355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алина Тай » Дорога на восток (СИ) » Текст книги (страница 1)
Дорога на восток (СИ)
  • Текст добавлен: 31 декабря 2020, 13:30

Текст книги "Дорога на восток (СИ)"


Автор книги: Алина Тай



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Алина Тай
Воздаяние. Часть 1. Дорога на восток

Пролог

По-хозяйски вступит на крыльцо,

В лоб – прикладом, штык – меж рёбер клином,

В душу – кислотой. И в домовину.

У войны не женское лицо…

Алина Тай

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Газета “Правда” № 41 от 10.02.1942 г.[1]1
  http://mpgu.su/wp-content/uploads/2020/04/Правда-№ 41-от-10.02.1942.pdf


[Закрыть]

Освободили 25 населённых пунктов.

ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ. 9 февраля. (По телеграфу). На одном из участков фронта наши части нанесли крупный удар немецким захватчикам. За один день освобождено от фашистских оккупантов 25 населённых пунктов; наши части продвинулись вперёд на 10 километров. Особенно отличились в этих боях гвардейцы.

Отступая, фашистские изверги беспощадно сжигают покидаемые ими сёла. Большинство оставленных деревень превращено в развалины и пепел.

Нашими частями захвачено большое количество немецких орудий, пулемётов, мин и снарядов.

Батальонный комиссар Н. Харитоненко.

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ. Без перемен.

* * *

– Ганс, хватит ныть. Сам знаешь – тут не отель. Этим русским свиньям только в хлеву жить. Хотя, встречаются иногда такие цыпочки – просто загляденье.

– Уже кто-то есть на примете?

– Да видел тут одну, – Пауль мечтательно поцокал языком и закатил глаза в предвкушении. – Почему бы с ней не позабавиться?

– Неужто лучше твоей Гретхен?

– Да как тебе сказать? Девка в самом соку. Таких ядрёных дынь и крутых бёдер я ещё ни у одной не встречал. А представь, какая там мягкая и упругая попка – закачаешься.

– Это ты о той молодухе с длинной косой, что сильно убивалась по своему мужу, которого мы вчера вздёрнули в назидание всем сельчанам? Да, хороша бабёнка. Жаль, такая красота пропадёт. Надо бы её основательно пощупать за разные места.

– Надо дождаться Вилли. На пару с Клаусом он такие фортели выписывал – закачаешься. Я до сих пор под впечатлением. Представляешь, в одной деревеньке несколько часов кряду так жарил одну местную бабёнку, что та под ним взяла и издохла.

– От радости, видать, – осклабился Ганс, – Ну, ничего. Мы научим этих унтерменшей покорности! Тогда по приходу в любой дом каждая хозяйка будет всегда рада поделиться с нами самым сокровенным.

И двое собеседников заржали, представив озвученную выше картину.

Тут дверь в сени открылась, впуская новое действующее лицо: вошедший имел воистину богатырскую стать – двухметрового роста детина еле протиснулся в помещение сквозь неширокий и невысокий проход.

– Что, уже успели приложиться к местному шнапсу? – пробасили откуда-то из-под потолка, оборвав хохот.

– О, Вилли, присоединяйся! – Пауль сегодня был сама доброта.

– Ладно, наливай. А то пока наведёшь порядок в этом медвежьем углу – запаришься. В общем, часовых я проверил. Основной состав размещён в местном сельсовете. Эти селяне отгрохали на наше счастье огромный домище прямо в центре села – как раз хватило разместить всё подразделение.

– А чего не к селянам на постой? – пьяно вскинул голову Ганс.

– Хватит! – обрубил Вилли. – В прошлый раз всего суток хватило, чтобы все местной самогонкой ужрались вусмерть. Да всех баб перепортили – мне почти ничего не досталось. А тут, как назло, проверяющий со своей сворой. Ух я имел, что слушать. Из-за этого пришлось лишиться моего любимого "Кюбельвагена" и трястись с вами-дураками в какое-то захолустье прямо на "Ганомаге". Как там эта деревушка называется? Рузово… Ризово? Тьфу ты, Рязово. Эти русские специально так коверкают названия, чтобы невозможно было их выговорить?

Дождавшись момента, когда вошедший с мороза брякнулся на скамью, заставив ту нещадно заскрипеть от принимаемого немалого веса, Ганс просяще уставился на гиганта:

– Тут Пауль предложил одну местную бабёнку попробовать, – сальная улыбка сопровождала сивушный выхлоп, – Всё одно, когда будем отсюда уходить, всех местных в расход пустим. Но тут работы – непочатый край. Пока всех унтерменшей будем к покорности приводить, да мотаться по местным деревенькам, пару недель у нас точно будет. Давайте устроим себе небольшое развлечение?

– А почему нет? – в глазах вошедшего стал разгораться огонь предвкушения, – Бабёнка хоть стоящая?

– М-м-м – от избытка чувств застонал Пауль, – Я бы от такой грелки на каждую ночь точно не отказался!

– Строптива? – грозно надвинулся Вилли на камрада.

– Да кто ж её спрашивать будет? Два – три дня на хлебе и воде, да в погреб, чтоб одумалась. А не подействует – в сарай, на мороз. Пару зуботычин, несколько дней без воды и еды – сама напросится нас ублажать. А эти русские – ух, такие неутомимые в постели. Жаль, конечно, что потом придётся и её…

– Я сам! – сказал, как отрезал, Вилли. – Парни, предоставьте это мне. Уж я объезжу эту кобылку напоследок…

И снова дикое ржание разлетелось по дому. Но некому было его слушать – бывшие владельцы избы давно уж почивали вечным сном в овраге за околицей. Ведь нынешним хозяевам – истинным арийцам – нужно было расчистить себе новое жизненное пространство…

В деревне. Часть 1. Осознание себя

Голову мотыляло из стороны в сторону как у китайского болванчика. Впечатление такое, будто позвоночник в шейном отделе напрочь отсутствовал. В глаза словно насыпали горячего песка и они наотрез отказывались закрываться. И то, что видели эти глаза, приводило в совершеннейший ужас.

Какая-то наглая, страшная харя, от которой исходили волны удушающего алкогольного смрада, натужно хрипя и похрюкивая от удовольствия, мусолила липким языком по ставшему вдруг неподвижным лицу, онемевшей груди и почти не ощущаемой шее.

Не имея возможности пошевелиться, я, тем не менее, вполне ощущал грязные, похотливые лапы этой свиньи, что упорно тискали моё тело и, скорее всего, оставляли на нём огромные лиловые синяки.

К сожалению, всё, что было ниже пояса, не ощущалось абсолютно. Поэтому начал подозревать, что позвоночник, скорее всего, сломан. Мало того, – сколько ни пытался пошевелиться – будто натыкался на каменную стену: тело напрочь отказывалось повиноваться.

Ещё хуже – до меня дошло, что и дышать я, вроде как, тоже давно уж перестал. Наверное, именно этим и объяснялись незакрывающиеся глаза и распахнутый в предсмертной агонии рот, который закрыть, естественно, тоже никак не получалось. Странно, но даже в этом состоянии я прямо физически ощущал синюшные следы от чужих пальцев, чётко отпечатавшиеся на моей несчастной шее.

Лишь спустя несколько томительных минут, хоть и с трудом, но дошло – я, вроде как, мёртв. Мёртв окончательно и бесповоротно.

Меня убил этот потный, вонючий ублюдок, самым наглым образом задушив. И теперь, придавив сверху своей много-килограммовой тушей, что-то делает с моим телом, усиленно вылизывая лицо и шею липким, поганым языком и обдавая смрадом нечищенных зубов, да запахом перегара.

Самое хреновое – я даже отстраниться не могу. Тело совершенно одеревенело и всё быстрее остывает. В помещении температура мало отличается от уличной. Разве что ветра нет. А на улице мороз. Сильный мороз. Откуда знаю – понятия не имею. Просто знаю – и всё.

А с этим гадом нахожусь, скорее всего, в сарае, на сеновале. Об этом недвусмысленно намекают попадающие в поле зрения старые деревянные перекрытия и, собственно, небольшая часть самого сеновала.

Тем непонятнее поведение ублюдка. Похоже, низкая температура его лишь ещё больше раззадоривает. И меня это уже конкретно так бесит. Но так как сделать всё равно ничего не могу – скрепя сердце жду, пока этот недочеловек, в конце-концов, от меня отстанет.

И странное дело – мозг ещё работает. Глаза видят. Нос улавливает запахи. Уши слышат. Даже тело ещё что-то чувствует. Хотя, думаю, ненадолго. Так как попытавшись напрячь пока ещё функционирующий разум, понимаю, что совершенно не помню ничего из своего прошлого: ни кто я, ни где нахожусь. Сарай, да сеновал – маловато для понимания ситуации, в которой очутился. Да и совершенно непонятно, что этот гад со мной делает. Неужели я умер от потных лап мужеложца?

Мне мерзко, гадко, страшно и противно. Хочется собственными руками вырвать глаза этому гнусному типу и разорвать нагло ухмыляющийся рот для того, чтобы вырвать из его вонючей пасти противно-липкий язык, на котором гада и повесить.

Но эта тварь продолжает своё гнусное дело, а я беспомощно взираю на сие непотребство и мысленно скрежещу зубами.

Наконец, чужая харя, довольно осклабившись, отстраняется от моего лица и монстр встаёт, давая возможность рассмотреть себя в подробностях. Хотя, что толку рассматривать этого морального урода: его рожу я и так запомнил. Даже в абсолютно тёмном помещении смогу опознать. По запаху. Точнее, по источаемой им вони.

Обычное, коротко стриженное белобрысое мурло с водянистыми глазами на выкате, тонкими губами и прямым аристократическим носом. Прям, нордический ариец, ети его. Под два метра в холке и где-то под центнер весом. Причём, что самое противное, большую часть веса составляет отнюдь не жир, а вполне себе рельефно очерченные мышцы.

Чисто выбрит, гад. Никак, праздник души у него… У, тварь, как же я тебя ненавижу! Мысленно содрогаюсь от омерзения к этому вонючему недоразумению, но мои чувства ему абсолютно “фиолетовы”. Вот он – голубчик, – стоит над своей жертвой и, нагло ухмыляясь, натягивает штаны. На плечах – китель со знаком двойной молнии в одной петлице и небольшим кубиком в другой. Где-то я уже видел такое. То, что военный – точно. Похоже, иностранец. У наших, мнится мне, другая форма была. Да и красный цвет на ней, вроде, присутствовал. Может и ошибаюсь: даже к собственной памяти доверия никакого нет. Так что это не показатель. В данном случае мне даже выбирать не из чего: память хранит только какие-то смутные, размытые образы. Не знаю даже, кто такие эти “наши” и чем отличаются от “не наших”. Жаль, в званиях совершенно не разбираюсь. Впрочем, может только в чужих? Почему-то крепла уверенность, что в военном деле я, всё же, пусть немного, но смыслю. Хотя откуда мне знать: я уже мёртв и ничего из своей прошлой жизни не помню. Да и знать можно по-разному: один легко отличит ручной пулемёт от станкового, но ничего не сможет сказать о калибре, а другой не только уверенно владеет любым оружием, но также в курсе всех его тактико-технических характеристик. К какой категории отношусь я? Понятия не имею. Вполне может статься, что ни к какой: что-то видел, что-то слышал. И на этом всё.

А меж тем, эта белобрысая свинья свалила, наконец, из сарая: до слуха донесся скрип открываемой, а затем закрываемой двери и стук засова снаружи.

“Надо же, ещё и запер, – мысленно усмехнулся я, – видимо, боится, что сбегу”.

Но прошло несколько минут и я с удивлением отметил, что сознание по-прежнему не собирается отключаться. Хотя, по ощущениям, ещё немного – и тело превратится в хорошо промороженный кусок мяса.

Однако, только собрался проанализировать доставшиеся мне, страшные по своей жуткой бессмысленности, последние минуты странной посмертной жизни, как тело от пяток до макушки как-будто прострелило током, заставив резко повернуться на бок и принять позу зародыша. Внизу живота адским пламенем расцвела боль, тугими волнами расходясь по всему организму. Зубы клацнули, едва не прикусив язык. Я моргнул раз, другой, третий. И тут же, вынужденно закрыв глаза, на которых выступили слёзы, зашёлся в диком кашле, выворачивающим все внутренности наизнанку. Тело крутило и корёжило в пароксизмах боли. Я метался на сеновале, выгибаясь дугой, выкручиваясь то в одну, то в другую сторону и выхаркивая большие, чёрные сгустки крови. Рот открывался в мучительных спазмах, но кроме кашля и сипения не смог исторгнуть ни звука.

Сколько длилась агония – не знаю. Но, в конце-концов, совсем обессиленный и мокрый от пота, я затих и, опять свернувшись калачиком, провалился в состояние некоего полусна.

Мозг будто плавал в густом, белом киселе в бесплодных попытках ухватиться хоть за какое-нибудь мало-мальски значимое событие. Но кругом было лишь белое ничто, не имеющее ни формы, ни содержания.

И в один миг словно обухом ударило по голове: пришло осознание себя, заставив мгновенно вскочить на ноги. Однако, не удержавшись, тут же упал на колени, захлебнувшись от очередного приступа боли, адским огнём захлестнувшего всё тело.

Наконец, боль слегка отступила и, прижав руки к животу, в первый раз я смог, наконец, себя осмотреть.

Грязные остатки бывшей когда-то белой и длинной (почти до колен) то ли нательной рубахи, то ли ночнушки, практически не прикрывали синюшное, истерзанное пытками тело, явив миру две иссиня-чёрные от страшных, огромных синяков титьки довольно большого размера. То, что находилось ниже, вообще не поддавалось описанию: проведя почерневшими (может, от грязи, а может, от засохшей крови) пальцами по животу, я с ужасом нащупал вырезанную прямо по живому телу фигуру в виде пятиконечной звезды. Скорее даже выжженную, так как края раны оказались оплавлены и обуглены. Как лошадям ставят тавро, так и на этом теле, похоже, выжгли калёную метку.

Рана даже успела зарубцеваться и лишь немного дёргала и ныла, не принося, впрочем, особого (на фоне всего остального) дискомфорта. Но боль внизу живота вдруг разгорелась с новой силой.

Опустив ладони туда, я вообще впал в ступор: между ног всё превратилось в сплошную кровоточащую рану. Это же… Это же уму непостижимо!

Так мерзко и гадко я ещё никогда себя не чувствовал. Меня не просто унизили. Практически, растоптали во мне всё человеческое, втоптав в грязь по самую макушку. И даже над мёртвым надменно поглумились.

Я был убит, растерзан, растоптан, унижен… От обилия враз нахлынувших чувств вдруг упал лицом вниз, тихонько, по-бабьи, подвывая. Слёзы ярости и непонимания душили меня, выходя наружу вместе с болью и кровью, прокладывая солёные дорожки по измученным чужими, враждебными пальцами щекам.

Я ничего не мог понять. Кто я? Где я? Что вообще происходит? Не помнил себя прошлого. Не знал настоящего. Лишь одно было ясно: я дико ненавидел тех, кто сотворил со мной такое.

Слабый отголосок какой-то далёкой мысли затрепыхался где-то на задворках сознания, пытаясь достучаться до разума. Но был безжалостно задвинут в самый дальний угол несокрушимой и огромной, всё более расширяющейся и стремящейся затопить всё моё естество волной ярости. Что поднялась откуда-то из глубин этого тщедушного, избитого и поруганного тельца и унесла в мглу безвременья всю боль и унижение, что было испытано им.

Я резко встал и выпрямился, до боли сжав враз побелевшие кулаки, так как теперь точно знал: девушка, которую пытали, насиловали и унижали – мертва. В памяти от неё осталось лишь эхом звучащее красивое русское имя Ольга. И моё внутреннее “Я”, что пока себя с ней не отождествляло. Словно я пришёл издалека и занял её место.

Как оказался в этом теле, больше напоминающем промороженный, кровоточащий кусок мяса, – не имею ни малейшего понятия.

Знаю лишь то, что когда-то… был. И теперь едва сдерживаюсь от бешеной ярости. Настолько, что голыми руками могу порвать кого угодно. И не успокоюсь, пока не отомщу тварям, убившим Ольгу. Их лица, враз вспыхнув образами в моём мозгу, намертво выжглись чуть ли не на самой подкорке. Четверо. Их было четверо.

Белобрысый ублюдок был последним. Пусть, тварь, готовится: его я буду убивать очень медленно. Отрывая понемногу куски его вонючей ублюдочной плоти. До тех пор, пока не останется лишь куча костей, которые с удовольствием размелю в труху до состояния мельчайшей пыли. А её развею по ветру, чтобы даже памяти об этом ничтожестве на земле не осталось.

Ох, что же это со мной? Столько ярости разом – страшная, убойная доза. Она то полностью затапливает сознание, то немного отступает, на некоторое время передавая бразды правления холодному, расчётливому разуму.

Двигаюсь, словно сомнамбула: обрывки ночнушки совершенно ничего не прикрывают и, соответственно, не греют. Ковыляю, а самого заносит то в одну, то в другую сторону. Периодически полностью теряю равновесие и падаю на колени. Потом долго и мучительно поднимаюсь: на теле, похоже, нет ни одного места, которое бы не болело. Голова кружится и зрение с трудом фокусируется на окружающих предметах. Босых ног практически не чувствую вообще. Любой шаг – адская боль. Но лишь она помогает оставаться в сознании.

Кое-как добрёл до закрытой на засов двери. Закавыка в том, что он снаружи, а я внутри. И кроме собственных пальцев у меня ничего нет. Даже самого завалящего гвоздя.

А снаружи сумерки, мороз, сильный ветер, снежная сыпь и вовсю надвигающийся буран. Хорошая погодка для диверсантов. Только я ведь ни разу не диверсант. Стою тут в одной полуразорванной ночнушке, да ещё босиком. И если в ближайшее время не найду тёплой одежды – одной сосулькой станет больше. Только и всего. А я вновь отправлюсь в небытие.

Чёрт, чёрт, чёрт… Как не хочется снова умирать. И как же я зол на этих ублюдков. А, чтоб вас, гниды, перековырячило!

Сознание вновь заволокло багровым туманом. Что-то натужно заскрипело и… в себя пришёл уже в тот момент, когда часовой в белом маскхалате, испуганно вытаращив глаза, пытался трясущимися руками сорвать с плеча винтовку.

Винтовка была как приклеенная – покидать плечо никак не хотела. Видимо, ремень зацепился за что-то. Перекошенный в страхе рот вояки открылся в беззвучном крике и не смог издать даже писка – в горло намертво вцепились мои руки. Пальцы с хрустом вдавили кадык, одновременно ломая шейные позвонки, и часовой безвольно повис на моих руках.

Разум вяло удивился тому, что тонкие пальцы обладают крепостью стального захвата, а тощие руки-веточки с лёгкостью удерживают на весу тяжеленную тушу. Но кипящая ярость глушит потуги разума осознать и перехватить управление, и упорно тащит послушное его воле тело вперёд.

Пока разум упорно борется с безумием, руки (без какой-либо дополнительной команды со стороны) сноровисто разоблачают мёртвое тело. Но как только дело доходит до подштанников, в нос шибает весьма специфическим амбре.

С сомнением потеребив ткань, ещё хранящую тепло предыдущего владельца, довольно быстро отказываюсь от идеи присвоить столь ценное изделие: на запах ещё можно не обращать внимания, а вот что делать с большим количеством жидкой субстанции весьма неприглядного вида? На морозе всё это счастье за очень короткое время благополучно превратится в лёд. А вытряхнуть его никак не получится: всё пропиталось насквозь.

– Вот же, засранец, – злобно зашипел я, – Не мог подождать, пока раздену…

Что ж, проблески разума, похоже, одержали верх и безумие временно отступило. Пора привести себя хотя бы в относительный порядок.

Мороз на улице совсем не хилый, а я, фактически, стою голышом. Пальцы сгибаются уже с трудом и тело колотит крупная дрожь. Как бы в ледяную статую не превратиться. Про пневмонию вообще молчу.

Оторвав ещё чистый кусок исподнего, использую его в качестве прокладки, аккуратно прикрыв промежность и обмотав ткань вокруг бёдер. Между ног ещё кровит, а мне бы очень не хотелось помереть из-за банальной потери крови.

Затем быстренько натягиваю штаны… Хочу натянуть.

Пятая точка с этим категорически не согласна. Однако, её мнение меня совершенно не интересует, ведь, как известно, “терпение и труд все перетрут”.

В штаны я, всё-таки, влез. Только они, как бы это сказать, треснули. Говоря проще – самым наглым образом разошлись по швам. Эх, а ещё военное производство… По идее, прочность должна быть повышенная. Хотя “гешефтмахеры” во все времена одинаковы: сама ткань крепкая – не подкачала. А вот нитки оказались гнилыми. Хорошо хоть штаны на подтяжках – сами по себе не свалятся.

Никто ведь не рассчитывал, что форму, предназначенную для ношения худым, как спичка, вьюношей, придётся натягивать на хоть и жутко “постройневшую”, но даму с по-прежнему богатыми формами: бёдра оказались, как ни прискорбно, значительно шире имеющихся в наличии брюк.

Вот уж, поневоле, именно в такие моменты начинаешь сетовать на то, что вляпался в тело, абсолютно не приспособленное для выживания в тяжёлых условиях и совершенно не страдающее “подростковым синдромом”: там, где нужно (для женщин, естественно) – всё на месте. Даже с избытком. И от этого становится много горше: этой бы Ольге детей растить, да с мужем на завалинке обниматься. А её… А нас… Эх…

Вот ведь, ублюдки! Такую девушку загубили, ироды… На глаза невольно навернулись слёзы.

Я не жалею себя. Для этого я всё ещё слишком мужчина. Я скорблю по ней. По той, кем могла бы стать Ольга, не попади она в лапы злобных ублюдков. А ведь ей ещё жить, да жить. Видно, не судьба…

Но не время расслабляться! Мысленно дав себе “леща”, споро смахнул непрошенную влагу тыльной стороной ладони (не думаю, что там рука чище, но всё же…) и бодро стал накручивать портянки. Да-да! Когда снял сапоги с этого недокормыша, оказалось, что бывший владелец использовал шерстяные носки совместно с портянками, что были не узкие и длинные, как следовало бы, а в форме квадрата. Но мне и такие подошли. Носки с трупа снимать не стал: слишком уж от них разило. Даже мороз и ветер не смогли перебить пренеприятнейший запашок. Не хватало ещё кроме обморожения вдобавок каким-нибудь грибком обзавестись.

Пока наматывал портянки и натягивал сапоги (были всего на пару размеров больше, чем мои окоченевшие ноги) – даже на морозе упрел. Большие титьки жутко мешали, путаясь под руками и сбивая дыхание. Мало того – ещё и сильно болели: не зря ж там синяков понаставили. Господи, за что ж природа так на Ольге отыгралась? Зачем так много? Это не грудь, а наказание какое-то. И задача у неё одна – на ровном месте проблемы создавать. Мучение же сплошное. А ведь такое её своевольное поведение может аукнуться весьма серьёзными неприятностями. Вплоть до угрозы жизни. Думаю, бегать придётся часто и помногу. И как с такими “выдающимися” во всех отношениях частями тела применять сто первый (хм, я и это знаю?) приём карате? Надо бы это форменное безобразие хоть как-то зафиксировать. Но, блин, пока нечем. А вот в ближайшее время необходимо обязательно заняться решением данного вопроса.

Вспомнились вдруг (совершенно не к месту) строки из стихов Некрасова “Есть женщины в русских селеньях…”. К чему бы это? А Некрасова откуда помню? М-да…

Закончив с нижней частью обмундирования, перешёл к верхней. Проблемы вылезли просто-таки в буквальном смысле: выдающиеся габариты тела Ольги совершенно не желали вписываться в имеющееся обмундирование. Пока одевал нательную рубаху – ещё куда ни шло: та более-менее растянулась. А вот когда дело дошло до верхней одежды – не смог влезть, хоть тресни. Ну да, материал-то гораздо более жёсткий, ничерта не растягивается. А комплекция этого дохлого недоросля, как ни странно, совсем не богатырская (память, всполошившись, вдруг выдала знание о том, что в подразделения СС набирали только здоровых лбов, но что такое СС – увы – не объяснила): дохляк оказался выше меня всего-то на пяток сантиметров. Да ещё худой, как спичка. То-то, наверное, мне удалось с ним так легко справиться: силы оказались примерно равны. Конечно же, тело Ольги далеко не в лучшей форме, но тут уж безумие помогло, хотя сил сумасшедший озверин высосал просто немеряно.

Однако, без этой иссушающей злости точно не справился бы. И, кстати, я ведь не знаю, какой у Ольги рост. Вдруг выше среднего. Ладно, сейчас не время об этом думать. В данный момент гораздо актуальнее решить проблему с одеждой.

Шинелишка в районе груди сходиться тоже наотрез отказалась. Обидно до слёз! Ветерок-то усиливается. И мороз крепчает. А у меня ни шубы, ни шапки нет. Да ещё и вместо валенок – солдатские сапоги. Замёрзну ведь.

Быстренько натянул на голову кусок какой-то ткани, заменявшей убиенному пилотку под каской. Колтун из грязных волос, залитых кровью, конечно, дико мешал и раздражал, но было как-то не до расчёсывания. Для большей аутентичности нахлобучил каску, чтобы хоть издали могли принять за своего. Обвязав кителем шинель сверху (хоть какая-то защита от пронизывающего ветра), натянул ремень, на котором болтались подсумки с патронами, фляга, в которой булькало что-то жидкое, сапёрная лопатка в чехле, штык-нож в ножнах и граната. Странная какая-то граната с длинной ручкой. Память услужливо подсказала, что наши называли её “колотушкой”[2]2
  Stielhandgranate (ручная граната с рукояткой) – немецкая осколочная, противопехотная, наступательная ручная граната с деревянной рукояткой https://ru.wikipedia.org/wiki/Stielhandgranate


[Закрыть]
. У гранаты тёрочный запал, время горения которого больше четырёх секунд.

Однако, та же хитрая память опять не пояснила, кто такие эти самые “наши” и откуда у меня в голове подобные сведения. Думать над странными вывертами сознания было пока невместно: кто знает, когда придёт злобный разводящий сменить часового? А потому времени крайне мало. Не хотелось бы так быстро снова оказаться во вневременье, отправившись на тот свет.

Подумав немного, взял в руки винтовку, что валялась рядом с убитым: стрелять из неё пока нельзя, дабы не демаскировать своё местоположение ненужным шумом. Но в качестве дубинки железяка вполне послужить может: уж хрюльник-то расквасить какому-нибудь особо любопытному гаду я всяко смогу (если успею до него добежать, конечно).

Память опять оживилась в тот момент, когда решил осмотреть взятое в руки оружие, обозвав его Маузером 98к[3]3
  Mauser 98k (Маузер 98k) – магазинная винтовка (в немецких источниках: Karabiner 98k, Kar98k или K98k), официально принятая на вооружение в 1935 году. Являлась основным и наиболее массовым стрелковым оружием вермахта. Конструктивно является укороченной и незначительно изменённой модификацией винтовки Mauser 98. https://ru.wikipedia.org/wiki/Mauser_98k


[Закрыть]
.

А раз в памяти всплыла принадлежность этой винтовки войскам вермахта, – стало быть, я имею дело с некими немцами, что воюют с… А с кем они воюют? Судя по состоянию тела Ольги, именно с такими как она и воюют. Поэтому воинами их назвать весьма трудно. Скорее, бандиты или беспредельщики – вот это гораздо ближе к истине.

Винтовка для тонких ручек девушки была явно тяжеловата: как-никак, почти четыре кило веса. Но выбирать не приходилось. Как говорится, “за неимением гербовой пишем…”. В данном случае кровью пишем. Причём, на всём, что под руку попадётся. И по-другому пока не получается.

Тем временем пальцы, совершенно независимо от умствований оголодавшего от отсутствия необходимой информации мозга, поставили флажок предохранителя вертикально и оттянули затвор. В подставленную вовремя ладонь упал холодный патрон.

Заглянув в канал ствола, одобрительно хмыкнул: бывший хозяин молодец – содержал оружие в чистоте и порядке. На своём штатном месте матово поблёскивали оставшиеся патроны. Не думаю, конечно, что магазин неполон, но лучше удостовериться – вся ли обойма на месте? Во время боя может просто не хватить времени на перезарядку. Поэтому, по очереди выщелкнув все патроны и убедившись, что их ровно пять, вновь набил ими магазин. Один патрон загнал в ствол. Взведя боёк и перещёлкнув флажок предохранителя вправо, заблокировал таким образом возможность случайного выстрела: перевести в боевой режим несложно, но лучше поостеречься несанкционированной пальбы с перепугу. Проверив, насколько быстро смогу привести оружие в боевое положение, закинул винтовку на левое плечо. Теперь, чтобы прибить врага, мне не нужно проводить целую процедуру по лихорадочному передёргиванию затвора и взятия оружия “на изготовку”. Достаточно вскинуть винтовку и перещёлкнуть предохранитель. Доля секунды – выстрел! Можно стрелять с упором в плечо или “от бедра”. От бедра быстрее, но отдача у винтовки весьма сильная. А руки у Ольги – слабые. Как бы не повредить чего: организм-то нежный. При такой стрельбе ни о каком прицеливании не может идти и речи: стреляешь сугубо в направлении цели. Но на небольшом расстоянии даже так промазать весьма проблематично. А почему рука левая – так только сейчас понял, что я – амбидекстр. То есть одинаково хорошо владею обеими руками. И левой рукой получается действовать так же хорошо, как и правой. Ну хоть какой-то плюс: “леворукие” – весьма неудобные противники.

Пошарив рукой в подсумках, нащупал там некоторое количество патронов россыпью и выудил даже две уже снаряженные обоймы. Это же просто отлично: зарядить получится намного быстрее. И то хлеб.

В одном из карманов шинели, кстати, обнаружилось целых две галеты, которые я, не мудрствуя лукаво, тут же и оприходовал: есть хотелось просто неимоверно. Еда ухнула в желудок, словно её и не было. Палачи Ольгу, видимо, совсем не кормили: по ощущениям могу сказать, что несколько дней у бедняжки и маковой росинки во рту не побывало. И так тут изображаю из себя рябину: стою, качаясь. И не только от ветра. Того и гляди – грохнусь в голодный обморок.

Ещё запить бы не помешало. Кстати, а что во фляге? Стараясь не касаться губами горлышка, чтобы не примёрзнуть, аккуратно сделал глоток и скривился: сивуха какая-то. В моём полудохлом состоянии – смертельный яд. Без закуски употреблять категорически противопоказано: мало того, что моментом развезёт, так и лишнему здоровью точно не поспособствует.

Однако, и столь маленький глоток привёл организм в тонус: будто с того света вернулся. Даже колотить от мороза враз перестало, отчего расплылся в блаженной улыбке от давно позабытого ощущения тепла. И тут же зашипел от боли: на потрескавшихся губах выступило немного сукровицы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю