332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алена Багрянова » Спаси меня, пока не поздно (СИ) » Текст книги (страница 1)
Спаси меня, пока не поздно (СИ)
  • Текст добавлен: 8 июня 2017, 10:30

Текст книги "Спаси меня, пока не поздно (СИ)"


Автор книги: Алена Багрянова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Спаси меня, пока не поздно

Акт 1. То, что дает смысл

Новый день светит в окно лучами утреннего солнца, но я не чувствую его так же как и раньше. Оно не греет мою бледную кожу. Когда-то мне казалось, что эта теплота способна добавить красок ко всему. Теперь же я не различаю цветов. Жизнь слилась в серость. Не различаю ни цвета дурацкого ковра на стене, не скажу, какие занавески на моих окнах. Просто занавески, бесполезное нечто, как и я сама. Вкус. Что это? Я тоже забыла, что значит это слово. Соленое? Сладкое? Горькое? Мне безразлично. Во рту сухо, вот что я могу сказать.

Не имеет значения, какой сейчас час, ведь весь мир опять скатился в странную картину, пролетающую за окнами моего поезда жизни. Иногда мне начинает казаться, что где-то скоро конечная станция. Особенно в эти моменты, когда внутренние предвестники будущего огня ноют где-то внутри тела. Грудную клетку словно стягивает что-то тугое, тяжело дышать, а сердце крепко хватает пятерня боли и отчаяния. Почему мои глаза смотрятся в отражении зеркала такими безжизненными в оплете темных кругов? Почему такие большие мешки под глазами? Куда идет мой разум?

Стискиваю голову меж худых и хрупких рук, пытаюсь унять шум в голове. Странно, зачем мне так делать, если я прекрасно знаю, что это мне не поможет?

Есть только одно средство.

– Нет, нет, нет, – шепчут в пустоту мои искусанные губы.

А все тело яростно вопит: «ДА!».

Черная футболка висит на мне мешком, как на какой-то вешалке. Когда я похудела?

– Последний раз и все, – убедительно тычу пальцем в свое отражение.

Странно, кажется, что те, другие глаза в зеркале лгут. Я давно поняла – оно сломалось. Я не могу быть такой…страшной. Или иначе…как я докатилась до этого?

Разум приходит не часто. И сейчас он просит покончить со всем. Взгляд сам собой падает в сторону захламленного столика. Мой резак, которым я когда-то точила карандаши так и манит.

– Последний раз, – киваю я себе, вконец убеждаясь.

Выхожу из своего однокомнатного убожества и ежусь от прохладного осеннего ветра. Несмотря на лучи горячего небесного шара, все вокруг такое угрюмое. Солнце не спасет эту землю от холода. Оно никогда и не светило, наверное.

Толстая латинка, что курит, облокотившись о зараженные коррозией перилла, смотрит на меня с отвращением. Кулак сам собой выставляет средний палец.

Нечего пялиться.

Соседи…чтоб их. Никогда не ладила со всеми соседями, что были в моей жизни.

– Эй, крошка, – толстый Чак отвратительно улыбается своими желтыми зубами, – поласкаешь моего угря за полтос?

Снова средний палец в ответ. Я нормальная гордая женщина, а не сраная наркоша.

Тут же противоречие, словно цунами, ухает меня по голове.

Кажется, скоро мне будет безразлично каким способом доставать деньги.

Я знаю эту дорогу. Могу проходить её в мыслях сотни тысяч раз. Наизусть знаю все дорожные знаки, светофоры, магазины и переходы. Я молюсь этому пути. Ведь только он ведет к смыслу.

В «Приюте Матушки» все те же лица. Они мне нравятся. Это и есть мой круг общения и чего-то нового мне не хочется. Меня всегда встречают, как родную. Это намного лучше родителей. Те давно плюнули на меня и перестали общаться. Им куда важнее, чтобы моя младшая сестричка окончила школу с медалью и ни в коем случае не пересекалась со мной хоть где-нибудь. Мои родственники меня ненавидят. А если так, клала я на них вот такенную кучу дерьма.

А эти люди, они меня любят и дают смысл.

