Текст книги "Куртизанки"

Автор книги: Альфред Земерау

Соавторы: Пауль Цайдлер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Затем самые знатные отправились в специально для них построенный на середине реки уютный домик, богато меблированный и искусно обсаженный со всех сторон цветущим кустарником. Окна его были завешаны миртовыми венками, а с воды и из садов доносилась приятная музыка...

А на следующий день в самом большом зале, под звуки все той же музыки, был накрыт большой стол, и после обеда знатные гости в прекрасном расположении духа распрощались друг с другом...

Царевич пригласил графиню в Бланкенбург, и она посетила его. Таким образом, свои тесные связи с русским двором она использовала в интересах Августа. Она никогда не забывала поздравить короля с днем рождения и с Новым годом, а он отвечал ей холодно и формально... Ведь она стала ему совершенно чужой, и он уже забыл ее, развлекаясь с другими куртизанками...

В последующие годы она почти не выезжала из Кведлинбурга, радовалась любому визиту, постоянно принимала у себя гостей, играла и пела на устраиваемых ею самой концертах и продолжала по мере возможности свою прежнюю великосветскую жизнь к негодованию набожных монастырских дам, постоянно все больше страдая от охвативших ее недугов: астмы и водянки.

В последние годы жизни появились сочиненные ею стихи, вошедшие в «Северный фимиам, или Сборник стихов шведских женщин». После того как в конце 1727 г. ее состояние значительно ухудшилось и два самых лучших врача не могли ей ничем помочь, она написала завещание и умерла в ночь с 15 на 16 февраля 1728 г.

После нее осталось очень мало: небольшая, но хорошая библиотека, много нотных тетрадей, несколько драгоценных украшений, 52 талера денег и очень много долгов в разных городах и странах. Ее завещание пропало, и адвокат ее сына Морица обвинял людей Левенхауптов в его похищении.

17 февраля траурные флаги были вывешены на всех башнях Кведлинбурга в ознаменование четырехнедельного траура. В книге записей монастырской церкви св. Серватия сохранилась запись о смерти Авроры, однако и здесь не указан год и день ее рождения.

О самих похоронах до нас не дошло ни рукописных, ни печатных свидетельств. Только упоминания о том, что они были очень скромными и простой деревянный гроб простоял в склепе более года.

Аббатиса известила графиню фон Левенхаупт о том, что «нежная и добрая» пробстина Аврора умерла, попросила прислать кого-либо из членов семьи для участия в похоронах и урегулирования наследственных дел.

Несмотря на очень плохое финансовое положение, у Авроры было очень много прислуги: камерфрейлина с помощницей, кастелянша, горничная, умывальщица, кухарка, духовник, секретарь, паж, управляющий, повар, официант, слуга, кучер, посыльный, поваренок. И это еще не все...

Прибыл молодой граф фон Левенхаупт, очень быстро исчезнувший, когда обнаружил, что, кроме судебных процессов и 21 000 талеров, долгов и процентов по ним, его тетя не оставила почти ничего.

Граф Мориц, сын Авроры, вступил в права наследования. Движимое имущество было продано с молотка, и на вырученную сумму были оплачены расходы на похороны, судебные издержки, выплачена зарплата прислуге и т.п.

Родственникам и прислуге были розданы разные принадлежавшие Авроре вещи, которые все они тоже продали. Монахини и монастырская прислуга не получили ничего. Исключение составил только суперинтендант фон дер Шуленбург, получивший 100 талеров, и аббатиса – пожелание здоровья и дальнейшего благополучного правления...

Постоянные прихожане этого монастыря еще 20 лет спустя обсуждали ее завещание...

Через год после смерти Авроры ветхий саркофаг был наконец заменен на каменный и установлен, где полагается. Однако оплатить счет в 10 талеров оказалось не под силу монастырской канцелярии, и Шуленбург покончил с этим делом, заплатив 10 талеров, которые он затем потребовал у монастыря.

С литературным наследием Авроры произошла полная неразбериха. То, что находилось в ее комнате, частично попало в подвал монастырской церкви, где рукописи лежали много лет. Потом, во время нашествия вестфальцев, они попали в комнату, где находился склад амуниции. Ничем не прикрытые рукописи валялись в пыли и мусоре и служили зачастую оберточной бумагой. Именно здесь нашел и спас несколько из них первый и лучший биограф Авроры Крамер. Однако это были всего лишь случайные находки.

Многое пропало навсегда, как, например, то, что находилось в Дрездене и Лейпциге и было уничтожено теми, кто был заинтересован в их сокрытии. К сожалению, едва ли возможно проследить жизнь графини во всех подробностях. «Ее саркофаг из белого мрамора, поставленный во второй саркофаг, обитый черным бархатом с золотой тесьмой», был постоянно открыт, чтобы удовлетворять любопытство посетителей – через много лет после ее смерти увидеть прекрасную Аврору, которая была известнейшей великосветской дамой и быстро забытой возлюбленной повелителя, имевшего самый блестящий в Европе его времени двор. Она также была матерью великого полководца. Его беспокойная и горячая кровь проявилась у одной из потомков, в честь его матери тоже названной Авророй – у Авроры Дюдеван, знаменитой Жорж Санд...

Глава V
АННА-КОНСТАНЦИЯ, ГРАФИНЯ ФОН КОЗЕЛЬ
(1680—1765)

Леди Монтегю рассказывала, что, когда Август Сильный первый раз пришел к госпоже фон Гойм, в одной руке у него была подкова, которую он при ней сломал, а в другой – мешок с сотней тысяч талеров. Таким образом он силой и деньгами домогался милости женщины, которая среди всех его куртизанок занимает особое место. Это, конечно, только одна из легенд, сложенных об известнейшей куртизанке польско-саксонского короля. Поучительная и трагическая ее судьба способствовала все новым попыткам отобразить ее жизнь строго документально или в виде художественного произведения.

Анна-Констанция фон Брокдорф происходила из старинного голштинского дворянского рода. Ее отец был датским кавалерийским полковником, мать – богатой голландкой. У нее было два брата, поступивших на польско-саксонскую службу, и сестра, которая рано умерла. Сама Анна уже в возрасте пятнадцати лет была принята в свиту дочери герцога Кристиана-Альберта Голштейн-Готторпского, которая вышла замуж за наследного принца фон Брауншвейг-Вольфенбюттеля. При этом миниатюрном дворе Анна прославилась тем, что энергично защищалась оплеухами от нежных приставаний наследника. Здесь же она познакомилась с дворянином Адольфом фон Гоймом. Он был старше ее на двенадцать лет и женился на ней через много лет после помолвки, когда ей шел уже двадцать третий год. Однако брак не был счастливым. Очень скоро муж стал вызывать отвращение у молодой жены, она отказалась от совместного с ним проживания и уже через год написала ему одно из так характерных для нее писем: «... если Вам мои манеры и поведение кажутся невыносимыми, то могу Вам сказать, что испытываю те же чувства в отношении Вас, и создавшееся положение приводит меня в такое отчаяние, что я уже не раз хотела бы умереть. И я не вижу другого выхода из создавшейся ситуации, кроме как, если на то будет Ваше согласие, расставание, и чем быстрее, тем лучше...»

И далее: «Если Вы упрекаете меня в неспособности к дальнейшему проживанию вместе, так для этого у меня достаточно оснований, и я никогда не откажусь от своей клятвы (она под присягой отказалась от совместного проживания с мужем), в чем Вы всегда можете удостовериться».

Таким образом, уже 22 января 1705 г. Гойм подал в оберконсисторию иск о расторжении брака, и в нем, а также во всех других имевших отношение к процессу бумагах речь идет только об отвращении жены к мужу, без какого-либо более подробного разъяснения. В иске выдвигалось требование полного расторжения брака, а в дополнении – требование запретить «злонамеренной грешнице» когда-либо вступать в брак. Молодая женщина ни под каким видом не хотела возвращаться к своему супругу и поспешно заявила, что лучше предпочла бы завтра же умереть...

И 8 января 1706 г. брак был расторгнут. Гойм мог снова жениться, что он и сделал через два года. Но ему снова не повезло: вторая жена тоже оставила его, и он жаловался, что ему не везет с женским полом...

Позднее именно Август был назван разрушителем этого брака, и тому есть свидетельство некоторых современников, среди которых сам Гойм, утверждавший, что его жена превосходила всех придворных дам в красоте и грации, с чем не был согласен князь фон Фюрстенберг, поставивший 1000 дукатов в пари с другим придворным. А призванный в качестве третейского судьи король назвал ее первой красавицей, после чего и возникла любовная связь между Августом и баронессой...

Однако Анна, как утверждают сплетни, не жила далеко от Дрездена в своем имении, так как Гойм якобы опасался тлетворного влияния двора на свою супругу, а, напротив, с момента замужества находилась в столице Саксонии, а Август только в конце 1704 г. приехал в Дрезден из Польши, уже после того, как брак Гойма был признан неудачным и супруги разошлись...

Судя не только по воспоминаниям современников, но и по сохранившимся живописным портретам, баронесса, должно быть, была тем редким типом женщин, в которых сочеталась природная красота и грация с мужским умом, силой характера и решительностью, что делает ее похожей на идеал итальянского Возрождения, о чем вспоминает Вираго. Пельниц пишет, что у нее было овальное лицо, прямой нос, маленький рот, удивительной красоты зубы, огромные черные блестящие лукавые глаза. Походка ее всегда была грациозна, а смех – чарующим и способным пробудить любовь даже в самом холодном из сердец... «Волосы у нее были черные, руки и плечи – само совершенство, а цвет лица – всегда натуральный. Фигуру ее можно было сравнить с произведением великого скульптора. Выражение лица у нее было величественным, а в танце она была непревзойденной».

Подробно и с восхищением рассказывает нам о ней все тот же Хакстаузен, сын гофмейстера Августа, который общался с ней годами и был одним из немногих, кто остался ей верен даже после ее падения: «Красивая, хорошо сложенная, прекрасно владевшая собой, с прекрасным цветом лица, с красивыми глазами, ртом, зубами, которые, правда, начали портиться».

«Она была очень умной,– продолжает Хакстаузен,– очень живой, всегда в одинаковом расположении духа и очень остроумной. Она говорила много, но никому это не надоедало. Очень откровенная, она никогда не лицемерила и всем говорила правду, поэтому у нее было много врагов. Резкая и вспыльчивая, храбрая, одинаково хорошо владевшая саблей и пистолетом, она не была злопамятной. Очень экономная, она умела копить деньги, однако не принимала взяток. Ревнивая до умопомрачения, она преследовала своих соперниц как только могла и старалась изгнать их с королевского двора. Сам король побаивался ее и относился к ней с большой осторожностью. Так как у него было множество любовниц, он был вынужден выдумывать тысячи уверток, чтобы отделаться от ее постоянного наблюдения. Она так командовала им и так за ним наблюдала, что ему зачастую удавалось с большим трудом свободно располагать своим собственным временем, и совещания с министрами, строительство, охота и многое другое служило ему поводом, чтобы сбежать от нее».

Хакстаузен рисует ее такой и прибавляет, что она спала с Августом каждую ночь и так хорошо развлекала его, что он часто обо всем забывал и совершенно справедливо утверждал, что ей, при всем на него влиянии, надо было бы не перегибать палку: отпускать его путешествовать без нее и вообще давать ему больше свободы...

Она не так легко отвечала на его домогательства, к чему он явно не привык. Она «создавала много трудностей», как много лет спустя сообщало саксонское Министерство иностранных дел прусскому королю. И сама баронесса вполне правдоподобно утверждала, что она никогда не пыталась (как многие другие женщины) навязываться королю, а стала принадлежать ему только потому, что ей понравилась его представительная внешность и что он неустанно домогался ее милости.

Гойм также утверждал, что в 1705 г. король имел с ним встречу и говорил ему, что отныне его жизнь и смерть зависят от обладания его бывшей женой, и говорил он это так, как будто был околдован ею. Гойм пишет о том же в письме Флеммингу, которое кажется продиктованным исключительно злобой и ненавистью: «Все, что со мной произошло, я мог представить себе заранее, учитывая все пороки Его Величества в полном соответствии с его прежними оргиями и адскими злодеяниями, о чем я прямо и заявил, однако без какого бы то ни было эффекта. В результате его деяний не было ничего, кроме бесчестья и ущерба. За свое согласие она получила 12 000 талеров, множество серебряных изделий и драгоценностей, кроме многого другого, уже потраченного на нее и ее близких, чтобы заткнуть им рты. Они утверждали, что она покинула отцовский дом, чтобы продолжать свое победоносное любовное шествие при Его Королевском Величестве».

Хотя Гойм при каждом удобном случае и утверждает, что ничего не получал от короля, оказывается, тем не менее, что ему втайне было выплачено Августом 50 000 талеров, из которых, правда, позднее ему пришлось платить большой налог за свои имения.

Уже в конце бракоразводного процесса начались отношения баронессы с Августом: в июне 1705 г. она стала получать подарки от Августа – вино, мебель, дома, турецкие ковры, а из русских субсидий ей было выплачено 30 000 талеров. После развода она требует, чтобы он окончательно расстался со своей прежней возлюбленной княгиней фон Тешен, требует для себя полное содержание в 15 000 талеров, которое та до сих пор получала, и торжественное обещание, что после смерти королевы она займет ее место, а родившиеся у них дети будут признаны законными детьми Августа.

Таким образом, «капитуляция» Анны была принята 12 декабря 1705 г., а драгоценнейший для нее документ, составленный по этому поводу, был передан для хранения в семейный архив одному из родственников, графу Рантцау. Этот важный документ сохранился не полностью, а отрывок из него гласит: «Мы из достаточно веских и особых соображений, по примеру королей Франции и Дании, а также других европейских властителей, признаем ее (т. е. баронессу) нашей законной супругой и при этом обещаем помогать ей всеми возможными способами, а также сердечно любить ее и всегда оставаться ей верными...»

Обладавшая неимоверным честолюбием баронесса, после того как стала официальной любовницей короля, тотчас потребовала своего возвышения, и в феврале 1706 г. она стала уже графиней фон Козель. Кроме того, теперь к ней надо было обращаться «Ваша светлость»...

Чтобы подчеркнуть ее высокое положение перед всем белым светом, специально для нее на Кляйнен Брудергассе был построен дворец, к которому от замка через танцевальный зал был проложен проход. С обеих его сторон были поставлены часовые.

С февраля 1706 г. она начала получать содержание княгини фон Тешен. Она получила также поместье Пильниц, виноградник, право на медицинское обслуживание при дворе, на получение рыбы из придворных прудов, на получение строительных материалов из королевских лесов, а из сокровищницы короля – драгоценной утвари: столов, зеркал, шалей, гобеленов, турецких ковров, кружев, драгоценностей, а кроме того (что было ей важней всего при ее несомненной бережливости и что часто называли просто жадностью), огромных сумм наличными. Она постоянно думала только о собственной выгоде, и при всем ее стремлении к роскоши, чему потворствовал и сам король, была очень экономной в самых мельчайших деталях.

В то же время у нее был большой двор, к которому принадлежали юноши-пажи самых благородных фамилий. Она регулярно выходила на прогулки в Большом Саду, построенном по проекту самого Августа, играла и гуляла здесь, а также преследовала короля, когда он удирал от нее после слишком непродолжительного визита.

Она постоянно требовала у него денег и стоила Августу столько же, как утверждает Лоэн, сколько целая армия. Она давала взаймы значительные суммы знатным господам с весьма сомнительной репутацией, а затем ей приходилось участвовать в длительных судебных процессах и нести большие убытки...

Она постоянно сопровождала Августа. Смелая и искусная наездница, хороший стрелок, она, единственная женщина, принимала участие в его путешествиях, в поездках на охоту. Она участвовала во всех соревнованиях по стрельбе, а 1 августа 1707 г., например, стала чемпионом и получила в качестве награды подзорную трубу из слоновой кости и денежную премию в 7 талеров.

Через полгода после рождения первого ребенка, девочки, и непродолжительного визита в город и горную крепость Штолпен, где впоследствии Анна в качестве изгнанницы должна была провести почти полстолетия (а сейчас она вместе с Августом развлекалась охотой на дичь), король из Пильница, где он проводил лето у графини, тайно отправился в увеселительное путешествие в Голландию, «чтобы отдохнуть от забот, которые уже давно одолевают меня»,– как он писал своим министрам.

Видимо, ему хотелось на какое-то время вырваться из-под строжайшего контроля графини. Однако, хотя Август и нашел кратковременную отдушину в лице танцовщицы Дюпарк из Брюсселя, графиня полностью сохранила присутствие духа, несмотря на несомненные доказательства его неверности.

Ей не надо было опасаться женщин типа Дюпарк, так как она привязывала к себе короля не только своей совершенной красотой, о которой упоминают чужеземные визитеры, как, например, лорд Петерборо, но и своим умом и остроумием. Она вела себя как настоящая королева, при случае охотно задевала своим тщеславием жен министров и придворных и была вне себя от ярости, когда один священник осмелился назвать ее саксонской Бетсабеей.

Когда в 1709 г. в Дрездене появился датский король, он тотчас обратил на нее особое внимание, и она стала центральной фигурой всех устраиваемых им балов. Ее усыпанное бриллиантами платье сияло ярче, чем платье королевы. А на устроенном у нее во дворце балу она сама принимала гостем короля. В одном из религиозных праздников, который проходил в городе 22 июня, она участвовала в представлении, одетая Дианой, в окружении 36 валторнистов и ехала в открытой карете, запряженной двумя белыми оленями. А на охоте на дичь в Большом Саду три дня спустя она появилась одетая французской крестьянкой.

В октябре жизнь ее долго висела на волоске после рождения второго ребенка, снова дочери, однако ее сильная натура победила, и вскоре она уже принимала депутацию саксонских прелатов, знати, представителей города и других высших слоев общества и просила их быть крестными ее ребенка. В результате чего она получила «на зубок» 4000 талеров.

Обе дочери были признаны «законными королевскими дочерьми и высокородными графинями».

Тем временем графиня не захотела довольствоваться ролью просвещенной куртизанки и попыталась вмешиваться в государственную политику.

Свои взгляды на это она излагала в 1706 г. назначенному штатгальтером Саксонии князю фон Фюрстенбергу. Она также хотела, чтобы и первый министр Флемминг принимал ее за политического деятеля. Однако у него не было никакого желания потворствовать ее намерениям. Она стала жаловаться королю, однако Август был полностью согласен со своим фаворитом. Ведь она была решительной противницей польской авантюры, которую Флемминг рекламировал на каждом шагу, и весьма разумно утверждала, что Августу нечего делать в Польше, нечего надеяться на то, что его сын будет ему там наследовать.

В одном из писем Анна высказывает свою точку зрения по польскому вопросу: «Должно быть, поляки дураки, если они терпят такого неудачливого правителя, как король... Кроме того, король хочет принести в жертву своего сына и ради напрасных и необоснованных надежд хочет обратить его в католичество... Ведь если король возьмет кронпринца с собой в Польшу, что он намеревается сделать, от него отвернутся англичане, французы и все протестантские князья Германии. А католические князья морочат ему голову, утверждая, что, если его сын перейдет в католичество, перед Августом откроются огромные возможности в Германии. Но все это химеры». Еще она считала, что нельзя доверять и русским, и так же высказывалась против венского двора, всегда подозревая, что он преследует только свои интересы. Поэтому она выступала против графа Вакербарта, который по ходатайству Флемминга в 1710 г. был назначен министром и совал свой нос во все что угодно,– на кухню, в винный погреб, в сапожную и швейную мастерские, искал только свою выгоду и полностью поддерживал политику венского двора. Флемминг взял своего протеже под защиту и на упреки Анны отвечал, что он государственный министр и не может тратить время на выяснение всякой ерунды, и что он должен подчиняться королю и выполнять его приказы так же хорошо в польском вопросе, как и во всех других. Однако если не получалось с Флеммингом, то на других министров графиня вполне распространяла свое влияние. Позднее среди ее бумаг были найдены заметки, относящиеся к польским делам, в том числе попавшие к ней из тайного кабинета через короля или кого-то из министров. После своего падения она отклонила упреки в том, что вмешивалась в государственные дела, плела интриги и пыталась влиять на принятие решений. И если утверждение насчет интриг отчасти и верно, то происходило это от недопонимания, а не из желания воспрепятствовать правильным распоряжениям, так как «я люблю короля совершенно бескорыстно, и его репутация значит для меня больше, чем моя собственная». В другом письме она называет враньем то, что о ней говорили, будто она «слишком ревностно» старается услужить королю и поэтому поссорилась с министрами, с королевой, а весь двор был вынужден все свои действия согласовывать с ней. Якобы она своими указаниями мешала министрам и не давала королю свободно распоряжаться его деньгами. На одно из этих писем Флемминг возразил следующим образом: «Вдруг оказывается, что стремления к удовольствиям свойственны именно мне, а честолюбивые устремления – Вам». Все это и доказывает, что гордая, отважная, решительная графиня не хотела довольствоваться ролью просто куртизанки короля, а стремилась проявить себя и на политическом поприще. И вполне можно доверять ей, когда она утверждает, что после того как армия Карла XII была разбита и он неожиданно с небольшой свитой посетил Дрезден, именно она дала Августу совет взять короля в плен, как это сделала герцогиня д'Этанп, фаворитка французского короля Франциска I...

Не удовлетворившись титулом графини и горя желанием продолжать свое восхождение к титулу герцогини Герлицкой, что ей, правда, не удалось из-за охлаждения отношений с королем, она старалась разбогатеть еще больше благодаря королевским милостям. Она живо интересовалась опытами Беттигера, основавшего впоследствии производство фарфора, и сопровождала короля при всех его посещениях лабораторий Беттигера, оборудовала такие же в Пильнице. Она собирала рецепты алхимиков, от придворного аптекаря получала различные снадобья для «химических изысканий» и наняла собственных лаборантов. Результат ее изысканий позднее обнаружили в шкатулке – это были «два железных гвоздя с вкраплениями золота и серебра», которые Август взял себе.

Она была достаточно умной, чтобы, несмотря на все любовные письма Августа и его уверения в бесконечной преданности, задумываться об охлаждении его страсти к ней, и, наученная горьким опытом своих предшественниц, хотела по возможности упрочить свое положение. После одного из своих визитов в Варшаву, когда она получила новые доказательства неверности короля, при посредничестве некоего полковника фон Рантцау вступившего в связь с Генриеттой Дюваль, она отправилась в Голштинию к своим родителям и депонировала в банк Гамбурга 31 большой ящик с различными ценностями...

Однако еще в мае 1712 г. она появлялась на прогулках в Карлсбаде, куда сопровождала короля, окруженная толпой придворных и лакеев, «разодетая и красивая, как греческая Венера», и преследуемая, как всегда, многочисленными поклонниками, на что король, видя среди них нескольких аббатов, язвительно отозвался о ее кокетстве с «маленькими воротничками». Однако многие охотно верили любым сплетням, особенно тем, которые собирала и распространяла самая опасная придворная интриганка фрау фон Глазенапп, сестра прежней фаворитки Августа княгини фон Тешен. И эти сплетни постоянно опровергались легко впадавшей в ярость графиней, утверждавшей, что она является жертвой мести...

В 1713 г., когда она должна была вот-вот родить третьего ребенка, она добилась от Августа юридических гарантий своего положения, «что она, а также ее наследники могут беспрепятственно владеть всем тем, что значится в перечне недвижимого имущества, а также всем движимым имуществом, которое она имеет теперь, а также всем тем, что может быть пожаловано ей Нашей Милостью в будущем. Без оговорок она может пользоваться этим и в дальнейшем, так же, как и ее наследники, не внося за это никакой платы, в том числе и в случае утраты. А также обладать полной властью над всем этим и по желанию продать, обменять или, другими словами, рассматривать как наследное имущество и иметь возможность завещать кому угодно и т. д.». Все дары короля навечно оставались в семье графини. Август был обязан заботиться о будущем благополучии и нормальном обеспечении ее самой и «ее с Нами общих детей». А графиня должна была «быть полностью и совершенно спокойной во владении как своим, так и пожалованным ей Нами имуществом, никогда и никому не давать отчета в его использовании, ни Нам, ни Нашим наследникам, ни будущим членам правительства, и что никто не смог бы опротестовать любое ее распоряжение, касательно этого имущества и т.д.»

1712 год близился к концу, а господство графини было явно незыблемо. В августе, например, действительный тайный советник фон Вацдорф с радостью писал Флеммингу как об оказанной ему милости: графиня вместе с штатгальтером день и ночь празднует у него именины короля. На мессу Св. Михаила они с Августом были в Лейпциге, и здесь появились первые признаки охлаждения с его стороны. Как пишет в своем письме одна неизвестная дама, он ужинал у нее, «однако вечером он сказал ей „Спокойной ночи!“ и удалился, одним словом, уверяю Вас, любовь пошла на убыль, и, да будет на то Божья Воля, скоро с ней будет покончено».

Эта незнакомка, явно не относящаяся к друзьям графини, пишет также, что они с штатгальтером «смертельные враги», однако она в очень хороших отношениях с обергофмаршалом бароном фон Левендалем, которого она настраивает против Флемминга. Дворцовые интриги разного уровня сопутствовали господству всех куртизанок короля, и до сих пор графине удавалось успешно противостоять им. Уже почти 8 лет она была фавориткой чрезвычайно изменчивого Августа, что является показателем ее необычной энергии и ума, и она надеялась, что так будет продолжаться и дальше, она была уверена в своем влиянии на него. Однако примерно через 9 месяцев после рождения третьего ребенка, на этот раз сына, вопреки всяким ожиданиям Анны и полной уверенности, господство ее сильно пошатнулось. Ее положение нельзя было сравнить с положением других фавориток Августа – Кенигсмарк, Эстерле, Тешен – они были для него всего лишь любовницами, тогда как она была названа его супругой, дети других были бастардами, а ее – официально признаны. Однако она приобрела много могущественных противников, и ее ошибкой было то, что она отпустила Августа в Варшаву, как ей однажды сказал Хакстаузен, где интриганы смогли развернуться вовсю. Уже давно изменчивому сластолюбцу-королю разъяснили: для того чтобы поляки не чувствовали себя обиженными, он должен наряду с саксонскими взять себе любовницу-польку, и ему тотчас представили некую графиню Марию-Магдалину фон Денхоф. Козель была тоже в курсе всех этих интриг, но почему-то мешкала, несмотря на предупреждения друзей и сторонников, и не ехала в Варшаву, чтобы, как обычно, следить за королем. Хакстаузен, тоже предупреждавший ее, тем не менее объяснил Анне, что она недостаточно здорова, а ее имущественные дела не позволяют ей надолго отлучиться. Кроме того, она полностью доверяла Августу: он ежедневно писал ей нежные письма и повторял: «Если бы я мог этим письмом сокрушить все преграды и преодолеть все расстояния между нами, я бы тотчас так и сделал!». Хакстаузен же уверял ее, что теперь вопрос только в том, увидится ли она еще хоть раз с королем. А она на это только смеялась, как это он может такое себе воображать, если он видится с королем лишь время от времени, тогда как она столько лет живет с ним и видится с ним каждый день! Он возражал в том духе, что, конечно, она знает короля лучше, однако остается сомнение, так ли это сейчас: она не в состоянии оценить изменчивость его привязанностей, свойственное ему лицемерие и необыкновенную способность скрывать свои настоящие чувства, и даже теперь он не дает ей возможность лучше узнать его. Она преувеличивает свое влияние на него, и это делает ее чересчур беспечной, а ведь ей больше нечего на него рассчитывать, и в любой момент она может получить подтверждение этому. Она знает короля по рассказам людей, долго живших с ним и имевших возможность как следует изучить его, например, от своего отца, который был гувернером короля, когда тот был юношей и еще не был таким скрытным. Еще до Кенигсмарк, с ней Король тоже был связан много лет, от Великого канцлера Байхлингена, бывшего главным фаворитом короля шесть лет, Флемминга, Гойма, которые были с Августом в очень тесном контакте...

Хакстаузен также говорил ей о непостоянстве короля и привел конкретные примеры, в чем она сама могла убедиться. Например, Байхлинген был изгнан в то время, когда он был в отъезде. А то, что Август засыпал ее нежными письмами, может говорить только о том, что он имеет обыкновение удваивать свою нежность, чтобы нанести удар. И с Байхлингеном было то же самое.

У Хакстаузена было такое впечатление, что в таком развитии событий было что-то фатальное, с чем он не мог бороться. Женщина, которая до сих пор повсюду сопровождала короля, не оставляла его ни на одну ночь, ни на один день, теперь, казалось, чувствовала себя усталой, пресыщенной и хотела только, чтобы ее оставили в покое. Она напрасно потеряла драгоценное время, а когда, наконец решилась отправиться в Варшаву, было слишком поздно. Она также очень сильно ошиблась, рассчитывая на благодарность произведенного ею в обергофмаршалы Левендаля. Флемминг, который постоянно следил за графиней, был в курсе варшавских интриг и первым узнавал обо всем от фаворита Августа Витцума. И в начале июля 1713 г. фаворит пишет Флеммингу: «Кажется, с графиней фон Козель покончено, господин обергофмаршал расплатился с ней наилучшим образом. Он из тех, кто больше всех выступает против нее, однако еще не может дать королю окончательный совет, как с ней быть, так как у нее в руках та самая грамота и она может жить, как ей хочется. Ясно только, что больше никаких дел с ней вести нельзя...» Итак, как доложил Хакстаузен графине, Левендаль стал ее врагом, после чего она в присутствии короля швырнула ему в лицо все его наглые прошения и наградила мощной оплеухой. С другой стороны, ходили слухи, что Левендаль ополчился на графиню потому, что она помешала замужеству одной из его дочерей с придворным графини, который считался ее фаворитом и на которого якобы у нее самой были виды.