Текст книги "Баба Зина и Каша для Инвестора (СИ)"

Автор книги: Алена Орион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Андрей стоял и смотрел. Его мозг, отточенный на логистике, ROI и Excel-таблицах, напрочь отказывался переваривать эту информацию. Каша. В печке, которую никто не топил. С гвоздями, которые только что были в ведре. Горячая. Свежесваренная. Пахнущая как в детстве.

– Я ухожу, – сказал Азиз. Его голос был спокойным, тихим, но в нём звучала сталь. Окончательная. – Я больше не буду тут работать. Это джинны. Я не лезу в их дела.

– Азиз, подожди... – начал Равшан, но его голос сорвался.

– Нет. – Азиз снял свои рабочие перчатки, аккуратно сложил их вдвое, положил на лавку. Все его движения были медленными, отточенными, ритуальными. – Извини, начальник. Я не трус. Но я не дурак. Кто варит кашу в пустом доме – с тем я дела не имею.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Сел на краю крыльца, достал мятую пачку сигарет, закурил. Смотрел куда-то вдаль, на поле, на тёмную полосу леса за ним. Дым поднимался тонкой, прямой струйкой и медленно растворялся в прохладном воздухе.

Андрей стоял в дверном проёме, смотрел на кашу с гвоздями и пытался снова и снова найти рациональное объяснение.

Не находил. Вообще.

В голове стучало. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Руки тряслись – еле заметно, но тряслись, выдавая внутреннюю дрожь.

– Равшан, – позвал он. Голос вышел хриплым, сдавленным. – Ты случайно кашу не варил?

– Начальник, – Равшан посмотрел на него как на полного идиота. В его глазах читалась уже не тревога, а усталая жалость. – Я узбек. Мы плов варим. Не кашу.

– А Джамшут?

– Джамшут вообще не умеет готовить. Он только есть умеет. Да и то...

– Понятно, – оборвал его Андрей.

Он достал телефон. Руки дрожали так, что он едва удержал скользкий корпус. Набрал номер Зины (она дала его «на всякий случай», когда оформляли документы, написала на клочке бумаги синей шариковой ручкой с размазанными буквами).

Гудки. Раз. Два. Три. Каждый гудок отдавался в виске коротким, тупым ударом.

– Алло, – раздался на том конце спокойный, чуть хрипловатый от возраста голос. – Зинаида слушает.

– Зинаида Петровна, это Андрей. Андрей Соколов. Мы две недели назад...

– Помню, инвестор, – в её голосе тут же появилась знакомая, лёгкая, едва уловимая усмешка. – Чаво стряслось-то?

– У меня тут... это... – Андрей сглотнул комок в горле. Горло было сухим и саднило. – Странные вещи происходят. В доме.

– Какие странные?

– Ну... каша в печке появилась. Сама. Горячая. И гвозди в ней. Наши гвозди.

На том конце провода повисла пауза. Долгая. Настолько долгая, что Андрей подумал, не разъединились ли они.

Потом он услышал, как Зина медленно, тяжело вздохнула. С прищёлком на выдохе, будто у неё заложен нос.

– А ты кашу Шнырю оставлял?

– Кому? – переспросил Андрей, хотя прекрасно расслышал.

– Шнырю. Домовому. – Голос Зины стал терпеливым, снисходительным, как у школьной учительницы, объясняющей заумному, но глуповатому ученику таблицу умножения. – Ить ты договор подписывал. Там было чёрным по белому написано – кашу оставлять. На загнетке.

Андрей медленно закрыл глаза. Сосчитал про себя до пяти. Открыл.

– Зинаида Петровна, – сказал он очень спокойно, почти по слогам, сдерживая rising panic. – Домовых. Не. Существует.

– Не существует, говоришь? – в её голосе мгновенно появилась холодная, режущая сталь. – А каша откуда?

– Не знаю! – он сорвался на крик, но тут же спохватился и понизил голос до сиплого шёпота. – Не знаю. Может, вы приходили? Или кто-то из соседей подшучивает?

– Слюш, молодой человек, – теперь её тон был ледяным и безжалостным. – Я в свои-то годы по чужим домам не лажу. Даже если дом раньше мой был. Это неприлично. И соседи тоже – у них своих дел хватает. Это Шнырь тебе намёк делает. Грубый такой намёк. Кормить его надо, голубчика. А то ить он разозлится ещё пуще прежнего.

– И что тогда будет? – Андрей почувствовал, как по его спине, от копчика до шеи, пробежал противный, ледяной холодок.

– А хрен его знает, – Зина хмыкнула, и в хмыке слышалось странное сочетание злорадства и искреннего опасения. – Может, ещё гвоздей подкинет. Может, чего похуже. Я ж с ним тридцать лет в мире жила. Он мне не вредил, я его кормила. А ты... ты ж его обидел сначала-то. Печку убрать хотел. Сердце дома.

– Я передумал! Печку оставляем! – почти выкрикнул Андрей.

– Ну вот и скажи ему это. Вслух. Чтоб слышал. И кашу свари. Нормальную, не из пакетика этого вашего городского, бурды. На молоке. Пшённую. И масла не жалей, скупой. Он масло обожает.

– Я... – Андрей сглотнул. – Я не умею кашу варить.

– Научишься, – отрезала Зина. – YouTube есть?

– Есть, но...

– Вот и посмотри. Всё, некогда мне. Огород поливать надо, жара началась, всё сохнет. – И добавила уже чуть мягче, почти матерински: – Ить ты не бойся его. Шнырь он вредный, это да, но не злой. Просто характер такой, старый, ворчливый. Привыкнешь.

Щелчок. Гудки.

Андрей стоял с тёплым, влажным от пота телефоном в руке и смотрел на чугунок с кашей и гвоздями. Запах от него шёл умопомрачительный. Масло, топлёное молоко, что-то глубоко домашнее, забытое, из того детства, которого у него не было.

– Я не верю в домовых, – сказал он вслух, в пустоту и тишину избы. – Это бред. Галлюцинации. Отравление угарным газом. Или стресс. Да, стресс.

Никто не ответил. Даже печка, казалось, притихла, удовлетворённая произведённым эффектом.

– Начальник, – Равшан подошёл сзади, неслышной походкой. Голос его был тихим, осторожным, виноватым. – Мы того... поедем. Материалы надо докупить. Завтра вернёмся. С утра.

– Как завтра?! – Андрей обернулся к нему резко, чуть не задев плечом. – Мы же только начали! Три часа, блять, работали!

– Ну... это... – Равшан замялся, переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться взглядом. – Атмосферы тут, понимаешь... нету. Понимаешь? Мне страшно. Джамшуту страшно. Азиз вон вообще уже внутрь не заходит. Ты уж, начальник, сам как-нибудь тут... разберись. Или батюшку позови, пусть освятит, может, полегчает.

– Какого батюшку?! – голос Андрея взлетел до фальцета. – Мы же ремонт делаем, а не бесов изгоняем, в конце концов!

Но Равшан уже отступал к двери, делая шаг назад за шагом. Джамшут молча подобрал свой потрёпанный рюкзак и поплёлся за ним, жуя семечки с неестественной, нервной скоростью. Азиз уже сидел в кабине «газели», лицо его было обращено к ветровому стеклу, окно поднято.

Через пять минут «газель», подпрыгивая на ухабах, уехала.

Облако рыжей пыли повисло в воздухе над дорогой – густое, неподвижное, медленно оседающее в вечерней прохладе. Рёв мотора затих вдалеке, растворившись в деревенской тишине.

Тишина.

Андрей стоял посреди пустого двора. Совершенно один. С кашей, полной гвоздей. С избой, которая, он теперь это чувствовал кожей, его откровенно ненавидит.

И с нарастающим, тяжёлым, как свинцовая гиря в желудке, ощущением, что он совершил огромную, глупую, дорогостоящую ошибку.

Глава 3. Переговоры с невидимым.

Вечерело.

За окном солнце, красное и расплющенное, как яичный желток, медленно сползало за гребень леса. Оно окрашивало небо в неправдоподобные рыжие и фиолетовые полосы. Сквозь запылённое окно лился густой, тягучий свет – он делал избу не такой страшной. Почти уютной. Пыль плавала в воздухе золотыми хлопьями. Где-то вдалеке лаяла собака – монотонно, устало. С другого конца деревни доносилось мычание коровы. Куры, устраиваясь на насестах, перекликались последним сонным квохтаньем.

Деревня засыпала.

А Андрей сидел на лавке, ссутулившись, и смотрел на печку. Настоящую, белёную, с синими изразцами. На ту самую печку, которая всего час назад извергла из себя чугунок с гвоздями и кашей. Она всё ещё была тёплой – он чувствовал, как от неё идёт мягкое, ровное тепло, расходящееся волнами по избе. Хотя её никто не топил.

Тишина давила. Она была густой, как холодец, и такой же неприятной. В ней отчётливо слышалось биение его собственного сердца и назойливый внутренний голос, твердивший: «Беги… Хрен с ним с этим домом».

Но Андрей Соколов не умел сдаваться. Его учили «не ныть» и «считать риски». Сейчас риски были запредельными, а нытьё казалось единственным адекватным ответом. Он подавил в себе и то, и другое.

– Ладно, – сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в тишине, отдался эхом от стен, будто изба проверяла его на прочность. – Допустим, ты есть. Допустим.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не спич для инвесторов. Это было что-то новое.

– Но это не значит, что я в тебя верю. Понял?

Печка молчала. Только ветер шумел в трубе – низко, протяжно, как чей-то утомлённый вздох.

– Это значит, что я готов играть в эту игру, – продолжил Андрей, стараясь говорить твёрже, деловито. – Временно. Ты хочешь кашу? Хорошо. Я сварю тебе кашу. Но взамен ты перестанешь... делать всё это. Гвозди, молотки, электричество. И рабочих не трогать, если они вернутся. Идёт?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Он почувствовал себя идиотом, торгующимся с пустотой.

– Я серьёзно, – настаивал он, и голос предательски дрогнул. – Это мой дом. Я за него заплатил. Деньги. Настоящие деньги. И я буду здесь делать ремонт. С печкой или без. Понял?

И тогда из печки донеслось тихое хихиканье.

Тихое. Довольное. Почти детское.

– Договорились, инвестор. Только кашу не забудь.

Андрей подскочил. Сердце ухнуло вниз, в живот. Руки взлетели вверх инстинктивно, будто защищаясь.

– КТО ЭТО СКАЗАЛ?! – Голос сорвался на крик, эхо загуляло по избе.

Хихиканье стало громче. Веселее.

– Я, Шнырь. Домовой. – Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Из углов, из-под пола, из самой толщи печки. Хриплый, старый, но здорово живой. – Живу тут. И буду жить. А ты – гость. Временный.

Андрей схватился за фонарик (телефон берёг, зарядка на исходе – 12%). Включил. Луч резанул темноту – яркий, белый, слепящий. Посветил в печку. Дверца открыта. Внутри – пусто. Только зола, серая, лёгкая, едва шевелится от сквозняка. И угли – красные, живые, тлеющие, тихим жаром пышут.

– Где ты?! – Андрей водил лучом по углам. По потолку. Под лавку. Никого. – Покажись!

– Я везде, – голос смеялся. – И нигде. Я дух, умник. Меня не увидишь, пока я сам не захочу. А я пока не хочу. Рано ещё.

– Это розыгрыш. – Андрей тряс головой, как собака после купания. – Кто-то... кто-то включил динамик. Или...

– Или ты придурок, – весело сказал Шнырь. – Что тоже вариант. Неплохой, кстати.

Андрей сел на лавку. Не плавно – рухнул. Ноги подкосились. Тяжело. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь проходила глубоко внутри – такую не остановить.

Он достал из кармана куртки таблетки от давления (носил на всякий случай, хотя давление всегда было в идеальной норме – 120 на 80, как по учебнику). Выпил две. Запил водой из бутылки – тёплой, противной, пластиковой на вкус. Горло сжалось, проглотил с трудом.

– Ладно, – сказал он тихо. Сам себе. – Ладно. Я схожу с ума. Это единственное объяснение. Стресс, переутомление, смена обстановки. Мне нужен отпуск. Или психиатр.

– Тебе нужна каша, – поправил Шнырь, голос стал ближе, будто кто-то подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки. – И молоко в блюдечке. И чтоб носки не воняли. У тебя, кстати, носки жуть как воняют. Скисшими надеждами. Ты их вообще стираешь?

– Заткнись. – Голос Андрея был беззубым, усталым.

– Не заткнусь. Это мой дом.

– МОЙ ДОМ! – Андрей сорвался на крик, вскочил, замахнулся фонариком в пустоту. – Я его купил! У меня документы! С печатями! Законные!

– Документы, – Шнырь фыркнул, звук был мокрый, презрительный. – Бумажка. Я тут с тысяча восемьсот двадцать третьего года прописан. У меня регистрация постоянная. А у тебя – временная. Так что не борзей, инвестор. Не твой уровень.

Андрей сидел и молчал.

Потому что спорить с голосом из печки – это новый уровень безумия. Тот уровень, после которого возврата нет.

– Слуш, – Шнырь смягчился, голос стал почти ласковым. – Ты не бойся. Я не злой. Правда. Просто... привык тут. Не хочу, чтоб всё ломали. Печку мою. Стены. Душу дома. Понимаешь?

– Понимаю, – тихо сказал Андрей. И правда понимал. Неожиданно для себя.

– Вот и отлично. – Голос довольный. – Значит так. Печку не трогаешь. Кашу варишь. Каждый день. На молоке, с маслом. Носки стираешь. И я тебе не мешаю. Идёт?

– А если не идёт?

Хихиканье. Тихое. Обещающее.

– Ну тогда будет весело. Очень весело. Для меня.

Ночью Андрей не спал.

Лежал в спальнике (натянул его прямо на лавке, не раздеваясь – джинсы, куртка, даже кроссовки не снял), смотрел в потолок и слушал.

Изба жила.

Она скрипела – тихо, мелодично, будто разговаривала сама с собой. Деревянные балки стонали от ночной прохлады. Ветер гудел в трубе – низко, протяжно, завывал, как заблудший зверь. Где-то капало – медленно, мерно, кап... кап... кап. Вода? Или что-то ещё?

И ещё кто-то ходил.

Тихо. Очень тихо. Маленькими, аккуратными шагами. Шаркал по полу – шорх, шорх, шорх. Лёгкий звук, почти неслышный, но Андрей ловил его всем существом. В гробовой тишине ночи он звучал громко, как барабанная дробь.

Андрей зажмурился. Крепко. До белых искр под веками.

– Это ветер, – шептал он, как мантру. – Ветер. Сквозняк. Старый дом. Дерево усыхает, расширяется. Всё логично. Научно объяснимо.

Шаги остановились.

Прямо у его лавки.

Андрей почувствовал, как кто-то смотрит на него.

Очень внимательно.

Очень близко.

Дыхания – не было, но было непоколебимое ощущение присутствия. Плотное. Тяжёлое. Точно невидимая глыба нависла над самым лицом.

– Носки воняют, – прошептал голос прямо над ухом.

Слово сопровождалось тёплым выдохом, который коснулся щеки.

Андрей взвыл.

Вскочил. Спальник безнадёжно запутался в ногах, он шлёпнулся на пол, больно ударился коленом. Схватил фонарик, включил. Луч забился, заметался по избе – по стенам, по углам, по потолку.

Никого.

Пусто.

Только его рюкзак. Стоит у стены. И из рюкзака торчали, как обличительный флаг, ... носки. Все носки. Которые он взял с собой. Аккуратно выложены гармошкой, один на другом. Как тщательная экспозиция в музее провального быта.

Андрей подошёл. Ноги ватные, дрожат. Посветил фонариком.

На полу, рядом с рюкзаком, мелом (откуда мел?! у него не было мела!) нацарапано:

«СТИРАЙ»

Буквы кривые, детские. Жирные линии, нажим сильный, злой.

Андрей сел обратно на лавку. Медленно. Осторожно. Как старик.

Достал телефон. 8% заряда. Набрал сообщение Кристине: «Приезжай срочно. Тут проблемы. Серьёзные».

Нажал «отправить».

Иконка крутилась. Крутилась. «Ошибка отправки. Нет сети».

Андрей положил телефон на лавку. Лёг. Закрыл глаза.

Не спал до рассвета.

Только слушал, как изба живёт. Дышит. Смеётся тихо где-то в углах.

Утро встретило его свинцовой тяжестью во всём теле. Кристина приехала около одиннадцати.

Андрей услышал мотор – не грубый рёв его Rover’а, а тонкий, высокий писк маленькой городской игрушки. Выглянул в окно. Белый Mini Cooper, до блеска чистый, кричаще неуместный на фоне разбитой деревенской грязи. Машина долго и аккуратно выбирала место, боясь запачкать колёса. Из неё выпрыгнула Кристина.

Двадцать восемь лет, стрижка пикси – выбритые виски, чёлка набок, выкрашена в пепельно-розовый, цвет дорогой пыли. Джинсы за тридцать тысяч (он знал, она хвасталась, когда покупала – «скинни от Diesel, последняя коллекция»). Футболка белая с надписью «Vibe» чёрными лаконичными буквами. Кроссовки белые, ослепительно новые, которые ещё не видели земли.

Она была полна того делового энтузиазма, что привозят с собой из Москвы, как сувенир.

– Андрюш! – Она широко помахала рукой, улыбка до ушей. Подбежала, обняла его холодной, душистой щекой. От неё пахло духами – дорогими, цветочными, чуть приторными. И крепким кофе с собой. – Ты как?! Выглядишь просто хреново, если честно. Не спал?

– Не очень, – пробормотал Андрей. Он чувствовал, как контрастно пахнет от него – потом, страхом, тлением нестиранных носков. Кристина лёгким движением наморщила нос, но благородно ничего не сказала.

– Ну ладно, на объекте бывает! – Она с деловым видом достала планшет из сумки – кожаной, модной, с брендовыми золотыми заклёпками. – Дизайн понравился?! Я тут ещё немного поменяла концепцию после нашего разговора, смотри!

Она начала оживлённо тыкать отработанным пальцем в экран. Ногти были накрашены нежно-персиковым, маникюр – свежий, безупречный.

– Видишь? – Она повернула планшет к нему. На экране – сияющая визуализация избы. Но не той, что стоит сейчас. А новой. Светлой. Стерильной. – Я добавила скандинавский минимализм с элементами ваби-саби! Это сейчас ТАК трендово! Все так делают! И вот тут, смотри, вот этот угол – биокамин, а вокруг можно расставить...

Она пошла к избе. Быстро. Уверенно. Глаза прикованы к планшету.

Не смотрела под ноги.

Её узкий кроссовок запнулся о порог.

Хрупкое тело, не ожидавшее предательства, сложилось пополам. Она полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть. Планшет вырвался из рук и, вращаясь, проехался по грубым доскам с ужасающим для техники грохотом. Остановился у самой печки.

– Ай, твою мать! – Кристина потёрла колено, морщась. Джинсы на коленке порвались – аккуратная дыра, из-под которой кожа ободрана, уже выступила кровь. – Что тут за идиотский порог?! Его же видно было!

Андрей помог ей встать. Она была невесомой, как пушинка, но вся дрожала от адреналина и обиды. Он подал руку, и она оперлась на неё, больше для моральной поддержки.

– Ты в порядке?

– Да вроде... – Она поморщилась, попрыгала на одной ноге, проверяя. – Странно. Я же точно смотрела под ноги. Я всегда смотрю.

Она подняла планшет, отряхнула. Экран целый, только мелкая пыль. Провела ладонью.

Из печки донеслось тихое, ехидное:

– Угу. Смотрела.

Кристина замерла.

Планшет замер в руках. Глаза расширились от недоумения, а не страха. Она медленно повернула голову – к печке, потом к Андрею.

– Андрей, – медленно, с расстановкой, сказала она, голос тихий, осторожный. – Тут кто-то есть?

– Нет, – быстро ответил Андрей. Слишком быстро. – Никого. Ветер. Акустика.

– Ветер, который говорит «угу»? – Кристина изящно подняла бровь. – Очень разговорчивый ветер. Прямо как мой бывший.

– Акустика, – повторил Андрей, но голос дрожал. – Старый дом. Дерево, знаешь ли...

Кристина посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Оценивающим. Взглядом специалиста, который видит брак.

– Андрей. – Она подошла ближе, заглянула в глаза. – Ты точно в порядке? Ты не просто бледный. Ты зелёный. Под глазами как будто синяки. И... – она снова сморщила нос, – пахнешь. Как... как городская помойка в августе. Ты носки стирал хотя бы в этом веке?

– Нет, но сейчас...

– Постирай. – Голос твёрдый, не терпящий возражений. – Пожалуйста. А то это уже невыносимо. Честно.

Она вздохнула и отошла, будто отстраняясь от проблемы, открыла планшет. Включила. Экран загорелся привычным светом.

– Так вот, смотри, а то забудем. – Она начала листать. – Тут у нас лофт-зона, открытая планировка, свет от окон, минимум мебели, а вот здесь...

Планшет завис.

Экран моргнул. Раз. Два.

Погас.

Включился.

И на нём появилась картинка.

Не дизайн-проект.

Не визуализация.

Детский рисунок. Кривой. Нарисованный пальцем – жирные линии, неровные, дрожащие.

Избушка. Простая. Брёвна, крыша, труба. Из трубы дым.

Печка. Большая. С глазами и довольной ухмылкой.

И рожица. Маленькая. С рожками. С улыбкой до ушей.

Под рожицей подпись кривыми, корявыми буквами:

«НЕ ТРОЖЬ»

Кристина уронила планшет.

Он упал на пол. Грохнулся. Экран треснул – тонкая паутинка поползла по диагонали.

– ЧТО ЗА... – Она не договорила. Голос сорвался в странный визг. – ЧТО ЗА ХРЕН ТУТ ПРОИСХОДИТ?!

– Это... – Андрей поднял планшет, беспомощно перезагрузил. Экран мигал, загружался. – Это хакеры. Wi-Fi тут небезопасный. Я же говорил, надо VPN ставить...

– КАКИЕ ХАКЕРЫ, АНДРЕЙ?! – Кристина начала лихорадочно собирать вещи. Сумку, ключи, телефон. Руки тряслись. – Хакеры рисуют в моём запароленном планшете детские каракули?! Хакеры говорят голосом из печки «угу»?! Ты меня окончательно за дуру держишь?!

– Кристина, подожди, я объясню...

– НЕТ! – Она развернулась к выходу. Лицо из белого стало алым. – Я не буду тут работать! Тут... тут что-то не то! Проклятие! Порча! Я не знаю что, но я уезжаю! Сейчас же!

– Кристина, пожалуйста, это можно обыграть в концепции...

– Я дизайнер, Андрей! – Она обернулась на пороге, лицо красное, глаза блестят – точно от злости и уже наполовину от страха. – Я делаю лофты! Красивые! Дорогие! Я не борюсь с нечистой силой! Для этого есть экзорцисты! Или кто там ещё! Батюшки! Я не подписывалась на это! Всё! Проект закрыт!

Она выбежала. Споткнулась ещё раз на крыльце, чуть не упала снова. Проклиная всё на свете, добежала до машины.

Мотор завёлся. Взвыл – тонко, истерично.

Mini Cooper сорвался с места так резко, что зарылся шинами в грунтовку. Грязь полетела густым фонтаном. Машина рванула по дороге, бешено качаясь на кочках.

Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.

Облако пыли повисло в воздухе. Медленно оседало на крапиву у забора. Машина исчезла за поворотом. Звук мотора затих, поглощённый лесом.

Тишина.

Только ветер шумел в поблёкшей траве. Куры доносились сдержанным квохтаньем. Где-то вдалеке всё так же лаяла та же собака.

Андрей медленно вернулся в избу.

Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сполз вниз, сел на пол. Тяжело. Устало.

Посмотрел на печку.

– Доволен? – спросил он тихо, без интонации.

– Ага, – откликнулся Шнырь. Голос довольный, сытый. – Она мне не нравилась. Тощая. Крикливая. И пахла химией. И вообще, зачем ваби-саби? Тут и так красиво.

Андрей закрыл лицо руками.

Локти на коленях. Пальцы в спутанные волосы. Сжал.

И впервые за много лет ему захотелось заплакать.

По-настоящему. Навзрыд. Как в детстве, когда больно, страшно и совершенно никто не поможет.

Но он не заплакал.

Потому что Андрей Соколов, бизнес-коуч, автор курса «Инвестируй в себя 2.0», четыре тысячи подписчиков в Telegram, не плачет.

Никогда.

Он просто сидит в старой избе, которая его ненавидит.

С домовым, который издевается над ним.

Без рабочих. Без дизайнера. Без плана.

И думает, что же, блядь, он здесь забыл.

Какого хрена он вообще сюда приехал.

На крыльце появился Тимофей Котофеич.

Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку, похожей на карту неведомых земель.

Он не шёл – он плыл. Медленно. Величественно. Хвост трубой. Сел на самый край крыльца. Посмотрел на Андрея сквозь мутное стекло окна.

Долго смотрел. Не мигая.

Потом умылся лапой. Тщательно. Старательно. Провёл ею по морде, по ушам, по усам, которые топорщились, как антенны.

Посмотрел на Андрея ещё раз.

И произнёс голосом Евгения Леонова, задумчиво, с лёгкой хрипотцой:

– Красота-то какая...

Помолчал.

Добавил с наслаждением:

– Лепота!

И захихикал.

Тихо. Довольно.

Как хихикают те, кто знает, что будет дальше.

И кому это очень, очень нравится.