еще заранее пришлось уговориться на освобождение от дежурной вахты второго пилота Антония. Тут же Мадянов, пробудившись окончательно, свесил голову вниз, откинул нагретое покрывало – ага, соседушка дрыхнет, словно белый медведь на льдине, и как ему не холодно! Вечно Гент спит в одних кальсонах, одеяло – на пол, даже безрукавку-тельник долой, а пижамы у него сроду не имелось. Пробовал как-то спать и без кальсон, только Арсений возмутился. Не из чувства стыдливости или даже зависти к чужим достоинствам, но все же экспедиционная спальная каюта, а не средней руки бордель на «Афродите»! Правда, на нехорошо известном орбитальном спутнике-полупритоне доктор ни разу не был, но слышать доводилось. И почему-то Мадянов пребывал в тайной уверенности, что уж сосед его Гент числился там в завсегдатаях. Может, срабатывало подсознание, помимо его желания выводившее привычные штампы. По крайней мере, на «Афродите» Галеон Антоний чувствовал бы себя как в родном доме, таково было глубокое убеждение доктора.