Здесь, среди обшарпанных стен, граффити и мусора, нашли свое место: высокий парень по имени Шон, Трейси и Грейс – две красотки блондинки. Бобби, которому за сорок, но он рад помогать таким потерянным душам как мы, его жена Джудит. Гоп-стоп и Пудинг тоже здесь. Их имен я не знаю, но клички отличные. Пудинг это парень восемнадцати лет с розовыми, как клубничный пудинг волосами. Они такие мягкие. Гоп-стоп же чуть старше меня, такой же худой и его глаза завораживают всех своей голубизной.

Вот и вся моя новая семья. Не хватает только одного. Человека, что казался когда-то мне лучшим другом.

Подобие боли колет сердце. Скорее. Надо заглушить все в зародыше.

Бобби как всегда меня обнимает при встрече, расцеловывает в обе щеки и подставляет ладонь. Мои зеленые купюры с радостным шелестом уходят к нему в карман, а мужчина с широкой и дружелюбной улыбкой призывает занять свое любимое место.

– Бобби, – я почему-то счастлива, – скоро ты меня не увидишь.

Мужчина ничуть не удивлен и отходит куда-то. Можно было ожидать, это я говорю ему уже раз восьмой.

Рыжая бестия со старомодными голубыми тенями на веках, морковной помадой на губах, в леопардовой кофте спешит ко мне со всем необходимым.

– Это последний раз, – медленно проговариваю я, завороженно глядя, как металлическая ложка кипит содержимым над зажигалкой, и облизываю губы, – я завязываю. Это последний раз.

– Да детка, – Джудит улыбается мне, когда я затягиваю ремень на руке.

Моя кровь смешивается с героином в шприце. Это прекрасно. Наверное, будь у меня желание, я бы написала об этом поэму. Мгновение перед тем, как эта штука, способная вернуть тебе на кое-то время счастье вливается в вену можно считать самым сладким предвкушением, что я испытывала.

И вот он. Оргазм. Нет. Лучше в тысячу раз. Сердце на секунду замирает и мчится вперед со скоростью экспресса. С открытым от блаженства ртом я падаю спиной на ковер.

Мягкий. Чертовски мягкий. Облачко желтого цвета с запахом дешевого табака и духов. Я люблю его. Это моя вселенная. Все резко обретает смысл, окружение взрывается красками, а ты улыбаешься. К чему все запары о жизни, когда есть героин?

Но, стойте. Все вдруг глохнет. Я не слышу музыку, не слышу голоса моей семьи, и мне вдруг делается столь больно, сколь было хорошо до этого. Мое дыхание замедляется, все видится тускло и неинтересно. Что-то не так с этой дозой! Я не должна была так вмазаться.

Холодно. Страшно холодно. Боже, кто-нибудь спасите меня! Я здесь!

Мне хочется прокричать Бобби, что я тут, меня надо доставать, но тот жалостливо глядит на меня и тащит куда-то. Подождите! Сколько времени прошло? Почему на улице дождь?

Ничего не понимаю. Меня пихают в какую-то коробку или мне так кажется, а потом мир сотрясается под неровный шум двигателя. Двигателя? Сознание приходит на секунду, когда я вдруг понимаю, что пускаю слюни на сидение в такси.

Я попыталась что-то сказать водителю, но вышло какое-то странное мычание. А потом мир вновь заглох. Увяз в густой перине моего странного состояния.

Смерть ли?

Когда перед глазами посветлело настолько, что глазам стало больно, то я учуяла запах медикаментов. Люблю его. Мы в местах с таким запахом воровали разные штуки, наряду с рецептами и потом принимали: от морфина до фенобарбитала.

Перед тем, как я вновь возвращаюсь на этот свет, мое тело немеет настолько, что мне становится невыносимо больно. Выгибаюсь дугой, когда что-то жгучее быстро распространяется по венам. И вновь я слышу, вижу и не умираю. На меня накатывает саднящий горло кашель, жажда хоть какой-то жидкости душит, а в висках стучит так, словно я в каком-то клубе с громкой музыкой. Маниакально кручу головой, пытаясь понять, где же оказалась. Ну конечно, больница. Приемный покой. Грудь наголо, кушетка холодна, а лицо человека, спасшего мою жизнь, кажется смутно знакомым.

Я отказываюсь от госпитализации, впрочем, этого врачи и ожидали. Не говорю спасибо, просто потому, что не хочется. Это была моя остановка, а мне вдруг дали билет до следующей станции.

Мужчина, что вколол мне живительной хрени, странно смотрит на меня, пока медленно, покачиваясь, выхожу из приемного покоя. Он разочарованно качает головой, но ничего не говорит.

Врачи. Ненавижу их.

Акт 2. Тот, кому не безразлично

Вновь мой путь. Моя молитва и твердое намерение покончить с этой дрянью. Но предвестники боли, жаждущие заглушить её еще на подходе, снова сковали мое нутро своими ноющими цепями. Мне одиноко и больно. Каждый раз кажется, что так плохо мне еще никогда не было. Хотя, по сути, мне хреново всегда, кроме тех прекрасных моментов, когда игла несет счастье, а все видения прошлого и боль от накатывающих картинок улетучивается в царство Аида, ожидая, пока мой разум вновь начнет проясняться.

– Последний раз, – я говорю это себе твердо, плюя на то, как смотрят на меня прохожие.

Дверь продуктового магазина открывается как раз в тот момент, когда я собираюсь переходить улицу рядом с ним. Тот самый врач удивленно смотрит на меня, держа в руках пакет полный еды. Черт, как можно столько много жрать? Я опускаю голову и уверенно иду к пешеходному переходу, лишь бы этот идиот, что сунул мне «билетик» не узнал меня окончательно.

– Только не говори, что снова пошла туда, – бросает он мне в спину.

Люди начинают пялиться. Я злюсь. Меня ждет моя семья. Нет мне дела до этого идиота.

– Вмажешься сейчас – тебя уже будет не откачать, – от этих слов я встаю, как вкопанная.

Сволочь еще и прилюдно это говорит!

– Я вообще-то в магазин, умник, – раздраженно говорю я и гордо разворачиваю свою тощую фигуру. – Захотела апельсинового сока…да, сока.

Со стороны моя ложь кажется смешной, но мне без разницы, лишь бы отвязался.

– Вообще-то здесь продают хороший и недорогой сок, – говорит он серьезно.

– Да, скажи еще, что и тампоны тут хорошие есть.

– Вот уж в чем не разбираюсь, – он пожимает своими широкими плечами и нажимает на кнопку у пульта сигнализации.

– Я пошла.

Устремляюсь вернуться на путь своей молитвы всевышнему предвкушению и наслаждению. Дырявые кеды шлепают по асфальту, неся меня против ветра, словно это сандали Гермеса. Во рту пересыхает, а глаза вновь начинают слезиться. Надеюсь, он отвяжется. Знаю, что он смотрит на меня. Внимательно следит. Такому человеку как я, должно быть, плевать на подобное внимание. Пусть думает, что думает, он не вправе меня судить. Но…

Позорно залетаю в двери булочной напротив, где будь у меня сейчас не «серое» обоняние, я бы почуяла восхитительный аромат выпечки «Мадам Сью», как гласила обшарпанная вывеска.

Наблюдаю, как он загружает пакет на заднее сидение.

– Что-то подсказать? – тонкий голосок обращает на его обладательницу внимание, поворачиваюсь и поражаюсь, как не вяжется её голос с толстым, словно у кита, телом.

– Нет, – быстро говорю я, ожидая, пока чертов врач-из-приемной уедет на своем дурацком черном седане.

– Если не будете ничего покупать, то попрошу вас выйти, девушка.

Кит с волосами, больше похожими на овечью шерсть, с пренебрежением смотрит на меня из-за небольшой лавочки. Закатываю глаза.

Через две минуты я с булкой выхожу на улицу, а его физиономия уже на этой стороне дороги.

– С маком, кто бы сомневался, – его лицо столь серьезно, что я не могу определить сарказм ли это. – Поехали.

– Еще чего, – но меня не слушают и нагло хватают за запястье. – Эй, я сейчас закричу!

– Людям на тебя плевать, если ты не знала. Времена такие.

– Пошел в задницу!

Пытаюсь вырвать, крепко стиснутую в его хватке конечность, но тщетно. Такая щепка, как я, навряд ли сможет что-то противопоставить мужчине. Черт подери, неужели я зря тратила целый доллар, тридцать пять центов на это ненужную ни мне, ни моему организму булочку? Обидно, особенно тогда, когда стараешься не тратиться совсем, потому что тебе дорог каждый доллар, для того чтобы приобретать что-то, что может давать смысл твоей гадкой жизни. Честно, был бы у меня нож-я бы его ударила. Был бы пистолет – выстрелила, но я продолжаю позорно упираться и бить его по руке, ругаясь и крича.

– Слушай, если съездишь сейчас со мной кое-куда, то я без вопросов отвезу тебя к обожаемой семье! – не выдерживает он моих ударов дурацкой булкой по голове.

– Откуда ты…? – ему удалось меня удивить.

– Знаю, – пыхтит рассержено врач из приемного покоя. – Просто замолчи и иди со мной в машину. У меня нет привычки обманывать, Эйприл.

Надо же, запомнил мое имя.

Обида прожигает изнутри, когда сажусь в его машину с пониманием, что не скоро мне предстоит вмазаться. В последний раз, конечно. От желания чешутся руки, пухнет голова, заставляя думать только об одном, а тело ноет, прося новой дозы. От этого можно сойти с ума. Некоторые говорят, когда ломка наступает сильная, то тебе могут видеться галлюцинации. Интересно, они такие же серые, как и моя жизнь, или же обретают цвет? Мне не хочется узнавать, поэтому я нервно тереблю край моей футболки и с отвращением гляжу на несчастную булку в руке. Надо выкинуть эту дрянь.

– Что ты за хрен такой?

Он поворачивает ключ в зажигании, и мотор урчит под капотом.

– Я понял еще на прошлой неделе, что ты меня не узнала. Приводи в порядок свои мозги и, может, вспомнишь.

– Пошел ты. Чтобы ты знал, я не трахаюсь за деньги.

Лицо врача искривляется, словно я подсунула ему под нос что-то вонючее.

– Упаси меня Господь. Что за поверхностные мысли?

– Какого черта тебе от меня надо?

Мы трогаемся с места.

– Есть причины. Хочу показать тебе кое-что, – лицо его делается хмурым, словно я наступила на его больную мозоль. – Может поэтому мне не плевать. Я помню тебя еще маленькой девочкой, которая любила таскать в гостях печенье.

Я прищуриваюсь и по-новому смотрю на него. Точно, это лицо из моего детства, которое почти позабылось. Он изменился очень сильно. Будто совсем другой человек, а не то прыщавое недоразумение с тощими ручками и ножками.

Отворачиваюсь. Смотрю перед собой, а он молчит, хотя видит, что я узнала его. Не знаю, что чувствовать. С его младшим братом я была очень хорошо знакома. Мы дружили, пока не разошлись, выбрав в старших классах разные направления. Я ушла в гуманитарную группу, а его брат предпочел точные науки. Это было так давно, что эти воспоминания кажутся мне попросту сном.

– Давай скорее, – бурчу я. Кажется, он едет слишком медленно, а мне так хочется поскорее поспасть в приют моей души и, наконец, почувствовать что-то кроме боли и серого безразличия.

Ровно через пятнадцать минут, я чувствую. Не безразличие, не боль, а панику. Место, куда он меня везет, было под неофициальным запретом. Я боялась его и готова была вцепиться руками в руль, лишь бы свернуть с той дороги, ведущей к высоким кованым воротам.

Акт 3. Те, к кому мы спешим

Мне неприятно. По телу блуждает холодок и омерзение, вперемежку со страхом и ощущением безвыходности. Ненавижу это. Ненавижу кладбища. Белые мраморные плиты, состроенные в идеально ровные линии. Никакого отличия, кроме имен. Последний раз здесь я была еще маленькой. Родители водили меня в старую часть этого града мертвых. Тогда еще можно было купить себе место среди статуй, гробниц и, будто вечно-хмурой зелени, которая была на деревьях, вилась по искусным работам скульпторов и обволакивала последние пристанище каждого усопшего так, будто тому было не безразлично, где лежат его кости. Тогда я испытывала тоску, ноющую на сотни ладов внутри, и желание поскорее убраться из мрачного, даже в самую ясную погоду места. Сейчас же, в той новой части, где хоронят лишь пепел мертвецов, мне отвратительно. Явно показано, где мы все окажемся. В небольшой урне, где и кошка-то не поместится. Все мы станем прахом в коробке. Но не эта удручающая перспектива отталкивает меня и точно не она заставляет с силой игнорировать горький комок, который скоро сможет душить изнутри. Просто буквы сложенные в слова, цифры в дату, странно, что такой набор способен пробуждать умершие чувства. Я смотрю на имя и мне не по себе, и дико хочется уйти.

– Вы дружили, так? – голос доктора такой же серый, как мое недавнее состояние, взгляд тяжелый. – Думаю, ты должна знать, где он похоронен. Ты была здесь?

Я смотрю на имя и хватаю нижнюю губу зубами, чтобы только не чувствовать то, что заново рождается во мне.

«Брэдли Палмер. Будь вечно счастлив на небесах. Мама, папа, брат».

Шумно втягиваю носом воздух.

Брэдли был хорошим парнем. Отзывчивым и достаточно разумным для того, кто несколько лет сидел на героине. Прошел всего год с его кончины, а я помню каждую его ухмылку и то, как он мастерски вмазывался. Падал на ковер – облако счастливых грез – улыбался всем на свете и пел французский марш. Мы встретились, когда моя жизнь была разбита, а выход из всего, что окружало меня, виделся лишь удавкой на шее. Тогда он выслушал, все мои слезы и стенания. Обнимал и говорил, что знает способ как все это остановить, но такая хорошая девчонка, как я должна сама выбирать будущее. У меня его не было. И два дня спустя я первый раз вмазалась. Он мне помог. Все рассказал и показал. Брэдли стал спасителем моей никчемной жизни. Мы долго сновали вместе по улицам, веселились и вмазывались. Мы были друзьями и любили нашу новую семью. А потом, спустя два года, у него случился дикий передоз. Меня не было рядом – родители в последний раз пытались вразумить. Гады, хотели запереть меня в лечебнице. Тогда я потеряла единственного друга и долго ревела.

Как бы я не любила этого человека, все равно не пришла на его похороны, хотя знала, где и когда они будут. А после не бывала на его могиле. Я отчего-то боялась приходить. Наверное, вид его имени на надгробной плите мог бы окончательно развеять о нем память и чувство, что веселый парень с глазами цвета коньяка все еще где-то рядом.

– Мне жаль, – вторя его серому тону, говорю я.

Натан смотрит пристально, изучая мою реакцию. А за ним на чистой глади неба я вижу, как серые и неприятные тучи наплывают на нас, словно огромная мрачная волна. В лицо, резким порывом врезается пронзительно холодный ветер.

– Была моя смена. И я не смог ему помочь. Привезли очень поздно. Как бы мы не старались, пульс его падал. Брэдли так и не открыл глаза.

Сердце мое жалит острой иглой боли и вины. Кажется, что если бы я была там, то смогла бы чем-то ему помочь и заметить раньше остальных, но…я сглатываю горький ком и морщусь. Держусь и с силой заставляю взгляд отлипнуть от белой глади с прожилками, что складывались в буквы и слова. Отвечаю на его не высказанный вопрос тяжелым и темным взглядом. Это ни разу не хорошо, вот так поступать с человеком. Натан просто идиот, решивший, что вид могилы меня переубедит и поставит на путь истинный. Я потерянный человек. Гниющий заживо, саморазлагающийся в своей слабости и нежелании принимать серьезные решения. Я умру, а в этом мире так ничего и не переменится. Точка. Так будет с каждым.

– Всё? Посмотрели? – прищуриваюсь. – Вези меня, ты обещал.

– И ты ничего ему не скажешь? – он ни капли не удивлен. Натан засовывает руки в карманы, впрочем, не двигаясь с места.

– Смысл говорить с куском земли, под которым есть лишь пепел мертвеца?

– Помогает. Облегчает душу, – Натан пожимает плечами, так, словно я не знаю прописных истин.

– Ты врач, так? – он кивает. – Значит должен знать, что души нет. Мясо, потроха и энергия, что движет этим. А не эфемерная дрянь, которая потом типа отправляется в рай или ад.

Он долго на меня смотрит и спокойно идет, проходит мимо меня, и я прусь следом.

– Ты ничего не поняла, Эйприл. Давай называть душу – чувствами. Разговор с куском земли, как ты говоришь, – мужчина достает ключи из кармана, продолжая идти, – на самом деле может дать ощущение похожее на то, как будто ты избавился от тяжелой ноши. Временно, конечно, но все же. Ты разговариваешь больше не с мертвецом, а самим собой. Проясняет мысли.

– Вижу, у тебя богатый опыт, – безразлично кидаю я, в тот момент, когда мы подходим к машине.

Ответом мне служит молчание и легкие подталкивания ветра в спину. Сама природа ведет меня к семье. Что ж, пора, наконец-то, забыться. Компания этого человека мне осточертела.

Но вместо того, чтобы завести машину и тронуться с места, доктор о чем-то размышляет, с застывшей рукой у зажигания. Он так и не вставляет ключ. Смотрит перед собой, но так, словно ничего не замечает. Мне хочется его поторопить, но видение надгробной плиты Брэдли так и не выходит из головы, ярким призраком заставляя молчать.

– Брэд рассказывал о тебе. В те наши редкие встречи. Это он тебя подсадил.

Последняя фраза не вопрос, а утверждение.

Поджимаю губы. Не хочу ничего ему говорить. Кто он такой, чтобы ему вообще что-то рассказывать?

– Как давно ты…

– Поехали, – прерываю вопрос, который я даже слышать не хочу.

Все-таки он вставляет ключ и поворачивает его. Машина мерно заурчала.

– А какая причина? – ему просто интересно, впрочем, многие спрашивают.

Людям попросту хочется знать все грязные подробности твоей гребаной жизни. Им неинтересно, какая ты личность и что у тебя внутри. Гораздо проще покопаться в белье, вытащить на свет драные портки, позабавиться или ужаснуться как все плохо у других людей. Или, еще лучше, заявить: «А мои трусы еще рванее, но я же сажусь от этого на наркоту! Посмотрите на него, какой он слабак!».

Мерзость. Ненавижу людей.

Внутри что-то неприятно колет, и я пытаюсь сдержать все те нервные движения, что выдадут с потрохами.

– Причина? – в упор смотрю на него. – Её нет. Нахрен причину. Просто захотелось.

И он кивает. Ни черта не поверив.

Мы двинулись навстречу дому, где меня ждут. Тем, к кому я с радостью спешу.

*****

Впервые за долгое время поднимаюсь в Приют Матушки со странным надломом внутри. Мне больно и горько. Мои раны вновь задеты, коросты, которые только было появились, нагло отодраны и мне по-настоящему больно. Одиночество снедает меня. Но ведь я иду домой, так? Почему каждый шаг дается все труднее? Так, словно ноги мои кто-то держит. Вздыхаю, глубоко и тяжело. В груди рвет от сдерживаемых слез.

– Это революция! Господа! ДА! – громкие выкрики, катающегося от смеха на полу Гоп-стопа, заставляют меня вздрогнуть и пару раз моргнуть.

Сознание проясняется на какое-то время и мне вдруг страшно.

– Последний раз, – повторяю шепотом, словно мантру, эти слова, хотя вдруг понимаю, что не верю в них.

Что случилось? Не могли же недавние события и посещение могилы друга что-то разбудить во мне? Нет. Такие, как я так просто не уходят с той дороги, на которую вышли.

Пудинг удивленно ощупывает свое лицо, сидя, прислонившись к обшарпанной стене и размазывая своими пальцами недавно извергнутое содержимое желудка. Улыбается мне грязными зубами в остатках полупереваренной пищи. И мне впервые не удается сделать то же самое в ответ.

Как всегда приветливый Бобби и его жена учтиво предоставили мне все необходимое за мои деньги.

– Детка, тебе помочь? – спустя какое-то время спрашивает женщина с чересчур ярким макияжем.

А я сижу, тупо пялясь перед собой, замерев, перестав дышать.

Дождь барабанит в стекло, сквозь приоткрытое окно врывается мокрый, специфический запах дождя и уныния природы, который щекочет мои рецепторы. Рука не поднимается, шприц в пальцах просится и стонет по моей вене, счастливые убийцы, дарующие полет нетерпеливо ожидают своей минуты. Левая рука немеет все сильнее, перетянутая жгутом. А мне страшно. Глаза широко раскрываются и фокусируются на двух идиотах, что встретились мне первыми. Гоп-стоп и Пудинг.

– Эйприл?

– Дети, – сипло вырывается у меня в полушепоте. – Младенцы. Они чьи-то младенцы.

– Ты чего, солнышко?

Я с превеликой горечью кидаю шприц в противоположную стену, с ненавистью разматываю и отрывисто отшвыриваю жгут. Кричу во всю глотку, пожираемая непонятными мне чувствами. Это гнев, помешанный с сотней колющих сгустков беспомощности и безысходности.

Мы все младенцы этого мира, своих родителей, изначально чистые и невинные.

Отчего-то эти слова прожигают в голове ненавистью, ко всему происходящему.

– Что ты творишь, дура? – Джудит уже визжит. Я загубила отличную дозу, пока, вскочив с места и быстро добравшись до своего шприца, в припадке пыталась растоптать тот ногой.

Все видится мне будто со стороны. Почему меня сорвало? Я не могу найти ответа, и это бесит меня все сильнее, пока я, под крики постояльцев Приюта не выбегаю на улицу. Стремительно, словно за мной гонится чудовище. Прямо под ненавистный мне дождь. Шлепаю драными кедами по мокрому асфальту, разбрызгивая в стороны лужи и пугая редких прохожих с зонтами.

Я рыдаю в голос, кричу и толкаюсь. Безмерно, хочу выпрыгнуть из собственного тела. Оторваться от оболочки. Вместе с видением белой надгробной плиты Брэдли, вместе с мучающими меня вот уже несколько лет воспоминаниями. Уйти от той разрывающей боли, что так неожиданно вскрыла меня ножом.

Спотыкаюсь, падаю посреди тротуара, расставив руки в разные стороны и воплю. Меня накрывает отвращение к себе самой и миру вокруг.

В истерике не замечаю подбежавшего мужчину, осознаю его присутствие только тогда, когда руки пытаются меня поднять.

– Помоги мне, – слова сливаются в сплошные надрывные стенания. – Помоги!

Пальцы впиваются в куртку мужчины и сжимают её в кулаках.

Натан не говорит, что «все хорошо», не успокаивает, а просто дает держаться за него. И тащит в машину.

Акт 4. То, о чем мы жалеем

Меня все еще мелко трясет, а глаза горят недавними слезами. Предвестники боли, ноющие о новой дозе и мозг, желающий забыться, донимают меня мыслями о глупости, которую я умудрилась совершить. Секундная слабость, саднящая в сердце боль от увиденного вновь имени, вывели меня из себя, заставили вырваться из сильного оцепления зоны комфорта. Теперь же, когда шлюз чувств прикрылся и мир снова сер, я ненавижу себя за все это. Мне не нравиться сидеть закутанной в одно большое полотенце, раздражает мокрая одежда, липнущая к телу, а острые тычки ненависти, заставляют хотеть придушить Натана.

Какого черта он вообще там был? Зачем остался? Неужели ждал меня?

Как можно было так поступить с Джудит? Она, наверное, обижена за раздавленную моей пяткой дозу. Меня передергивает от этого воспоминания. А желанное было так близко.

И все же почему так произошло?

В поле зрения ткнулась зеленая чашка с будто мраморными разводами.

– Чай, крепкий и сладкий.

Я игнорирую его, не шевелюсь и старюсь вовсе не смотреть на кружку.

– Эйприл, это поможет, – доктор настаивает.

– Спасибо, но мне пора, – совсем тихо получается сказать.

Я встаю с табурета, ощущая холод в ступнях, горблюсь и быстро направляюсь к выходу, через его чистую, словно операционный зал гостиную. Правда. Здесь минимум мебели, все вылизано, ни одной крошки или кинутой вещи. Простой бежевый диван, два заурядных кресла, с напольным торшером между ними и стол с небольшим ковром под ним. Все такое…отвратительно бежевое. А в тех мрачных оттенках, что давят на мой мозг, вследствие неудавшейся дозы, заставляет испытывать тошноту.

Я шлепаю по его деревянному полу мокрыми носками и стараюсь уйти отсюда скорее. Чужие дома – мука для моего эгоизма. Только в один дом я готова возвращаться каждый день.

Такие же гулкие шаги я слышу за спиной. Брат моего друга безмолвно следует за мной. И я на долю секунды выдыхаю в облегчении, все же решил отпустить. Сейчас он просто закроет за мной дверь, и я буду молиться, чтобы наши пути больше никогда не пересекались.

Понимаю, что кипельно-белое полотенце все еще на мне и стягиваю его.

– Твое, – разворачиваюсь, протягиваю ему махровый островок теплоты.

Он тяжело на меня смотрит, и только теперь я вижу, что глаза его такого же цвета, как у Брэдли. Коньяк. Этот факт заставляет меня поджать губу. Я помню, как они умеют искриться весельем.

– Что? Я же сказала спасибо. Теперь мне нужно идти.

– Кто ждет тебя дома?

Отвожу взгляд, готовая уже пуститься от этого человека подальше. Его идиотские вопросы меня доканают в один момент.

– Тебе какая разница?

– Кто?

– Я пошла, – грубо кидаю ему и резко разворачиваюсь, уже не в первый раз за полчаса костеря себя за ту истерику.

Мое запястье хватают и сжимают до боли.

– Кто?

Возмущенно сдвигаю брови.

– Никто, – громко говорю ему в лицо. – Какого черта тебе надо?!

– А соседи?

– Что за идио…ай! Хватит! – мне уже не на шутку больно. Он держит меня так, словно хочет сломать руку.

– Повторяю, что с соседями?

Огрызки паники прямиком впиваются в меня и заставляют начать вырываться, используя весь тот вес, что у меня есть.

Мало.

– Отвянь, козел! Ай! Прекрати! – из глаз брызнули слезы. – Да срать мне на них, равно как и им на меня!

– Значит, никто не заметит?

Замираю и непонимающе пялюсь на него. Я едва набираю в грудь воздуха, чтобы задать простой и логичный вопрос, как Натан резко дергает меня на себя и крепко обхватывает, заключая в кольцо рук и не давая возможности пошевелиться. А затем тащит куда-то.

Недовольные и злобные бурчания вместе с попытками вырваться из цепких лап сбрендившего доктора быстро перерастают в крики и бесполезные истеричные дергания. Понятия не имею, что у него на уме, куда он меня ведет и что будет со мной дальше. Мокрая и грязная челка упавшая мне на глаза мешает видеть, и мир вокруг уже кажется какой-то черной клеткой. Ноги позорно скользят по полу, и никак не удается уцепиться хоть за что-то. Мужчина на удивление нем. Единственное, что я слышу это его немного сбивчивое дыхание над самым ухом.

– Уф, – сдавленно вырывается у него, когда я все-таки попадаю пяткой по лодыжке, и хватка немного ослабевает.

Обычно, я упускаю всяческие возможности, но не сейчас. Я вырываюсь и мчусь навстречу красивой дубовой двери с витражным стеклом, которое больше напоминает мне разбитые бутылки, нежели нечто декаротивно-прекрасное. Сердце рвется из груди, будто это не шанс к свободе, а лотерейный билет на миллион долларов.

– Эйприл! – грозно раздается позади.

Не успеваю убежать. Кончики пальцев только задевают металлическую ручку двери, как меня нагоняет спятивший Натан и вновь сжимает так, что воздух из легких просто выбивает.

– Пусти! Нет, не трогай меня, урод!

– Ты ведь опять туда пойдешь! – он так же кричит, утаскивая меня к лестнице на второй этаж.

Цепляюсь за перила лестницы, как кошка, взбирающаяся на дерево от собаки. И блажу не хуже.

– Пожалела уже, не так ли? – пыхтит он над ухом, хватая мои руки. – Думаешь, это было секундное помешательство? И теперь хочешь вмазаться, чтобы забыться?

– Ничего ты не знаешь, придурок! Тебе мозги обнесло. Пусти меня!

Наконец, он справляется со мной и тянет дальше вверх по светлым ступенькам.

– О, я знаю. Помню Брэдли.

– Пожалуйста, отпусти! Что ты хочешь со мной сделать?

– Ничего такого, о чем ты могла бы подумать.

Натан тянет меня дальше по коридору второго этажа. С такими же уродскими бежевыми стенами и светлым паркетом. Сил сопротивляться все меньше, но это не дает мне повода опускать руки. Мы подходим к двери и я, что есть сил, пихаю его спиной на дверь. Мы влетаем в небольшую комнату и валимся на пол. Руки его вновь разжимаются. Мне остается только подскочить и бежать. Опять не успеваю и проигрываю неравную схватку.

Меня грубо отталкивают вглубь комнаты, а затем дверь захлопывается прямо перед моим носом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю