355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Альфред Хейдок » Грешница » Текст книги (страница 1)
Грешница
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 03:14

Текст книги "Грешница"


Автор книги: Альфред Хейдок



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

(опубликовано в сборнике «Радуга чудес» Виеда, Рига 1994)

Грешница

О чем умолчало Евангелие от Иоанна

Иисус же пошел на гору Елеонскую,

А утром опять пришел в храм, и весь народ шел к Нему; Он сел и учил их.

Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставивши ее посреди,

Сказали Ему: Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии;

А Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь?

Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания.

Когда же продолжали спрашивать Его, Он восклонившись сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень.

И опять, наклонившись низко, писал на земле.

Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди.

Иисус, восклонившись и не видя никого кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя?

Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

Евангелие от Иоанна, 8:1-11

Когда я впервые прочитал эти строки, ныне мною помещенные в эпиграфе, передо мною встали три вопроса.

Первый – как могло произойти, что жестокосердные судьи, собравшиеся осудить женщину на побитие камнями за прелюбодеяние, вдруг стали такими мягкосердечными, такими честными перед собственной совестью, что оставили виновницу безнаказанной?

Второй – почему в скупом на слова Евангелии приведена такая мелкая деталь, казалось бы, никакой роли в дальнейшем повествовании не имеющая? Не имеется ли здесь тайна, заключающаяся именно в том, что Иисус писал перстом на земле?

Третий – какова была дальнейшая судьба совершившей прелюбодеяние женщины?

Я принялся искать ответы на эти вопросы всеми доступными мне средствами и нашел их.

Глава I
Судьи

…Как всегда в эти часы, солнце палило немилосердно. Не было ни малейшего дуновения. В неподвижном воздухе висела золотистая пыль. От накалившихся каменных стен древнего Иерусалима веяло жаром.

С раннего утра на базарной площади бойко шла торговля. Ревели нагруженные овощами ослики, ревели верблюды под ношею мешков с зерном. Волновалась и шумела, как море, размахивая руками, человеческая толпа. Обычно этот шум базарного кипения достигал своего апогея к полудню, но сегодня задолго до полуденного часа, к удивлению лавочников, шум стал стихать и народ куда-то устремился. Причина – пронесся слух, что старейшины городского Совета только что вынесли смертный приговор блуднице и вот-вот совершится побитие ее камнями в тупике городских стен, где имелось достаточно для этого камней. Второй слух был не менее волнующим – в Иерусалим пришел Учитель, Пророк Иисус, со своими учениками. Он все утро учил народ в храме, а теперь, сопровождаемый толпой слушателей, направляется в то место, где должна совершиться казнь блудницы; последнее обстоятельство настораживало умы. Не предстоит ли схватка известного своим милосердием и кротостью Иисуса с блюстителями древнего закона, с книжниками и фарисеями? Туда же потянулись нищие и калеки, наслышанные про чудесные исцеления, совершенные новоявленным Пророком. Базарные же торговцы с горечью подумали, что пророки и философы всегда появляются не вовремя и всегда наносят ущерб торговле.

После осуждения женщины, совершившей прелюбодеяние, Совету старейшин предстояло обсудить еще один вопрос – как быть с появлением в Иерусалиме Иисуса, нарушителя субботы и основ, подрывавшего авторитет духовенства, сеящего смуту и волнение в народе. Иудея находилась под римским владычеством, в Иерусалиме правил римский правитель Понтий Пилат, и Совет старейшин уже раз обращался к нему с просьбой пресечь вредоносную деятельность Иисуса. Но Понтий Пилат с величавой снисходительностью объяснил старейшинам, что деятельность Иисуса ничуть не противоречит гражданским свободам, предоставляемым своим гражданам Римской империей, и поэтому в деятельности Иисуса он не находит ничего предосудительного; при этом он умолчал, что он даже одобряет деятельность последнего, так как она расшатывает фанатическую, слепую преданность еврейского народа своим духовным водителям и в таком случае ими легче будет управлять.

