Текст книги "Наедине с булимией. Обретая себя."

Автор книги: Алина Брамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Маша покорила меня своим простым, свойским отношением к этому ужасному заболеванию. Не

было никакого привычного для меня всеведущего докторского взгляда, нотаций о правильном

образе жизни и нескрываемого превосходства. Напротив, я чувствовала себя центром Вселенной,

героем сказки, который случайно попал в неприятности и просит доброго джинна о помощи. Аура

доброты, понимания, душевности заполнили собой все пространство вокруг нас – вокруг

проходили какие-то люди, проносились шумные звуки, смешанные запахи кофе, чая и сигарет – я

ничего не замечала, полностью погруженная в разговор с этой женщиной.

Как странно – таить в себе секрет, скрывать страшную тайну, и вдруг увидеть, что он раскрыт, не

произведя при этом никакого резонанса.

Последние несколько лет мне казалось, что я была не такая, как все, что моя болезнь – мой порок.

Я была уверена, что при всех моих достоинствах, булимия будет проигрышем перед всем.

Жизнь внутренняя и внешняя были разделены тяжелым закулисным занавесом, не давая ни на

секунду забыть, что есть что-то ненастоящее, нереальное в происходящем на сцене – моей

будничной жизни, общении, деятельности. Подобное состояние причиняло нестерпимую боль: мне

приходилось усилиями воли постоянно напоминать себе о том, что я тоже достойна чего-то, что я

могу жить, как все, что у каждого есть свои недостатки и, возможно, тайны. Но Она давила на

меня, опуская в дебри сознания, придавливая тяжелой смесью чувств вины, страха и сожаления.

Общение в форумах на тему болезни, переписка с такими же девушками, как я, не приносило

облегчения. И дело было в том, что все мы были на одной ступени, в другом, параллельном от

других – не больных булимией людей – мире, в который жаждали однажды вернуться.

Общение друг с другом лишь подтверждало факт неизлечимости, презрения к подобному

существованию и необходимости свыкнуться и перестать бороться, но я хотела снова жить в мире

красок, полноценной реальности, открытости и искренности с самой собой.

– Вы снова о чем-то задумались, – голос Марии вынырнул откуда-то из-под моих мыслей, щелкнув

посреди пустого пространства безвременья. – Мы говорили о моих семинарах.

– Да-да, извините меня. Я слушала, просто немного отвлеклась.

– Да ничего, что Вы. Это в порядке вещей. – Она не выглядела ни рассерженной, ни утомленной.

Я сконцентрировалась на нашей беседе, пытаясь не сорваться снова с орбиты разговора.

– Но мне кажется, Вы хотели мне что-то сказать? – Маша смотрела на меня так внимательно,

словно прямо в сердце. В двух предложениях я рассказала ей свои последние мысли. – Вы знаете,

действительно это первая проблема, с которой сталкиваются терапевты! Вы зрите прямо в корень!

Все пациенты, имеющие проблемы с зависимостью, считают себя единичными случаями, а потому

скрывают все до последнего момента.

– Видимо, подобные люди, – подхватила я, поспешно сглатывая чай, – считают себя чем-то

уникальным, не имеющим аналогов. Они слишком увязли внутри себя, занимаясь интроспекцией и

самоедством. Им кажется, что только они способны совершить нечто ужасное, то, о чем не говорят

вслух. Всем остальным эти чувства и поступки чужды и непонятны. Такие люди боятся быть

отвергнутыми, боятся увидеть ужас, презрение и отвращение в глазах близких и любимых людей –

вот почему все это таится внутри, скрывается и осторожно несется сквозь жизнь под завесой

тайны. – Я говорила и говорила, не останавливаясь, лишь прерываясь на глоток воздуха. Маша

слушала меня, не отрывая от меня взгляда и сочувственно кивая. Впервые в жизни я говорила

вслух о проблеме, мучившей меня долгие годы.

– И знаете – Вы правы. У каждого есть своя зависимость. Лишь по-настоящему зрелые, мудрые,

полноценные, счастливые люди живут так, как им это нравится, не мучаясь ежедневным выбором

поступков. И у меня, и у этих людей в кафе, и у Ваших друзей – у всех есть своя маленькая или

большая тайна, о которой они вряд ли когда-то расскажут. Но это жизнь, природа всех людей

одинакова. И с этим нужно считаться.

Меня удивило, что Она сидела молча почти час, не вставляя своих замечаний и лишь задумчиво

качая головой и помахивая красной перчаткой. Она смотрела не на меня, а на психотерапевта,

изучая движения ее губ, нос, глаза – и я могла определить по движениям Ее зрачков внутреннее

одобрение всего происходящего.

«Ей это нравится», – подумала я. – «Ей нравится то, что я в течение столь долго времени говорю

про Нее, а не некое абстрактное явление. Она купается в лучах нашего с Машей внимания и

требует его еще больше и больше. Она так привыкла к моим убеждениям в Ее отсутствии, что мое

собственное признание в Ее существовании ошеломили Ее. Может, теперь, наконец, Она уйдет?»

– И не надейся. – Она посмотрела ледяным взглядом мне в душу. От неожиданности у меня

сжался желудок, и тысячи бабочек начали рваться наружу. – Я останусь с тобой, пока ты не

вспомнишь.

– Вспомнишь что? – Я с отчаянием начала царапать ногтем большого пальца кожу на

указательном пальце. Я всегда так делала, когда нервничала, от этого на указательном пальце уже

появились незаживающие ссадины. – Что я должна вспомнить? Я ничего не хочу вспоминать.

Просто уйди.

– Я не уйду, пока ты не вспомнишь. – Она повторила еще раз и замолчала.

Наша беседа с Машей уже подошла к концу, мы вышли из кафе на залитую вечерним светом улицу.

Гул проезжающих мимо автомобилей заглушал наши голоса, и Маша стала говорить громче. Я

постоянно оглядывалась, опасаясь что кто-то мог услышать тему нашего разговора, но тем не

мене, чувствовала себя уже гораздо комфортнее, чем за час до этого.

Мой психотерапевт – мне нравилось смаковать эту фразу – продолжала давать мне наставления и

проводить краткий экскурс в историю моего заболевания, а я тем временем благодарила небо за

эту встречу, которая, я была уверена, поможет мне открыть двери в закрытый мир счастья.

– И еще, – Маша остановилась, чтобы застегнуть свою спортивную куртку. – Попробуйте все-таки

рассказать об этом мужу. Вот увидите, он Вас поддержит. А если не получится, то поставьте себе

рамки – допустим, год – когда Вы должны будете рассказать. Возможно, к тому времени, уже и не

придется ничего рассказывать. Мне было приятно встретиться с Вами!

– Спасибо! Взаимно, – Мы попрощались и разошлись в разные стороны. Вечерний морозец щипал

за щеки, но я ничего не замечала, полностью погруженная в радужные мысли о том, что,

возможно, через год все мои проблемы станут лишь достоянием прошлого.

* * *

«Сорок три», – я смотрю на весы. Да, при моем росте метр шестьдесят шесть и постоянной

тренировке мышц – это немного, даже мало. Мне все равно. Я хотела бы совсем ничего не весить,

сойти на нет. Видимо, это одна из граней желания самоубийства. Убить себя, убить свое я,

сделаться незаметным для мира, для окружающих – и, что парадоксально – обратить тем самым на

себя внимание.

Обратить на себя внимание после своей смерти? Я часто думаю об этой бессмыслице. Страшно

умирать, а еще страшнее – знать, что после твоей смерти о тебе забудут очень быстро. Даже в

самые страшные минуты и часы своего существования что-то внутри меня все равно протестует

против смерти.

«О, небо, забери меня к себе!» – так я молюсь в такие моменты, перекладывая тем самым

ответственность за свою жизнь с себя на небо. – «Но если я умру, что будет после? Я ведь даже не

увижу слез горести родных. Мне будет все равно. И если я готова пойти на смерть, чтобы уйти от

жизни, то, что же может жизнь дать мне взамен – бессмертие?» На этом мои мысли прерываются,

так как разум не может перейти определенную границу: размышления о бесконечности Вселенной

в определенный момент начинают пугать своим безумием.

Я ухожу на свою временную летнюю работу голодной. Желудок все равно давно перестал

понимать, голодна ли хозяйка. Чувство голода я могу определить лишь по критическому

отсутствию глюкозы в крови: когда сильно кружится голова, и каждой клеточкой тела ощущаешь

непреодолимую усталость.

В течение дня я ничего не ем и, возвращаясь домой, устраиваю себе обильный ужин, который не

переваренный летит в унитаз. Мне плохо, дрожит все тело, мигрень яркими пульсирующими

искрами начинает пробиваться через левую теменную кость, безумно хочется чего-то сладкого – я

погибаю, но каждый день напоминает другой, ничего не меняя в своем расписании.

На лице остались одни глаза, которыми я наблюдаю за окружающими, пытаясь определить, чем те

живут. С некоторых пор меня повсюду сопровождает Она, спасая от одиночества. Она все время со

мной спорит, пытается доказать, что я не могу без Нее жить. И хуже всего, что это действительно

так.

Я ем, почти не пережевывая, булку с маслом, запиваю сладким чаем из огромной зеленой чашки.

Перелистываю страницу книги, почти не понимая, о чем там написано. Это особая книга: ее я

читаю только во время приступов – так я называю моменты, когда я ем, заранее зная, чем

закончится моя трапеза.

Намазываю маслом еще один кусок хлеба, доливаю чай. Еще один – и чай. Еще. Еще, пока

желудок не взмолится о пощаде. Я, как пузырь, набитый смесью чая с булкой, смесью, в которой

растворяются все мои тревоги и волнения. И я вырываю с корнем себя саму из себя. Все уходит, и

остаются только стены, впитавшие в себя прошедшие жизни множества предыдущих обитателей.

Через десять минут мне становится жутко холодно. Мысли начинают суетиться и путаться, а тело

ломит. Я пытаюсь потянуться – и с гулким грохотом падаю на пол. Первый раз в жизни я теряю

сознание. Зеленые лианы, обезьяны, безумное движение и шум.

Через какое-то время я открываю глаза и удивленно обнаруживаю, что лежу на полу. По

стоявшему на полке будильнику определяю, что пролежала так пятнадцать минут. «А если бы я

умерла, то лежала бы так до появления интереса со стороны соседей к неприятному запаху из

квартиры?» – думаю я, и от этой мысли мне становится страшно. Я ложусь на диван и пытаюсь

согреться: меня колотит, а в голове ударным молотом бьется мигрень.

– Ну что, доигралась? – Она сидит в кресле рядом, нога на ногу, и, словно доктор, изучающе

смотрит на меня. – Я тебя предупреждала, что со мной нужно быть осторожнее. Ты убьешь и себя

и меня, если продолжишь поедать дешевые булки в таких количествах. Я хочу обратить твое

внимание, что я воспринимаю в качестве жертвы любую еду, даже полезную, ну и вкусную,

конечно.

– Обойдешься. – Я злобно огрызаюсь. От неожиданного сопротивления Она удивленно поднимает

брови. – Я не для того столько работаю, чтобы спускать это на тебя. Ты итак обходишься дорого

моему здоровью, чтобы еще тратиться на тебя. Я все посчитала, и затрачиваю в день на еду ровно

столько, сколько указано в прожиточном минимуме на день.

– Ты с ума сошла? – Она фыркает и достает откуда-то книгу о вкусной и полезной пище. – Вот,

погляди, тут написано, что молодые девушки – вроде тебя – должны потреблять в день две тысячи

пятьсот калорий, из них минимум пятнадцать процентов жира, тридцать процентов белка и

остальное – углеводы. Обязательной основой правильного питания является наличие овощей,

фруктов, кисломолочных и мясных продуктов. – Она потрясла этой книжкой у меня перед носом.

– Я все это знаю, не издевайся надо мной. Я могу лекции читать о правильном питании и

здоровом образе жизни. Все процентные соотношения и калорийность продуктов, режим приема

пищи, правильная физическая нагрузка – я изучила не один десяток книг, посвященных всему

этому.

– Тогда почему ты ешь булку с маслом и с чаем??

– Потому что у меня нет денег, чтобы есть в таких количествах что-то другое! Мне было бы

стыдно тратить столько денег на еду! И так будет, пока я не расстанусь с тобой. И потом – у булки

с маслом аромат детства. По крайней мере, для меня.

– О, дорогая, бедная моя девочка, – Она пытается меня погладить, но я отдергиваю Ее руку. – Ты

так страдаешь. Мне жаль. Однако ты должна понять, что я не уйду, не брошу тебя, пока ты не

вспомнишь. Ты должна вспомнить.

– Я так устала это слышать «должна вспомнить». Может, ты мне скажешь, что ты имеешь в виду?

– Я не могу. Ты должна дойти до этого сама. Знаешь, чем отличается хороший учитель от

плохого?

– Чем же?

– Хороший учитель лишь помогает ученику найти дорогу к правде, которая у каждого – своя. И ты

когда-нибудь поймешь, что я лишь мерцанье маяка, на который ты идешь, спотыкаясь и проклиная

все на свете.

Я лежу на диване и изучаю потолок. Солнце, не спеша, скатывается к горизонту, озаряя комнату, в

которой я лежу, в золотистые оттенки осени. Я обожаю закаты, но не нахожу в себе достаточно

сил, чтобы перебраться на подоконник. К тому же я опасаюсь, что любое движение повлечет меня

на кухню, а еще один приступ способен убить меня сегодня. Я поворачиваюсь на живот и,

зажмурив глаза, смотрю прямо на солнце сквозь ресницы. Когда солнце садится, я думаю о

волшебстве, которым обладает эта вечная планета, способная оживить или убить, осветить или

сжечь. Помоги мне, солнце, проснуться завтра вместе с тобой здоровым человеком.

– Ты можешь обратиться к врачу, я не возражаю. – Она все еще сидит рядом. – Только вряд ли тебе

поможет врач.

– Почему это?

– Потому что вряд ли он мне понравится. Если он мне не понравится, то ты не сможешь ему

доверять, а он не сможет тебе помочь.

– Замкнутый круг.

– Точно.

– И почему он должен тебе понравиться?

– Потому что на самом деле я – твой друг, и я вижу всех людей насквозь. Если врач мне не

понравится, я не смогу позволить ему лечить тебя.

– Ты мой друг? – Я приподнимаю голову, чтобы посмотреть на Нее. – Друзья не заставляют людей

так страдать.

– А я и не заставляю тебя страдать, ты сама это делаешь. Я лишь наблюдаю и подсказываю дорогу.

– Какую дорогу? Куда? О чем ты опять говоришь? – Я откидываю голову обратно на подушку и

начинаю тихонько постанывать. Головная боль не дает о себе забыть ни на секунду.

– Ты устала.

– Да, я устала. Я постоянно думаю о том, какой бы была моя жизнь без булимии. Я представляю,

как я была бы счастлива.

– Ты рассуждаешь в корне неправильно, ведь ты несчастна не оттого, что страдаешь булимией, а,

наоборот, ты страдаешь булимией оттого, что ты несчастна. Ты понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что неважно, болела бы я или нет, я чувствовала себя не менее несчастной?

– Именно. Булимия – это лишь верхушка айсберга, возвышающаяся над целой тонной проблем,

которые ты потопила в себе. Они огромной ледяной глыбой теснятся в душе, и стали уже

настолько тяжелыми, что одной тебе не удастся их поднять на поверхность и растопить. Но ты

устала. Я пойду, а завтра начинай искать себе доктора.

Утро. Я сижу в интернете и пытаюсь найти врача. На запрос «лечение булимии» появляются

тысячи ссылок, и среди них в основном форумы, какие-то сомнительные сайты с описанием

болезни, изредка мелькающие фамилии знаменитостей – и ни одной руки помощи. Пытаюсь найти

обычного психолога, который знаком с проблемой зависимости.

Лечение наркомании, алкоголизма, табакокурения – нет, это все не про меня. С большим трудом

нахожу какого-то врача, выезжающего на дом, – да, это то, что мне нужно. Ехать куда-то в

публичное место, открыто признаваться в таком заболевании – меня на это не хватит.

Во время встречи с доктором я выдавливаю из себя лишь вступление – «У меня булимия», после

чего он недолго говорит, а затем выписывает мне таблетки от депрессии и обсессивно-

компульсивного синдрома.

Она сидит рядом, недовольно морщится и качает головой. После ухода врача я слышу

раздраженное:

– И это врач?? Да он шарлатан!

– Но это лучшее, что мне удалось найти! По крайней мере, он выписал мне таблетки, которые мне

помогут.

– Тебе не помогут таблетки. Точнее, только таблетки – тебе точно не помогут. Депрессия,

одиночество, навязанные внешним миром алгоритмы, нервное и физическое истощение, нехватка

витаминов – да, все это есть, и прекрасно, что врач это понимает. Однако он видит в тебе лишь

пациента, механизм, поддающийся логике, нисколько не принимая во внимание, что, возможно, на

самом деле, логика и пациент несовместимы.

– Опять ты говоришь загадками. Давай пример?

– Пример? Ну, хорошо. Давай разберем в качестве примера ситуацию с некой дамой Н. Она, как и

ты, больна булимией, но ей уже, допустим, тридцать пять. Ход мыслей врача – все признаки

депрессии и нервной булимии, пятнадцать лет – в анамнезе, нехватка витаминов, гормональный

сбой, все остальное хорошо – есть муж, достаток, дети, карьера. Он решает, что дело в

несоответствии навязанных внешних стандартов 90-60-90 и стандартов общества потребления, где

все пересекается с едой. В итоге, на фоне продолжительности борьбы желания оставаться очень

стройной и желания поесть, развивается болезненное желание возместить затраченные

микроэлементы и калории. В итоге – булимия, затем – невроз, затем – депрессия. И круг

замкнулся!

– Логично.

– Да, и доктор так же думает – прекрасно! Он выписывает ей таблетки от депрессии с расчетом,

что они помогут разорвать порочный круг. Ей станет хорошо, с учетом ее интеллекта она понимает

и принимает себя, и станет правильно питаться, оставаясь в нормах худобы. И жизнь наладится,

гормоны – тоже. В общем, перфекто!

– Все верно. Что здесь нелогично?

– А то, что доктор не спросил «Скажите, дама, вам тридцать два, вам секса хочется?»

– О, Боже, а это здесь при чем?

– Конечно, ни при чем. Не очень-то логично спрашивать такое, но все же если бы он спросил, то,

вполне возможно, услышал бы развернутую историю о том, что в тридцать пять ей снова как

пятнадцать. Ей хочется гулять и целоваться, а дома – муж, два сына, куча дел. И каждый день она,

как королева, восседает в джипе и мчится туда, откуда ей хочется сбежать. Приезжает домой,

снимает сапоги, идет во внутренний дворик, нюхает цветы и понимает, что больше всего на свете

ей хотелось бы сейчас убежать к тому молодому парню, который постригает кусты на соседнем

участке. И от этой мысли ей не по себе. Затем она идет на кухню – и глушит эту мысль едой. Ты

думаешь, логично ей прописывать таблетки?

– Дура она, эта твоя пациентка.

– Конечно, дура. А кто не дура? Вот где здесь логика? При этом, заметь, ей очень нравится сама

она, и свое тело. Все дело в том, что в своих проблемах лишь люди сами могут разобраться. И

только ты сама себе помочь способна. А доктор – как костыль – опора в виде опыта и знаний.

– Мда, все запутанно. И что же, не стоило мне вызывать врача? А, может, все же он поможет?

– Все может быть. По крайней мере, это точно лучше, чем лежать на месте и упрекать себя и всех

в своих проблемах. – Она смотрится в зеркало, расчесывает волосы, поворачивает ко мне,

наклоняется и шепчет. – И все равно – пока я не уйду.

Часть II.

Глава 3.

После встречи в реальности наша с Машей переписка приобрела осмысленность и

целенаправленность. Я стала более откровенна, и в ответах психотерапевта мне тоже чудилась

более глубокая заинтересованность в процессе моего лечения. Мне это льстило и подстегивало

исследовать себя все глубже.

Асаны, выполняемые мною по утрам, становились все разнообразнее, занимая при этом большее

время на выполнение, чем раньше. После йоги я словно чувствовала дыхание ангела за моей

спиной, и в такие моменты Она становилась моей союзницей. Все тело расслаблялось, и кровь

бежала по жилам, перекликаясь с внутренними органами возгласами о том, что счастье есть и

нужно жить.

По просьбе Марии, я завела дневник, в котором старалась полностью, используя символику,

описать прожитый мною день. Через какое-то время я могла с точностью определить, какие виды

продуктов мне подходят, какие – не очень, и какие – провоцируют приступы. Я могла проследить

свою деятельность и происходящие в течение суток события, которые косвенно влияли на мое

состояние. Такие образом, в дальнейшем можно было пытаться избежать повторения. «Статистика

– великое дело!» – повторяла я себе.

День за днем количество приступов начало уменьшаться. Иногда, правда, мне казалось, что я

наблюдаю сама за собой со стороны. Словно это не я, а лишь часть меня заперта внутри этого тела,

и нужно постараться освободиться от этих пугающих и давящих на сознание стен.

Я поделилась этими мыслями с Марией, и она порекомендовала мне начать занятия медитацией.

«Это несложно. Вам нужно сесть по-турецки, положить руки на колени, голову наклонить немного

вниз – и расслабиться. Представить, как в животе расцветает огненный цветок, тепло пробирается

от живота до груди, затем до плеч, вниз по спине и через низ возвращается к животу».

Попробовав, я поняла, что это все легко и вместе с тем неимоверно сложно. Расслабиться, не

думать ни о чем и чувствовать тепло – совершенно невозможно, когда голова гудит от раскаленных

тревожных мыслей, незавершенных и запланированных дел, лиц, которые предстоит увидеть и

слов, которые потребуется произнести. Однако я заставляла себя ежедневно проводить пятнадцать

минут в попытках медитации.

Со временем что-то стало получаться, и мое тело ответило мне взаимностью: я научилась

расслабляться и полностью отдаваться этим ласковым, теплым, уносящим в глубь волнам

эйфории, исходящей от млеющего от неги сознания. Одновременно с этим пришло понимание

того, что и почему вызывает ту или иную ответную реакцию у моего организма – словно тело в

благодарность за приятные минуты медитации само раскрыло мне свои секреты.

Стало понятно, например, что гнев или злость становились причиной желудочной и головной

болей, а усталость – депрессии и снижения зрения. Любые ссоры ввергали меня в апатию и

отбивали аппетит, а запрятанная внутрь тоска – вызывали спазмы в мышцах и неудержимое

желание сладкого. Я сделала выводы, что если мне хотелось определенного продукта – это

значило, организм сигнализирует о недостатке того или иного вещества, и требовалось съесть

именно этот продукт. Если мне хотелось плакать, значит, я устала и не выспалась – нужно

отдохнуть или лечь спать. Все было одновременно сложно и просто для понимания. С одной

стороны, голос разума вещал о силе воли и принципах, с другой – душа и тело требовали

противодействия. Две разных сущности тянули одеяло на себя, и было не совсем понятно, кто из

них победит.

Эффект от восточных средств лечения души начал проявляться в том, что мое сознание

расслабилось вслед за телом, и постепенно та глыба льда, айсберг из потопленных проблем,

поднимался все выше и понемногу оттаивал. Я начала понимать причину любого дискомфорта и

цепную реакцию между болью и булимией. За пониманием пришло осознание путей решения, и

впервые вслед за расслабленным созерцанием у меня также появились силы для

целенаправленных действий. Я перестала обижаться на людей, так как все обиды бессмысленны в

сущности своей, но при этом ведут к катастрофическим нарушениям в восприятии мира.

Затаенные внутренние силы, накопленные за долгие годы долгой борьбы с самой собой и

разбуженные ежедневным диалогом тела и души, стали выплескиваться в виде безумных

приступов радости и веселья, не сменяющихся потом апатией, как при депрессии, а лишь

рассеивающихся в течение времени и придающих всему моему существованию золотистые

оттенки.

Прошло около месяца и однажды, во время медитации, мое сознание и тело совершили надо мной

странную вещь. Я, как обычно, полностью расслабилась, пропустила теплые волны энергии сквозь

себя, и вдруг ясно ощутила запахи лета и реки, увидела солнечного зайчика, скачущего под

ногами, резную тень от листиков деревьев, и услышала чуть слышную смесь смеха и голосов. Я

потонула в детстве. Кто-то включил свет в моей голове, и волны удивительного наслаждения

накатывали все снова и снова, заполняя собой все имеющееся внутри меня пустое пространство.

Это был восторг, это была жизнь, и это был эмоциональный оргазм. Я поняла, что в голове моей

где-то есть место, где хранятся абсолютно все воспоминания: веселые, грустные, хорошие и злые.

И, к счастью, там же, в каких-то неведомых стеллажах был сохранен каждый день детства, куда

было возможно попасть лишь по особому благоволению разума.

Ощущение детства наполнило весь тот день давно забытым свежим дыханием счастья:

возможностью радоваться солнцу, ветру, дождю, возможностью чувствовать воздух, петь и

слышать пенье. Я могла радостно спать, есть, гулять, плясать, прыгать, просто лежать – все

приносило в тот день давно забытое удовлетворение. Как здорово – взять и просто отпустить все

«взрослые» проблемы от себя на волю. Почувствовать себя внутри себя – без дискомфорта.

Я постоянно прислушивалась к своему дыханию: вдох – прохладный воздух, выдох – теплый. И

постепенно входила в состояние мечтательности и свободы. Я представляла, как энергия

рождается где-то в животе, растет и наполняет всю меня, затем бежит по мне по кругу, насыщая

каждую клетку своим теплом и силой. Живот полностью расслаблялся.

Я отпускала все то, что копилось во мне долгие годы: недовольство собой, раздражительность,

слишком высокие планки успеха, скованность, ярость, обиды, страхи. Все это растворялось в

огромном море сознания. Вот что такое безграничность и бесконечность. Мои мысли –

безграничны, а душа – бесконечна. Мои разум, душа и тело – вот три грани, три кита, на которых

держится мое существование. И все они должны быть в мире. Если что-то не в порядке, один из

них дает сигнал другому, и тогда начинает что-то происходить.

Я поняла, почему Она появилась в моей жизни. Что-то сломалось, и Она была сигналом. Мне

осталось лишь понять, когда и что произошло. «Ты должна вспомнить», – вот что Она имела в

виду. Я должна была вспомнить что-то, что разрушило единство троицы. Но что же это было? Я

начала копать в обратном направлении, назад во временном пространстве.

В своих письмах Маша помогала мне наводящими вопросами. Порой ее вопросы раздражали меня

или ставили в тупик, но я честно отвечала, стараясь по возможности развить тему и сделать какие-

то выводы, что чаще всего мне удавалось. Иногда же вопросы словно повисали в воздухе без

внятного ответа, повисали до лучших времен.

Маша продолжала тему родителей и детства. Мне начало казаться, что я рассказала уже все, что

могла, и дальнейшее расследование бессмысленно. Но она не останавливалась: «что ты

чувствуешь к отцу, а что – к матери? И как это было раньше? Что ты любила и не любила в детстве,

а из еды? А как вы собирались вместе, а как ты училась, а помогали ли родители, и если да – кто

больше? А мамин алкоголизм, а папин гнев?» И дальше, дальше, дальше.

Мне не хотелось думать о родительской семье. Мне казалось, что я уже столько времени провела в

размышлениях о своих родителях и брате, что знала о них все, и вспоминать больше ничего не

хотелось. «Все прошло и ушло, и нечего ворошить прошлое», – думала я, но Ее слова о том, что я

должна что-то вспомнить, заставляли меня продолжать отвечать на Машины вопросы.

В результате, поток затворенных в подсознании воспоминаний хлынул и заполонил собой весь

мой разум. Я думала и переживала снова все то, что происходило пять, десять, пятнадцать лет

назад. Особенно болезненно было вспоминать некоторые моменты, которые я долго пыталась

забыть, – и тем обиднее было снова выпустить их на свободу. Но в этот раз Она помогала мне

справиться с ними, отлавливая и откидывая назад самые злые и бесполезные мысли.

Перед глазами проплывали нанесенные в гневе отцом обиды, унизительные слова и ругань.

Интонации, фразы, жесты. Мои ощущения справедливой ярости, обиды и беспомощности. В то

время полная зависимость лишала меня возможности сопротивления, но я все равно пыталась это

делать, получая взамен втрое более жестокий ответ.

Я вспоминала, шаг за шагом, запрятанные в самой глубине подсознания оскорбления в мой адрес,

все испорченные семейные праздники, поздние возвращения отца домой, слезы матери около окна

на кухне. Я вспоминала, как всегда боялась сделать или сказать что-то не так в его присутствии,

как мои друзья отказывались заходить ко мне в гости, если он был дома, потому что ему ничего не

стоило распахнуть дверь в комнату со словами «Миле нужно учить уроки, идите по домам».

Отец никогда не бил и не наказывал меня, за исключением, возможно, того единственного случая

с мытьем посуды. Но он делал хуже: он держал меня и Славу в постоянном напряжении от

ожидания словесного удара. Я никогда не была полностью расслаблена в его присутствии, так как

он не считался с моим и Славиным внутренним миром, как, полагаю, и с внутренним миром

многих других людей. Ему были чуждо осознание того, что у окружающих есть чувство

собственного достоинства, застенчивость или, напротив, непосредственность, собственные мысли

и мнение, собственные тайны и желания, личный выбор и решения. Сколько себя помню, он

никогда не считался с этим.

Вся забота о нас со Славой проходила под лозунгом «Вы слишком тупые, чтобы иметь право

голоса». Мы жили по жесткой указке, «что, как и когда», а если нам и доводилось почувствовать

запах свободы, то этот запах имел примесь угарного газа от страха того, что отец увидит или

узнает.

Каждый человек рождается с заложенными границами и возможностями нервной системы. То, что

одного закаляет и является движущей силой на пути к дальнейшему успеху, для другого

становится тяжелым камнем на шее, который тянет вниз все глубже и глубже, пока не убьет.

Слава был романтиком. Он был таким с рождения – первенцем-наследником, обласканным

вниманием мамы, бабушек, теток. Он с молоком матери впитал нежность и любовь в вариации

бесконечности и отсутствия условностей: любят, просто потому что любят.

Отец же всю жизнь хотел получить генетическое воспроизведение себя, как опору, подтверждение

собственной значимости. В родившемся сыне он видел нечто другое, чем мама и бабушки: не

объект любви, а объект перспективы будущего, его самого за минусом совершенных когда-то

ошибок и промахов. До определенного момента отец практически не вмешивался в Славино

воспитание, а мама, словно предчувствуя отдаленную грозу, пыталась дать своему сыну как можно

больше ласки, тепла и обожания – по-другому защитить его от внешнего мира она не могла.

Образ моего старшего брата в детстве навсегда запечатлелся в моем сердце: черные взъерошенные

волосы, веснушки, озорные синие глаза, белые, чуть выступающие вперед зубы, ободранные

коленки и рогатка в руке. Он все время придумывал для нас различные забавы, смеясь над

собственными выдумками и получая от всего неимоверное наслаждение. Наверное, если бы у меня

не было брата, я никогда не узнала бы, что можно читать с фонариком под одеялом, что можно

вызывать фей и колдунов или клеить самолеты. Я бы никогда не лазила по песочным карьерам,

чтобы посмотреть на гнезда ласточек, и не плавила олово в железной ложке у бабушки на огороде.