Текст книги "Мы встретимся на той стороне горизонта"
Автор книги: Алис Лисицких
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
– Дддима? – сказала она. Её оранжевые глаза округлились от неожиданности, а ушки под капюшоном мгновенно выпрямились. На её губах появилась искренняя улыбка, от которой мне сразу стало тепло и комфортно. – Какая встреча! А я тут по делам, Арчи попросил забрать кое-какие книги в заброшенном здании, и я заблудилась.
– Пойдём отсюда! – сказал я, чувствуя, как внутри меня разгорается паника от переживания за Алю. Вдруг кто-то из людей поймёт кто она такая? – Давай немного срежем путь? Тут недалеко есть старый зоопарк, там почти никого никогда нет. Через него мы сможем пройти в наш квартал, где находится клуб.
Аля согласно кивнула, и мы пошли по знакомой мне дороге.
Зоопарк встретил нас тишиной. Огромный железный купол, который когда-то защищал билетные кассы от дождя, уже почти полностью проржавел. Мы подошли ко входу, я провел своим платежным чипом по валидатору, и турникет распахнулся, пропуская меня. Когда я зашел, то протянул свой чип Але. Она тоже провела им по валидатору и прошла через турникет.
В первых вольерах не было ничего. Когда мы прошли чуть дальше, то в следующих клетках были лишь мерцающие, полуразрушенные голограммы вымерших слонов и львов. Когда-то они жили в своей естественной среде обитания. Но потом пришел человек и истребил их ради кожи и бивней. Старые, дешевые проекторы от старости сбоили, выдавая лишь на пару секунд четкое изображение, которое потом распадалось на пиксели. Чуть дальше в большом вольере рывками поднимал и опускал лапу аниматроник медведя, неприятно скрипя старым, давно не обслуживающимся механизмом.
– Дима, смотри! – Аля показала на вольер с волком. Из-за ошибки в давно не обновляемом коде его голограмма постоянно ходила по кругу, повинуясь бесконечно выполняющейся программе. – Это ведь так похоже на людей с улицы. Они тоже ходят постоянно по кругу – дом, работа, дом. Да даже мы с тобой так же ходим по такому же кругу. Он, как и мы, наверное, думает, что свободен, но его вольер ограничен несколькими строчками кода, которые постоянно повторяются.
Но самое главное ждало нас ближе к концу зоопарка. Здесь, за стеклянными стенами, зоологи держали нескольких живых, настоящих, животных. Это было безумно дорого, но за городом не осталось ничего живого. Только тут, в огражденных изолированных помещениях, они могли жить и выживать, питаясь по графику, получая еду и питье через огромные стеклянные трубы, которые шли внутрь вольера откуда-то издалека.
Мы подошли к одной такой клетке из толстого, бронированного стекла, и Аля замерла. Её хвост под курткой напрягся, а ушки на макушке прижались к голове. Там, внутри, на мягкой постилке из мха, лежала настоящая, живая лисица.
Зверь, услышав наши шаги, медленно поднял голову. Узкая, изящная мордочка, острые ушки и пушистый рыжий хвост – это была точная, миниатюрная копия Али. Лисица встала на лапы, потянулась, зевнув, и посмотрела прямо на нас через толщу стекла своими маленькими, янтарными глазами.
Между Алей и диким зверем возникла какая-то неосязаемая, древняя связь. Лисица подошла вплотную к прозрачной стене вольера и тихонько, приглушенно тявкнула, совершенно не боясь. Она уткнулась носом в стекло – ровно в то самое место, где, с другой стороны, прижалась пушистая лапа Али.
Я посмотрел на Алю и увидел, как по её щеке покатилась крупная, блестящая слеза.
– Дима, посмотри сюда, – едва слышно сказала Аля. – Нас называют монстрами. Но эта лиса… Она ведь не видит во мне зла. Для неё я своя. Просто немного странная, большая и неуклюжая, но своя.
Аля обернулась ко мне, и в её оранжевых зрачках отразилась боль, которую она копила внутри себя долгое время. И тут я прозрел. Люди заперли лису здесь, потому что она кажется им другой, дикой, не вписывающейся в их идеальный современный технологический мир. И Алю они ненавидят по той же самой причине. Она и Арчи сидят в такой же клетке в подвале. Весь этот город – большой зоопарк. Рано или поздно его снесут, уничтожив всех обитателей.
Я ничего не ответил. Потому что у меня пересохло в горле. Слова Али очень сильно ударили по мне, и я задумался о том, как мне страшно потерять Алю и наш уютный подвальчик. Когда мы уходили, Лисица провела лапой по прозрачному стеклу, словно прощаясь навсегда.
Глава 6
Дождь за окном продолжал заливать серые улицы Гигалополиса, но для меня календарь теперь измерялся днями, проведенными в компании Али.
Две недели… Три недели…
Каждый день я спускался по знакомым ступенькам, чувствуя, как внутри меня разгорается пугающее самого меня чувство. Я любил её. С каждым днем всё сильнее, до дрожи на кончиках пальцев, когда я случайно соприкасался с Алей, заполняя архивные карточки. Я полюбил то, как её лисьи ушки смешно дергались, когда, читая книжки, она натыкалась на интересные главы. Полюбил её привычку тихонько напевать себе под нос мотивы старых попсовых песен прошлого века, пока она протирала сухой тряпочкой корешки старых книг. Я полюбил даже её острые клыки, которые аккуратно показывались, когда она искренне и открыто улыбалась, встречая и провожая меня.
Аля заполняла собой всю мою ментальную пустоту. Но вместе с этой теплотой, во мне росли и крепли сомнения. Они грызли меня изнутри так же, как ржавчина грызла кровлю кассового зала зоопарка, в котором мы недавно были вместе.
Почти каждый вечер, возвращаясь в свою пустую, душную квартиру в «человейнике», я листал бесконечную ленту видео блога нейронета. Единственное, что мне в последнее время там попадалось – видеоролики как популярные блогеры со смехом и под общие аплодисменты бросали своих реальных партнеров ради новых, искусственных и красивых аватаров в играх, которые обладали интеллектом и привязанностью к своим хозяевам, пока куплена подписка. Я читал множество сообщений о том, что настоящие чувства – для слабаков из прошлого. В нейронете любовь была глянцевым, идеально отполированным продуктом, который удаляли в корзину в любой момент, если надоест.
«Ну куда я лезу?» – думал я, смотря в потолок, лежа в кромешной темноте, пока за окном продолжал лить холодный дождь. Я ведь обычный, серый, как весь этот город. А если завтра её у меня заберут, если признают опасной? Хватит ли у меня смелости спасти её? Или я просто струшу и выброшу её, как всю эту покупную любовь в нейронете выбрасывают другие?
Я чувствовал себя проходимцем, который крадет её тепло и эмоции, зная, что в случае настоящей беды не смогу ничем помочь. И эти чувства уничтожали меня изнутри. Но днем я снова приходил в подвал и все сомнения разбивались о её живую, искреннюю улыбку. Мы сидели в подвале, укрывшись от всего этого ужасного мира.
Однажды, примерно ближе к концу дня, Аля принесла из дома маленькую баночку с настоящим, не искусственным, мёдом.
– Смотриии, Дима, что мне удалось откопать в погребе! – восторженно сказала она. – Настоящий, липовый. Ты точно никогда такой ещё не пробовал! Давай пить чай прямо сейчас!
Мы мазали этот тягучий, пахнущий настоящим солнцем мед на сухари. Аля случайно испачкала палец, смешно наморщила носик и быстро слизала каплю, за секунду обнажив свой розовый язычок. Я замер, не в силах отвести свой взгляд. Она поймала мой взор, её лицо залилось румянцем, а уши робко прижались к рыжим волосам. В этот момент подвал мне казался единственным безопасным местом во всей вселенной.
А ещё через неделю мы нашли на антресолях в коробке старый, пленочный фотоаппарат. В нём ещё сохранилась старая, столетняя пленка. Счетчик кадров показывал, что можно сделать ещё один кадр до того, как механизм перемотает пленку и спрячет её внутри катушки, чтобы она была готова к проявке. Аля загорелась идеей сделать снимок.
– Ну же, Дима, встань ко мне поближе, – она буквально притащила меня к зеркалу в подсобке. – Дай я сфоткаю нас вместе на память. Без всяких фильтров. Просто мы, настоящие.
Она вытянула лапу с фотоаппаратом вперед. Я стоял скованный, не в силах пошевелиться, внутри меня было сильное волнение. Она была так близко ко мне. Я чувствовал её тепло, её аромат. Аля прижалась своим плечом ко мне, её мягкое, пушистое ушко коснулось моей щеки, а из-за спины показался кончик рыжего хвоста. Щелчок – и вспышка на мгновение ослепила нас. Кадр остался внутри старого фотоаппарата, как вещественное доказательство того, что мы были вместе, вопреки всему.
Так прошел месяц. Я тонул в ней, задыхаясь от нежности, и одновременно страдал от страха, боясь, что этот жестокий мир снаружи подвала рано или поздно ворвется в наш книжный рай и заставит меня сделать выбор, к которому я совершенно не готов.
В один из тихих вечеров я сидел на стуле рядом с Арчи. В груди ещё жгло от собственного бессилия. Арчи бережно держал в руках старую кружку, наполненную ароматным чаем. Али рядом не было – из подсобки доносился лишь легкий грохот посуды – она заваривала новую порцию чая с медом.
– Дима, – негромко произнес Арчи, поправляя свои очки. – На тебе лица нет. Снова в своих мыслях блуждаешь?
Я уставился на стеклянный журнальный столик. Никогда ни с кем мне не приходилось делиться тем, что у меня внутри. Но сейчас эти мысли просто разрывали меня.
– Арчи… – я с трудом смог выдавить из себя первое слово, мой голос предательски дрогнул. – Скажи… почему ты вообще держишься за всё это? За эти книги, подвал, Алю?
Старик удивленно приподнял брови, но перебивать не стал, внимательно смотря мне прямо в глаза.
– Я смотрю на неё, – продолжил я, чувствуя, как слова начинают изливаться ручьем сами собой, подгоняемые накопившейся душевной болью. – Она ведь такая живая. Настоящая. А я… я пустой. Годами только и делал, что сидел в четырех стенах. Я никого не могу сделать счастливым. Да даже себя счастливым сделать не способен. И мне страшно. В нашем мире ведь, если чуть что идет не так – человека просто свайпают, как неинтересную анкету в сети. Избавляются, как от мусора. Если с ней что случится… Вдруг, я окажусь трусом? А если я сломаюсь и брошу её? Я просто недостоин Али, Арчи.
Я замолчал, судорожно глотая воздух. Мне казалось, что я только что вывернул перед ним свою душу наизнанку, и теперь в его глазах выглядел жалким существом.
Арчи медленно поставил кружку на столик, снял очки и устало потер переносицу. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не было ни капли осуждения. Только глубокая мудрость человека, который повидал за свои годы многое.
– Знаешь, Дима, – тихо начал он. Его голос подействовал на меня как успокоительное. – Твой страх – это самое человечное, что в тебе есть. Жители города не боятся, не сомневаются. Они просто нажимают кнопку, и у них всё хорошо. Они заменили любовь личностным комфортом. Но настоящая любовь –это готовность принять человека, какой он есть, целиком, с его большими ушами, клыками или… душевной пустотой.
Он наклонился чуть вперед, ближе ко мне.
– Ты говоришь, что не можешь сделать её счастливой. А ты узнай, была ли Аля счастлива до того, как ты пришел сюда? Она сидела каждый день одна в уголке, замкнувшись от всего мира. А сейчас она смеется так, что стены этого подвала трясутся, словно от землетрясения. Ты дал ей то, чего не купить ни за какие деньги – право чувствовать себя нужной. Не монстром, а просто человеком, которого принимают.
Арчи тяжело вздохнул и положил свою тяжелую волчью лапу мне на плечо.
– Насчет «свайпнуть»… Люди разучились держаться друг за друга. Им проще обновить подписку на новые виртуальные отношения, когда старые дают сбой. Но ты ведь сейчас здесь, в этом подвале, а не там, снаружи. Ты выбрал бумажные книги, которые требуют времени и терпения, а не минутный смешной ролик в сети. Значит, в тебе есть стержень. Не бойся будущего, Дима. Бойся прожить жизнь, так и не рискнув довериться кому-то. Аля верит в тебя. Пора бы и тебе поверить в себя.
В этот момент дверь подсобки хлопнула и в зал почти влетела Аля, бережно неся на подносе кружки с горячим, ароматным чаем. На её макушке весело подергивались рыжие ушки, а пушистый хвост едва не задел стопку старинных журналов про робототехнику.
– Так, о чем вы тут шептались без меня? – прищурив глаза, шутливо спросила она, переводя взгляд то на меня, то на Арчи.
Я посмотрел на Арчи, который едва заметно мне подмигнул, и впервые за долгое время почувствовал, как тяжелый камень в груди стал немного легче. Я протянул руку и взял кружку с горячим чаем.
– Да так, Аля… Обсуждали классическую литературу, – ответил я и впервые за этот вечер посмотрел ей прямо в глаза, не пытаясь спрятать взгляд.
Аля недоверчиво посмотрела на меня.
Арчи встал с кресла и, положив свои лапы на наши плечи, сказал:
– Так, молодежь, довольно вам пылью дышать. Как раз дождик закончился. Идите на улицу, проветритесь, тут как раз недалеко есть старый парк, там никого почти никогда не бывает.
Это был не первый раз, когда я выходил с Алей на улицу. Иногда нам приходилось ненадолго покидать нашу обитель. Например, недавно нам пришлось идти в заброшенный многоквартирный дом, который располагался в паре километров от нашего подвальчика, чтобы собрать там старые книги. Для меня это были самые напряженные минуты. Город снаружи с каждым днем становился всё злее, и каждый выход на улицу превращался для нас в сложное испытание.
Перед тем как открыть тяжелую дверь подвала, мы всегда задерживались в полумраке тамбура. Это был наш особый, так сказать, интимный ритуал. Аля доставала из кармана вязанную шапку, которую ей на старой вязальной машинке связала бабушка. Она называла узоры на ней ажуром, а я не понимал значения такого сложного, словно иноземного слова. Для себя я называл её головной убор просто – вязанная шапка. Это слово полностью подходило, учитывая, что нитки были сделаны из её же шерсти, которая зачастую выпадала летом и осенью, знаменуя смену времен года.
Аля послушно замирала передо мной, чуть опустив голову и зажмурив глазки от волнения, а я помогал ей спрятать уши.
– Только аккуратнее, Дим… – каждый раз говорила тихим голосом она, и её пушистый хвост нервно бился об ткань её большого плаща. – Там хрящики ушек… Они очень хрупкие. Если ты прижмешь сильно, потом болеть будут…
Я кивал, хотя от волнения у меня самого пересыхало в горле и тряслись руки. Мои пальцы… Обычные, человеческие пальцы, бережно касались её мягкого, шелковистого рыжего ушка. Я чувствовал, как под моими ладонями трепетно пульсирует теплая и живая кровь, как от щекотки вздрагивают эти миленькие ушки. Я их аккуратно подгибал, прижимая к макушке, и медленно натягивал сверху плотную ткань шапки. В эти секунды Аля мне казалась невероятно беззащитной. Сильная, смелая, гиперактивная девочка, которая могла часами без умолку болтать, прыгать и бегать по подвалу, полностью доверяла мне своё самое уязвимое место. Спрятав ушки, я тщательно поправлял под тканью непослушные пряди её рыжих волос, чтобы ни один случайный прохожий на улице не заметил ничего странного.
– Ну всё, лисенок, открывай глазки, – говорил я.
Она моргала, смотря на меня снизу вверх, а её лицо без ушек становилось каким-то непривычно круглым, обычным, человеческим. Но в её оранжевых зрачках всё равно оставался этот дикий, звериный огонек, который невозможно было спрятать ни под какой одеждой. Аля накидывала на голову капюшон, прятала свои лапы в карманы куртки и делала глубокий вдох, готовясь выйти в этот серый, дождливый мир, который её ненавидел. А я шел рядом, держась на полшага позади, и мои эмоции разрывали меня внутри с новой силой. Я смотрел на её голову и думал: «Вот так и приходится нам существовать, пряча от мира то, что делает нас красивыми, живыми, просто чтобы нас не уничтожили. Наш мир заставляет нас стыдиться своей красоты. И я – часть этого мира. Я помогаю Але маскироваться, вместо того чтобы заставить этот мир принять её».
Эта простая, шерстяная шапка, была нашей маленькой клеткой на двоих. И каждый раз, смотря на эту шапку, я понимал, что моя любовь к ней становится всё более сильной и… более болезненной. Я был готов уничтожить, нейтрализовать любого, кто осмелился бы сорвать с неё этот головной убор.
Я помню, как мы вышли на улицу впервые. Эта небольшая прогулка навсегда запечатлелась у меня в памяти как сплошной, непреходящий кошмар. Погода тогда стояла, как и сейчас – невыносимо серая и тусклая. Ливень ненадолго прекратился, но вместо него город затопил тяжелый, блеклый туман. Из-за туч лишь на пару мгновений робко, словно извиняясь, выглядывало яркое солнце. Его лучи не согревали, лишь ослепляли глаза, поэтому, когда солнце появлялось, мне хотелось, чтобы оно как можно скорее исчезло обратно за тучи.
Я шел по тротуару и буквально задыхался от паники. Каждый шаг давался мне с трудом, а ноги казались ватными. Мой взгляд метался по лицам прохожих. Мне казалось, что каждый человек, который проходит мимо, смотрит прямо на нас. Было страшно, что люди всё поймут, снимут на видео, изобьют нас…
Аля шла рядом, натянув капюшон своей куртки. Из-под ткани всё равно предательски виднелись кончики её рыжих ушей, но её саму эту, кажется, совсем не волновало. Заметив, как я в очередной раз дернулся от громкого голоса прохожего, который прошел по другой стороне улицы, о чем-то разговаривая по видеозвонку, она обернулась и посмотрела мне в глаза. Её взгляд был удивленным и понимающим.
– Дима, ну чего ты? Успокойся, всё хорошо, – тихо, с мягкой улыбкой произнесла она, и её лисьи ушки под капюшоном качнулись. – Посмотри вокруг – всем всё равно.
Я поднял свои глаза и посмотрел по сторонам, поняв, что она права. Людям вокруг было не до нас, они были словно мертвы. Прохожие шли, уставившись стеклянными взглядами в пустоту перед собой, полностью погруженные в свои нейроинтерфейсы. Они читали новости, общались, свайпали анкеты или смотрели короткие и глупые видео. Для них я и Аля были просто силуэтами, шумом на периферии их зрения. Аля видела этот город насквозь – для неё эта безликая, погрязшая в своих цифровых грезах толпа была лучшей маскировкой. Она уверенно вела меня по улицам, и её спокойствие медленно, капля за каплей, тушило мой внутренний пожар.
На одном из перекрестков, когда мы ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти на противоположную сторону улицы, тишину внезапно прервал дикий, истошный крик. Какой-то грязный, в порванном плаще, мужчина бегал прямо по проезжей части, петляя между затормозившими машинами. У него на шее не было нейроошейника, но всё равно она была исцарапана до крови. Он размахивал руками, словно безумный, а из его рта брызгали во все стороны слюни.
– Покайтесь! – кричал он, срывая голос до хрипа. Его крик эхом отскакивал от пластиковых фасадов многоэтажек. – Конец уже близко! Вы слышите меня? Надо покаяться! Вы все тут грешны! Вы продали свои души этим рабским ошейникам, уничтожили всё живое за городом! Покайтесь, пока небо на упало вам на головы!
Некоторые на электровелосипедах сигналили ему, а автопилоты машин брезгливо объезжали его по дуге. Прохожие, которые шли и должны были слышать всё это, даже не оборачивались. Для этого города он был просто декорацией, очередным сумасшедшим, до которого никому нет дела.
Я тогда сильно испугался за Алю. Мне стало страшно, что этот безумец переключится на неё. Но он даже не заметил нас. Он побежал дальше по улице, продолжая выкрикивать свои страшные пророчества в пустоту, пока его силуэт не растворился в густом тумане.
Аля тяжело вздохнула, на мгновение бледное солнце снова показалось на мгновение и спряталось за тучами, улица погрузилась в привычную, унылую полутьму.
– Видишь, – сказала она, когда мы ускорили свой шаг, уходя как можно дальше от этого места. – В этом городе живые остались только сумасшедшие, Дима. И мы с тобой.
Я ничего не ответил, но в тот момент я подумал, что, возможно, ради неё я тоже готов стать сумасшедшим для всего остального мира.
Именно этого мужчину, ровно, как и погоду, которая стояла тогда на улице, я запомнил. Для меня этот сумасшедший был словно знаком свыше, предупреждением, которое должно было что-то значить. «Все тут грешники!» – крутилось у меня в голове. И самый большой грех этого общества – равнодушие. Способность выбросить живого человека из своей жизни, как ненужную игрушку.
Мы пришли к старому парку. Это было забытое всеми место, зажатое в тисках огромных, пластиковых домов. Обычно сюда никто не заходил. Зачем топтаться по мокрой траве, если можно попросить нейроинтерфейс открыть симуляцию летней полянки, которая будет комфортной и красивой. Потому парк встретил нас тишиной и редким шелестом уцелевших старых деревьев.
– Дима, смотри! Оно работает! – Аля вдруг резко затормозила и дернула меня за рукав.
Её оранжевые глаза восторженно блестели. Она указывала на возвышающееся над парком огромное колесо обозрения. На удивление, его кабинки медленно плыли по кругу, подсвеченные тусклыми, полуживыми старинными лампочками. За пультом управления внизу стоял старый робот–контроллер, которому давно никто не проводил техническое обслуживание. В его программе произошел сбой, потому он просто запускал аттракцион каждый вечер по своей, понятной только его алгоритму, старой привычке.
–Поехали? Ну пожаалуйстаа! Я никогда ещё не видела город с высоты, только на картинках! – Аля умоляюще посмотрела на меня. Кончик её хвоста под плащом нетерпеливо заходил из стороны в сторону.
Я не смог отказать. Мы запрыгнули в открытую кабинку. Металл заскрипел, цепочка ограждения с грохотом опустилась, и колесо медленно понесло нас вверх, прочь от полуразрушенного грязного асфальта.
Чем выше мы поднимались, тем сильнее менялся мир вокруг. Серый унылый город, который я так ненавидел, сверху казался бушующим океаном ярких рекламных вывесок и огромных пластиковых домов. Холодный ветер дунул Але в лицо, и она забавно зажмурилась. Её уши чутко ловили каждый шорох и скрежет механизма.
На самой вершине колесо вдруг замерло – сработал какой-то древний механический стопор, который был нужен, чтобы дать посетителям время насладиться видами города. Наша кабинка слегка покачивалась на высоте тридцати пяти метров над землей. Весь Гигалополис лежал перед нами, как на ладони, огромный и такой чуждый. Но здесь, на вершине, мы были защищены от его злобы.
И именно здесь, на вершине, как мне тогда казалось, мира, мне в голову снова пришло воспоминание о том безумном мужчине. Тогда, внизу, его крик казался просто бредом сломанного человека, который не смог вписаться в рамки современного цифрового мира. Но тут, на высоте, глядя на яркий город, мне показалось, что я отчетливо понял его слова. Мы действительно продали свои души. Этот город уничтожил всё живое, натуральное, запер последних живых зверей в стеклянные клетки, а людей превратил в биороботов, которые повинуются простым алгоритмам, работая на благо города и делая всё, что им прикажут. Жители этого мира согреваются фальшивым, дивным миром, а того, кто не вписывается – таких как Аля – признают изгоями. Мне стало по-настоящему жутко. Мои вечные сомнения снова наполнили мой разум. Я посмотрел на Алю и испугался. Мне стало страшно, что этот прогнивший мир рано или поздно доберется до нашего подвальчика, разрушит наш уютный, книжный рай и заставит меня совершить грех – испугаться, сломаться, предать её ради собственной безопасности.
Аля словно почувствовала мои мысли. Она сделала шаг ближе. В её больших оранжевых глазах, в которых отражались тысячи огней высоток, не было страха перед этим городом. Было лишь мимолетное волнение. Она протянула мне свою пушистую лапу, и я аккуратно взял её.
– Дима… – тихо сказала она, и ветер застучал по железному каркасу нашей кабинки. Но я её услышал. – Знаешь, о чем я думала... Что мир вокруг нас не настоящий. Но когда я смотрю на тебя… всё меняется. До встречи с тобой я думала, что обречена быть одна, что я просто монстр. Но за этот месяц я поняла, что мне всё равно на этот город. Меня уже ничего не волнует, если рядом… если рядом есть ты. Дима, ты для меня стал…
Она поперхнулась. Её дыхание перехватило, а щеки залил густой, ярко-красный румянец. В её взгляде было столько тепла и нежности, что безумный мужчина и все мои грызущие сомнения мгновенно рассыпались в прах. Рядом с ней, на этой высоте, я наконец понял: даже если этот мир действительно проклят и небо упадет на головы – я сделаю всё, чтобы удержать её и не дать ей утонуть в бесконечном океане безразличия. Я взял своей рукой её теплую лапу, собираясь признаться ей в любви, но именно в этот момент колесо обозрения с тяжелым механическим скрипом резко дернулось и медленно пошло вниз, возвращая нас в реальность. Аля смущенно опустила голову и тихонько хихикнула, но мою руку так не отпустила.
Кабинка спустилась в самый низ, и мы вышли из неё. Снова зарядил бесконечный холодный ливень. Аля, погрустнев, вызвалась проводить меня до конечной станции монорельса, сказав, что ей надо будет по делам зайти в магазин, который расположен в том же квартале. Вечерний час пик превратил станцию в настоящий филиал ада. Огромная, злая толпа людей штурмовала прибывающие вагоны. Все толкались, ругались, спешили как можно скорее сесть на свободное место в вагоне, включить свой нейроинтерфейс и погрузиться в виртуальную реальность, забыв обо всём.
Нас буквально внесло толпой людей в вагон душного поезда. Мы оказались прижаты друг к другу у самых дверей. Аля стояла лицом ко мне, опустив голову, чтобы никто не заметил её ушей, необычных глаз или клыков. Вокруг нас стояли люди. Они смотрели в пустоту своими стеклянными взглядами. Я переживал. Вдруг кто-то из них догадается, кто такая Аля? Вдруг случайно слетит капюшон, обнажив её ушки?
Поезд резко дернулся, отправляясь от станции. Я не удержался на ногах и чуть было не упал вперед. В этот же миг Аля, пытаясь сохранить равновесие, вытащила из кармана лапу и схватила меня за руку.
В ту же секунду меня словно ударило током. Мне показалось, что дождь, который до этого постоянно лил как из ведра, не прекращаясь, вдруг закончился, а на небе взошло солнце. Весь этот блеклый, унылый, серый мир вдруг засиял яркими красками. Люди больше не казались безразличными и со стеклянными глазами. Они словно стали добрее и отзывчивее. Всё стало таким ярким и теплым, словно я вернулся в детство, когда у меня всё было хорошо и я никогда не думал о плохом.
И в этот же самый миг меня охватил леденящий, первобытный ужас.
Я испугался, до дрожи в коленях, вдруг кто-то увидит нас? А если снимут и выложат в нейронет? Наша жизнь превратится в ад, мы нигде не будем чувствовать себя в безопасности. И больше всего я переживал не за себя, а за Алю. Видимо, нам не суждено быть вместе. Да и если бы она меня тоже полюбила, то нам пришлось бы прятаться, скрывать свои чувства, чтобы никто не узнал про нас. Это была абсолютно запретная любовь, обреченная на страдания и боль.
Я в панике отдёрнул её лапу и прижался спиной к холодному стеклу двери, тяжело дыша. Аля посмотрела мне в глаза. В этих оранжевых глазах не было обиды. Только глубокая, бесконечная грусть человека, который понял всё без слов. Она спрятала свою пушистую лапку обратно в карман и больше не сделала ни единого движения в мою сторону до самого конца поездки.
Глава 7
После того случая я не приходил в клуб примерно две недели. Поначалу, первые несколько дней, я бесконечно убеждал себя в том, что поступил правильно. Всё-таки я просто испугался за Алю. Представлял, как кто-то увидит её уши, хвост, лапы, начнет задавать вопросы. А потом это любопытство перейдет в агрессию. Я переживал. Моё решение было продиктовано осторожностью, а не трусостью. Я ведь ничего не сделал плохого. Просто отпустил её лапу, поняв, что вокруг слишком много посторонних глаз. Но почему-то именно этот момент постоянно, на повторе, крутился в моей памяти снова и снова.
Мне хотелось бы, чтобы Аля на меня тогда разозлилась. Чтобы сказала что-то обидное или просто попыталась выяснить, почему я так поступил. Но она просто убрала свою лапу в карман и замолчала. Она всё поняла без слов, что я её бросил в этом безразличном мире. Именно поэтому я не мог перестать думать о том, что случилось.
На пятый день я писал на старом планшете извинение, чтобы прорепетировать то, что скажу ей.
«Привет, как ты?» – я зачеркнул. Слишком глупо, словно ничего не случилось.
«Прости меня за тот вечер» – я перечитал и снова зачеркнул.
А ведь я никогда не думал о том, что чувствует она. Я просто плыл по течению и наслаждался её компанией. После нескольких попыток написания извинения я просто стер их. Для начала мне надо разобраться в самом себе, понять, готов ли я вообще к тому, что однажды мне придется пойти в открытую конфронтацию перед всем миром ради Али. Ведь я хотел быть с ней. За последний месяц она стала частью моей жизни, которую я не желал потерять. Я привык к её быстрой речи, странным вопросам о смысле жизни, и даже то, как она перескакивала с темы на тему, больше не раздражало меня. Наоборот, это уже стало чем-то родным. Словно это было и будет всегда.
Самые обычные, повседневные вещи напоминали мне об Але. Когда я читал книги, то представлял, что она рядом и мы обсуждаем очередную классику двадцатого века. Когда я пил чай, то думал, что мы вместе. Даже когда я в тщетных попытках заснуть обнимал подушку, то представлял, что это я лежу с ней и обнимаю её. В такие моменты мой мозг улавливал её тепло и запах, и из глаз сами по себе лились слёзы.
Я пытался развлечься, но мир без неё был таким пустым. Даже в виртуальной реальности, когда я стоял на берегу океана и смотрел на волны, мне было больно и одиноко. Я смотрел на луну и выл на неё, словно волк, от безысходности. Несколько раз я получил предупреждение от владельцев виртуальных комнат за громкие звуки.
Мне хотелось увидеть её улыбку. Снова. Я не знал, захочет ли она меня видеть, обиделась ли она, скучает ли по мне, или мы теперь чужие друг для друга…
Мне снился сон, как я снова пришел в подвальчик. Она даже не подняла головы, продолжая читать книгу. Меня словно больше не существует для неё в этом мире. Я пытался убедить себя, что она имеет право так поступить со мной. Но мне становилось только больнее.
На десятый день я убедил себя в том, что больше не могу требовать от Али быть моим другом. А на четырнадцатый понял, что эта квартира давит на меня, и я больше не могу в ней находиться.
В тот вечер дождь лил ещё сильнее, чем прежде. Я стоял возле двери, которая вела в подвал и не решался открыть её. Я не знал, что скажу Але, боялся, что она просто прогонит меня, даже не выслушав. Но оставаться снаружи я уже не мог.
Я открыл тяжелую дверь и вошел внутрь. Всё было как прежде.