Конечно, легче всего было бы послать наемного убийцу, но не так-то просто убить человека, который ходит, постоянно окруженный двенадцатью учениками, влюбленными в Него и преданными до самозабвения. Кроме того, из этого новоявленного Учителя и Пророка исходило странное обаяние: около Него всем легче дышалось, казалось, тихая радость разливалась вокруг Него и вызывала улыбки. Какая-то притягательная сила исходила из Него и привлекала всеобщее внимание, несмотря на скромное одеяние. Люди замечали, что при нем меньше ощущалась боль, и немало было тех, кто получил от Него исцеление. Иногда простым прикосновением руки Он исцелял больных, от Его рук слепые прозревали, прокаженные очищались. Толпа немела от благоговения перед Ним. Он становился царем толп. Про Него говорили, что Он разговаривает с птицами и зверями, как с людьми, и они понимают Его. Толпы слушали Его слова как завороженные, не спуская с Него глаз. И если бы в этой толпе прятался убийца с ножом, то легко могло статься, что он мог подпасть под обаяние Иисуса, раскаяться и во всем признаться Ему. И кто знает, как поступил бы Иисус в этом случае, может быть, Он обратился бы к народу и повел гневные разъяренные толпы на тех, кто подослал убийцу. Вольнолюбивые Его речи о любви и милосердии подрывали жестокость израильского закона, хранили который старейшины. Это был опасный человек.

Но надо было что-то предпринимать. Пока они об этом размышляли, поступило донесение, что Иисус покинул храм и в сопровождении большой толпы народа направляется к тому месту, где должна совершиться казнь приговоренной сегодня к смерти женщины.

Не оставалось сомнений, что Он что-то предпримет, чтобы помешать приведению приговора в исполнение – помешать правосудию, опирающемуся на древнейшие и священнейшие законы Моисея. Да, надо было что-то предпринимать. И тогда умные головы старейшин склонились в раздумье, и их озарила внезапно мысль. А не превратить ли последнее обстоятельство в ловушку для самого лжепророка Иисуса? Так и решили: они поставят женщину перед Иисусом и будут задавать ему провокационные вопросы, и тут священнослужитель, начитанный мудрец и член Совета Бен-Акиба, поймает Его и обличит. После чего в сопровождении толп свидетелей можно будет обратиться к Понтию Пилату с требованием убрать нарушителя законов.

Также не был упущен вариант с наемным убийцей – он мог прятаться в толпе и, если возникнут волнения, мог воспользоваться моментом и поразить Иисуса.

Процессия старейшин во главе с Бен-Акибой в сопровождении женщины и стражников двинулась к месту казни.

Ожидание старейшин оправдалось. Иисус сидел уже на камне и вел беседу с одним вопрошателем, и толпа благоговейно молчала, прислушиваясь. Но они все замолчали, когда процессия старейшин приблизилась. Приговоренную к смертной казни за прелюбодеяния женщину вел небольшой отряд стражников. Вернее, это были судебные исполнители, а при надобности также и палачи. В их обязанность входило заранее позаботиться, чтобы на месте казни было достаточно камней… Они же, после того как один из судей бросит в осужденную первый камень, должны были продолжать забрасывание, но так искусно, чтобы не сразу убить жертву, а чтобы привести в неистовство разъяренную толпу сопровождавших зевак. Некоторые из последних бросали камни, чтобы продемонстрировать свое негодование и преданность закону, а некоторые – чтобы испытать садистское наслаждение… Среди этих стражников были мастера подкрадываться и наносить предательский удар в спину, когда старейшинам требовалось удалить какое-либо нежелательное лицо. Они могли быть использованы старейшинами сегодня, если по их замыслу удастся вызвать негодование в толпе, и тогда по данному знаку старейшин заколют Иисуса. И случившееся можно будет приписать ярости толпы.

Осужденная – ее звали Эсфирь – шла понуро, молча. Она была молода и красива. Иногда она поднимала глаза, и взор ее в толпе улавливал знакомые лица соседей. Последние смотрели на нее не так, как прежде, а как-то чуждо, с каким-то неладным любопытством, точно видели ее в первый раз. Да, она знала, что идет на смерть. Солнце светило по-прежнему, весело чирикали воробьи, и где-то раздавались радостные восклицания играющих детей. Но все это звучало по-иному и будило в ней страшное сознание, что видит и слышит все это в последний раз. Клочья жизни, которая должна была оборваться, может быть, через полчаса, летели перед нею, завихряясь…

Она – дочь погонщика мулов. В 12 лет ее соблазнил соседский мальчишка, сын булочника. Он наградил ее за доставленное удовольствие горстью сладкого печенья. Так повторялось несколько раз и прекратилось, потому что булочник узнал о случившемся и жестоко избил сына, главным образом не за нарушение нравственности, а за причиненный убыток. Потом представился другой случай… Несмотря на подмоченную репутацию, на ней женился старый овдовевший базарный меняла и ростовщик. Меняла часто отлучался из дома, взыскивая долги, и ей трудно было устоять против приставаний римского легионера. На недолгом отрезке прожитой жизни волнующей радостью прежние любовные встречи горели, как дальние мигающие огни в темной ночи. Эта жизнь и эти радости – все должно оборваться сегодня, потому что страшный бог, якобы создавший ее с телом, полным страсти, сегодня потребовал ее смерти за нарушение его законов. Шаги ее невольно замедлились, но стражники подталкивали ее в спину, и она знала, что каждый ее шаг приближал к смерти.

Впереди процессии шли старейшины. Их было четверо. Впереди шел священнослужитель Бен-Акиба. В молодости он многие годы изучал священные писания, различные комментарии к ним, заучивал наизусть целые главы из них. На заседаниях суда он служил в качестве справочника-энциклопедиста по любому казуистическому вопросу. В своих выступлениях он мог сыпать цитатами из священных писаний и других авторитетных источников в изобилии. Про него говорили, что на каждый случай он может приводить даже две цитаты, первую – «за», утверждающую, вторую – «против», и всегда выбирали ту, которую находили в данном случае более удобной.

Он был великий оратор. В середине речи он мог остановиться, всплеснуть руками и затем, воздев очи к небу, застыть в молчании. А потом, как бы получив озарение с неба, яростно и с неопровержимой убедительностью продолжать проповедь. Его голос иногда возвышался до истерических вскриков, а потом падал до полушепота. Он был стар, но нельзя сказать, что дряхл. Он прославился своею святостью, которая выражалась в точном выполнении многочисленных обрядов. В глазах горожан он запечатлелся как рьяный исполнитель до мельчайших подробностей богослужения синагоги и как молитвенник в домашней жизни. Его престарелая жена Сара готовила ему блюда с точным соблюдением предписанных законов. К его столу подавалось мясо таких животных и птиц, которые были зарезаны специальным, назначенным синагогой резаком, в задачу которого входило выцедить из животных (прежде чем они умрут) каплю за каплей всю кровь. Он ел только обескровленное мясо.

Второй представитель Совета старейшин был сравнительно молодой человек, женившийся на богатой вдове и вносящий большие пожертвования в синагогу.

Третий был купеческого сословия. Святостью жизни не отличался, но пользовался большим вниманием из-за своего богатства.

Четвертый прославился святостью и суровостью почти аскетической жизни.

Стражники вытолкали перед Иисусом женщину, а четверо судей, разделившись по двое, встали с нею рядом. Бен-Акиба погладил свою длинную седеющую бороду, потом, откинув назад голову и сперва закатив глаза к небу, опустил их и проговорил:

– Мудрый Учитель, знаток Закона! Мы привели к тебе женщину, которая совершила прелюбодеяние. Следуя нашему Закону, мы приговорили ее к забрасыванию камнями. Одобряешь ли ты наше решение? Находишь ли ты его правильным?

Тут Эсфирь впервые увидела перед собой Иисуса. На фоне толпы, плотно сгрудившейся по обе стороны, сидел Он на камне и резко выделялся необычной своею наружностью. У него были светло-русые довольно длинные волосы, волнами спадавшие на плечи, довольно широкий открытый лоб, но морщин не видно. Глаза синие и подняты в углах. Светлые короткие усы не закрывали рта, и такая же светло-русая небольшая бородка была слегка раздвоена. Брови были лишь немного темнее волос, но не велики. Нос с мягкими очертаниями не велик, но и не мал.

Иисус поднял свои синие глаза на говорящего и всматривался в него долго и пристально. Затем, нагнувшись, перстом вывел на песке два имени и, подняв голову, сказал:

– Кто из вас без греха, первый брось в нее камень. Бен-Акиба, успевший прочитать эти два имени, застыл в изумлении еще до того, как Иисус успел произнести эти слова.

Два имени, написанные на песке, как бы загорелись пламенем и обожгли его. Одно из них принадлежало старой сводне, устраивавшей любовные дела иерусалимской знати. Другое принадлежало подростку девочке, которую старая сводня приводила к нему в те редкие ночи, когда ему удавалось жену Сару отправить в гости к родственникам. И что этот подросток девочка творила с его старым телом! От ее умелых прикосновений это старое тело начинало трепетать, наполняться страстью. Откуда все бралось? Это была не девочка, а какая-то колдунья, и за ночь, проведенную с нею, он платил старухе чистым золотом. Как мог Назаретянин это знать? Как бы вопрошая, он глянул в лицо Иисуса, но вместо прежнего кроткого взгляда встретил грозное лицо и грозный взор. «Да, этот пощады не даст», – пронеслось в уме Бен-Акибы. Оставалось уйти, другого выбора не было. Если об этом узнает народ? Хотелось бежать… Но тут он вспомнил, что на него устремлены взгляды толпы. Нет, он уйдет, сохраняя достоинство, не спеша, с гордо поднятой головой. «Запомни, Назаретянин, тебе я этого не прощу!» И, как бы осененный внезапным решением, он медленно зашагал.

На место, только что освободившееся от Бен-Акибы, вступил второй представитель старейшин, по имени Исаак. Он недоумевал: «Почему ушел Бен-Акиба» – и молча вопросительно уставился на Иисуса. Последний уже успел стереть первую запись, выводил перстом на песке другие имена. Исаак сперва обомлел, а потом ему стало страшно. События ранней молодости встали перед ним в неумолимой обжигающей наготе.

…Жили в Иерусалиме два брата. По смерти отца (богатого торговца) один остался продолжать отцовское дело, а другой, получив выделенную часть наследства, уехал с женой и сыном в Сирию. По дороге на караван напали разбойники. Караван был разграблен, а его владелец с семьей убиты, как об этом доносила молва.

Спустя много лет после этого события брат остановился в Иерусалиме во время путешествия. У одного шейха-бедуина обнаружил юношу-раба, чертами лица напоминающего его погибшего брата. Оказалось, что шейх купил этого юношу на рынке невольников. Из опроса самого юноши-раба выяснилось, что он не кто иной, как сын погибшего брата.

Торговец выкупил у шейха юношу и привез к себе домой, радуясь, что теперь он будет у него вместо сына, так как сам был бездетным. Юношу звали Исаак, и помнил Исаак, как дядя привез его, оборванного раба, в свой богатый дом в Иерусалиме и представил своей жене. Исаак увидел перед собой пожилую полноватую красавицу, увешанную золотыми украшениями, с многочисленными перстнями на полных, как бы налитых пальцах. Она казалась ему каким-то божеством, которое появилось перед его голодным взором из мира сказок. И когда божество провело своею мягкою рукой по его волосам, он поцеловал эту руку с благоговением.

Рабские лохмотья на его тощем теле были заменены богатым одеянием, как подобало сыну богатого торговца. Он наслаждался невиданными до сих пор яствами, какие подавались к обеду, за которым пальцы, обильно унизанные золотыми перстнями, подкладывали ему лучшие кусочки. И Исаак расцвел, румянец появился на его щеках. Из забитого раба он превратился в красивого юношу. Дядя посвящал его в таинство ведущихся им торговых дел, в которые Исаак вникал с устремлением, достойным похвалы. Так продолжалось довольно долго до того дня, когда дядя отлучился на несколько дней, а жена его отослала служанок на базар за фруктами.

Она позвала Исаака и, когда тот пришел в ее комнату и встал перед нею, молча стала его раздевать. Сначала Исаак не поверил своим глазам, но это быстро прошло; горячая волна прошла по телу и рассыпалась дрожью во всем теле. Раздев его, полная красавица разделась сама и властно потянула юношу к себе…

Последовавшие за этим месяцы составили особый период для тети и ее племянника. Они стали как бы актерами, стараясь жить так, будто ничто в их отношениях не изменилось, и при этом старались создавать условия для новых запретных встреч. Тетя хорошо играла свою роль, трудную для неопытного юноши, но так долго не могло продолжаться…

Исаак стал замечать, что отношение дяди к нему изменилось, что он наблюдает за ним и как будто что-то подозревает. И совершенно неожиданно, без видимой и явной причины, снарядил небольшой торговый караван в Месопотамию и главою назначил Исаака. Так как дядя перестал отлучаться из дома, то устроить тайное свидание было трудно. Но накануне отбытия каравана оно все же состоялось, и тетя шепотом сообщила Исааку, что дядя высказал ей свои подозрения и что ей стоило большого труда убедить его в обратном. Далее она сняла со своего пальца дорогое кольцо и вручила его Исааку с тем, чтобы тот в Месопотамии тайно (чтобы сопровождавшие слуги этого не узнали) купил бы ценою этого кольца ядовитый корень, который не надо примешивать к пище отравляемого, но достаточно кусочек зашить в головной убор, чтобы носитель его постепенно терял жизненные силы и умер. Без лишних слов и объяснений Исааку было ясно, для чего нужен этот страшный яд. Поручение тети он выполнил. Дядя захирел и умер, а он, женившись на богатой вдове, занял его место в торговом мире и приобрел почет и уважение. А сейчас, точно огненные знаки, горели на песке имена, начертанные перстом Иисуса, – его тети и того знахаря, у которого он приобрел яд. [1]1
  Таким свойством действительно обладает так называемый «иссык-кульский корень».


[Закрыть]

Исааку показалось, что у него подкосились ноги. Он пошатнулся и, не произнося ни одного слова, стал внутренним взором досматривать свою жизнь после женитьбы до сегодняшнего дня.

В течение немногих лет его жена страшно располнела и быстро состарилась – превратилась в старуху с большим отвисшим животом, но при этом она оставалась такой же жадной до объятий, как и прежде. Но ее ненасытность к мужским ласкам превратилась для него в тягость. Она удалила из дома всю женскую прислугу и с дикой ревностью следила за всеми движениями Исаака, и в результате всего этого она стала невероятно противной ему. Он тяготился ею, как тяжелым жерновом, повисшим на шее.

В этот миг в нем вспыхнуло сознание, что он совершил страшную ошибку, что он обманут жизнью, и почти с отчаяньем он взглянул на Иисуса. Во взоре последнего он прочел не только немое осуждение, но даже сострадание. Сознавая всю тяжесть своего греха и неуместность своего присутствия здесь в качестве судьи, он наклонил голову и понуро зашагал прочь, прочь, прочь.

Третий по счету старейшина стоял, недоуменно провожая глазами уходящих (он не мог понять случившегося), как вдруг услышал тихий голос Иисуса: «Дауд, прозванный Несосчитанным за свое богатство, приблизься». Старейшина шагнул, и его взор, точно магнитом, был привлечен к новому имени на песке, начертанному рукою Иисуса. Дауд замер. Имя на песке точно вспыхнуло огнем, затем погасло, и вместо него в памяти образовалась ночь, страшная ночь. Море, грозное, как бы взбесившееся, гнало в ночи вздыбленные волны, с грохотом обрушивавшиеся на полуразбитое суденышко, потерявшее управление. С грохотом масса воды обрушилась на двух уцелевших из всего экипажа людей, которые привязали себя к остаткам сломанной мачты. Это были владельцы судна – богатый торговец Барух и матрос Дауд. Они отчаянно боролись за жизнь. Снова и снова по палубе прокатывались волны, не давая им дышать, и каждый глоток воздуха они могли считать последним. Потом приподнятое волною суденышко с треском обо что-то ударилось, и куски обломков мачты вместе с людьми полетели в пучину…

Когда Дауд пришел в сознание и открыл глаза, он понял, что выброшен на берег. Светила луна. Море еще волновалось и шумело, но уже без прежней ярости. Дауд приподнялся и ощупал себя: тело ныло, но кости как будто были целы. Мокрая одежда липла к телу, и ему было холодно. Оглянувшись, он увидел невдалеке от себя владельца суденышка; фигура его, неестественно изогнутая, была распростерта на выступавших из земли камнях. Дауд подошел ближе и увидел, что хозяин, по-видимому, мертв. Руки его были разбросаны, голова закинута назад. Лунный свет высвечивал серебряную оправу кривого ножа на поясе мертвого. Первой мыслью Дауда было то, что нож ему очень пригодится на этой неизвестной земле, где он теперь находился, где, может быть, ему придется встретиться с дикими животными и недобрыми людьми.

Когда он стал отцеплять пояс с ножом, руки его нащупали другой, более широкий пояс под одеждой хозяина. Молниеносная догадка осенила Дауда: хозяин, предвидя крушение корабля, нацепил на себя широкий пояс со множеством карманов, в которых спрятал свои драгоценности. Торопливыми движениями Дауд расстегнул пояс и стал вытаскивать его из-под грузного тела. Для этого ему пришлось изрядно потормошить мертвого. Он запустил пальцы в одно отделение пояса и вытащил оттуда что-то вроде камешка. В лунных лучах камешек на его ладони тотчас расцвел, загорелся изнутри как бы пламенем. Это был большой алмаз. «За один такой камешек, – пронеслось в голове Дауда, – можно купить большой дом с садом. Можно каждый день есть дымящийся плов, в котором совсем мало риса, а все остальное – мясо и пряности… Он купит красивых невольниц…» Пояс оказался чрезмерно длинным для тощего Дауда. Наконец он приладил его на себе. Внутри его все пело и ликовало – какая пришла к нему удача! Он теперь богат! Рука его нащупала рукоять кривого ножа – свое богатство теперь он будет защищать от всех и вся. Он решительно зашагал на запад. Пройдя некоторое расстояние, он убедился, что взял неправильное направление. Он шел по мысу. Перед ним снова клокотало море. Надо было повернуть назад и мимо покинутого трупа хозяина идти дальше, где показались какие-то возвышенности. Проходя по тому месту, куда его выбросили волны, он вдруг услышал слабый голос: «Дауд» – и увидел, что его хозяин, которого он считал мертвым, сидит, приподнявшись, на земле. «Да-уд», – снова позвал хозяин. Матрос подошел. Хозяин долго смотрел в его лицо, а потом слабым голосом произнес:

– Ты взял мой нож и мое богатство. Я тебя понимаю, ты считал меня мертвым. Но я жив. Верни мне все то, что ты взял у меня, и мы вместе доберемся до людей, вернемся на родину, и ты будешь у меня вместо сына. У меня сломана рука, но ноги целы. Ты мне поможешь идти? Помоги мне встать.

Но Дауд не двинулся с места. Наступило глубокое молчание. Хозяин хорошо понимал это молчание: человек, взявший его богатство, решал жить или не жить ему, хозяину. Он снова заговорил, пытаясь увещевать его. На мгновение Баруху показалось, что в юноше происходит внутренняя борьба добра со злом, но это было только на мгновение, и в этих глазах он вдруг прочел свою смерть и разразился исступленными проклятиями. «Будь ты проклят навеки! Пусть земля разверзнется под твоими ногами! Пусть жена твоя рожает уродов! Пусть кости твои не получат погребения! Пусть собаки растаскивают их…» Сверкнувший в руке Дауда нож прекратил его изрыгания, которые перешли в предсмертное хрипение.

С тех пор прошло два десятка лет. Богатство, доставшееся Дауду ценою преступления, в его руках неимоверно разрасталось. Удача сопровождала все его начинания. Он стал богатейшим купцом на всем побережье, и слава его разнеслась далеко и выражалась в том, что народ за несметное богатство прозвал его Даудом Несосчитанным. Были у него и корабли, и дома с виноградниками, невольники и невольницы, обзавелся он семьей с тремя детьми. И почему-то совесть все эти годы не тревожила его. Но случилось так, что в одну ночь Дауд в сонном видении увидел себя стоящим на берегу моря. И появился на этом берегу еще один человек, шедший по направлению к нему. Дауд сразу узнал его. Это был зарезанный им Барух. Но в нем не было ничего страшного, наоборот, он казался помолодевшим, веселым и, проходя мимо Дауда, казалось, даже подмигнул ему. Потом исчез. Проснувшись, Дауд долго ломал голову, – к чему бы это? Но в тот же день заболел его старший сын, красивый юноша и, проболев совсем немного, – умер. Это был страшный удар, обрушившийся на Дауда, он так любил первенца! И тут же установил связь между своим сном и происшедшим несчастьем: Барух с того света мстил ему. Прошло еще какое-то время, и Дауд опять увидел тот же сон – и на этот раз вскоре умерла старшая дочь. Тут уже сомнениям не оставалось места. Мертвый хозяин преследовал его. Что оставалось делать? И тогда Дауд впервые задумался о боге, о котором до этого времени никогда не вспоминал и законами которого, возвещаемыми священнослужителями, он совершенно пренебрегал – они его не интересовали. Все перепуталось в голове Дауда: мстящий Барух и нарушенный им, Даудом, закон страшного и сильного бога как бы слились в один комок и отняли у него все дорогое, что у него было на свете, – его детей.

Кто мог помочь ему? Конечно, священнослужители, которые знали подходы к этому всемогущему существу, которые умели увещевать длинными славословиями, молитвами и приношениями богоугодных жертв… Как Дауд был специалистом торговых дел, так священнослужители, по его мнению, были знатоками божьего нрава и способов воздействия на него.

Он начал с того, что внес огромную сумму денег на построение храма, затеянного священнослужителями. Затем последовали более мелкие отчисления, и кончилось тем, что священнослужители получали регулярные приношения и тем как бы превратились в служащих, ожидающих от своего хозяина постоянных милостей. В свою очередь, духовенство старалось отплатить своему покровителю и выдвинуло его в Совет старейшин, где он ни во что не вмешивался, но покорно голосовал за большинство. Таким образом, его присутствие здесь сегодня среди исполнителей смертного приговора над блудницей должно было символизировать одобрение и повиновение класса богатых законам древнего Израиля.

Все эти события, вся картина двух десятилетий его жизни с молниеносной быстротой промелькнули в сознании Дауда, когда он прочел на песке имя Баруха. Он посмотрел на Иисуса – тот встретил его взгляд синими, на миг показавшимися бездонными и излучающими свет глазами, и Дауд при этом безоговорочно понял, что Иисус видел всю эту картину, знает все и ждет, как он поступит. И Дауд догадался, что и те двое, кто перед ним отошли, понуро опустив голову, были также изобличены в прегрешениях и, молчаливо признав их, – ушли.

Настала очередь четвертого – старейшины Бен-Аммона, так звали его. Чтобы понимать, как он поступил перед лицом Иисуса, надо знать его предысторию.

Отличительной чертой его характера была непомерная зависть. Родившись в бедной семье, испытав лишения и унижения в детстве, он завидовал богачам и счастливым людям. Добившись с великим трудом статуса священнослужителя, он проявлял большую любознательность и старался выпытать у каждого, кто к нему обращался, по возможности больше всяких сплетен и подробностей из чужой жизни, а в особенности богатых и именитых людей. Мало того, он организовал целую сеть информаторов-шпионов, которые доносили ему обо всем творящемся в городе. Он обладал большим интеллектом и замечательной памятью, которая хранила, словно досье, компрометирующие данные на всех более или менее выдающихся людей. Когда прихожане обращались к нему за советом в житейских делах, он давал умные и очень эффективные советы, которые вскоре принесли ему славу прорицателя и святого. Но верящие в него и приписывающие ему пророческие способности не знали, что он страстно мечтает об известности и славе. Не имея никаких пророческих способностей, никакой интуиции или прозрения, он строил свои предсказания и советы на основании скопившейся у него информации. Он был гигантом интеллекта, но при этом сознавал превосходство над собою истинных вдохновенных прорицателей и ясновидцев, к каким он причислял и Иисуса. И за это Его ненавидел.

У него накопилось много компрометирующих фактов об остальных членах Совета старейшин, но он их не оглашал, а берег как могучее средство, когда надо будет принудить того или другого члена Совета совершить что-либо задуманное им – Бен-Аммоном.

Когда Иисус первым поманил к себе Бен-Акибу, то, в силу своей соглядатайской привычки и желания подсмотреть, он шагнул вслед за Бен-Акибой и остановился за его спиной, прочел написанное на песке имя сводницы и ее воспитанницы. Это не было новостью для Бен-Аммона. Его шпионы давно донесли ему о связях старой сводницы и Бен-Акибы. И когда последний, сраженный обличительным именем на песке, поспешно удалился, Бен-Аммон понял причину такого бегства.

Когда второй старейшина предстал перед Иисусом и остановился как вкопанный перед вновь появившимся именем, Бен-Аммон вспомнил, что в архивах его памяти хранятся сплетни многолетней давности о странной и быстрой смерти совсем не старого богача, от которого Исаак унаследовал вдову и богатство.

Когда же перед Иисусом предстал Дауд Несосчитанный, Бен-Аммон вспомнил, что в ранней молодости этого человека прозвали Даудом Голодным, так как он был нищ и влачил жалкое существование.

Когда и Дауд зашагал вслед за уходящим Исааком, ему стало ясно, что Иисус обличил его в преступном приобретении богатств. Бен-Аммон умел принимать быстрые решения, он решил не ждать обличений пророка и решил уйти сейчас, немедленно, пока на песке не успело появиться новое имя. Это имя могло быть именем его дочери-красавицы, с которой он вступил в кровосмесительную связь после смерти жены. Сначала она сопротивлялась, а потом… Да, нечего было ждать… и он стремительно зашагал вслед за Даудом.

Теперь перед Иисусом осталась только Эсфирь и стоящая за ней в некотором отдалении стража. Эсфирь молча смотрела в лицо Учителя, про которого много слышала разных толков, но видела его впервые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю