Текст книги "Гении и злодейство. Новое мнение о нашей литературе"
Автор книги: Алексей Щербаков
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Лефовская теория выдвигала идеи «социального заказа» и «литературы факта». Которые, как уже говорилось, являлись, по сути, идеологическим обоснованием литературной халтуры на производственные темы. Маяковский этой самой халтурой баловался по самое не могу. Помните, я упоминал о прототипе Ляписа-Трубецкого? Это поэт Владимир Владимирович Маяковский. Свои вирши герой Ильфа и Петрова посвящает «Хине Члек». То есть Лиле Брик. В самом деле Маяковский написал бездну стихов, которые увидели свет в различных профсоюзных журналах.
Учись, товарищ,
классно
лыжами
катиться,
в военную
в опасность
уменье пригодится...
И таким вот макаром он мог писать практически на любую тему. Характерно, что, кроме академического собрания сочинений 1955 года, все эти многочисленные опусы никогда не переиздавались. Оно и понятно. Читать это невозможно. Между прочим, Маяковский, с пеной у рта отстаивая тезис о том, что именно такая поэзия необходима, в душе прекрасно знал ей цену – потому что никогда не читал эти бесконечные агитки на публичных выступлениях. Насколько они выполняли предназначенную им роль – пропагандировать то или иное начинание власти? А черт его знает. Для агиток слишком уж они авангардные. Любая реклама (а пропаганда и агитация – это тоже вид рекламы) эксплуатирует штампы сознания, а не создает новые формы. Возможно, Маяковский и в самом деле полагал – так и нужно. А может, просто поправлял таким образом свой бюджет. Хотя одно другому не мешает.
Конечно, были и другие стихи. Гораздо более сильные. Которые в любом случае, нравятся они или нет, остались памятником настроений той эпохи. Маяковского читали. И на выступления ходили. Хотя, возможно, ходили, как и в дореволюционные времена, – на скандал. Потому что было известно – если выступает Маяковский, скучно не будет в любом случае.
Так или иначе печатался поэт много и обширно. В том числе в «Известиях» и «Комсомольской правде». Особенно в последней газете, которая тогда была рупором самых крайних революционеров. Книги Маяковского обильно выходили в государственных издательствах. Вроде бы все обстояло хорошо.
Но была одна незадача, которая поэта сильно угнетала. В «Правде», главной советской газете, его публикации можно перечесть по пальцам (между прочим, «жертвы режима» Пастернак и Мандельштам публиковались там куда чаще).
Казалось, что тут такого? Ну не печатают, и ладно. Но это свидетельствовало, что стать для власти «своим в доску» Маяковскому так и не удавалось. Он был известным и преуспевающим литератором. Но – одним из многих. Как и ЛЕФ был только одной из многочисленных литературных группировок.
Тем более что на роль «единственно верного» направления претендовал и РАПП. «Пролетарских писателей» было много – и перли они боевым клином.
Между тем эпоха менялась. Революционный энтузиазм чем дальше, тем больше уходил в прошлое. Наступал период безвременья.
* * *
В родной группировке тоже все обстояло не лучшим образом. Она переименовалась из ЛЕФа в РЕФ (революционный фронт искусств), но лучше от этого не становилось. Журнал в конце концов умер от финансовой недостаточности. Потом, правда, возродился – но уже как «тонкий». То есть, по тогдашним понятиям, менее престижный.
Революционный авангард, замешанный на пафосе разрушения, выдыхался. Надо сказать, что в небольшом ЛЕФе-РЕФе существовали тем не менее свои внутренние «фракции». Одну из них, оппозиционную Маяковскому, возглавлял Сергей Третьяков, который довел идею «литературы факта» до полного абсурда. Что до поэзии – ее он отрицал в любом виде. В общем, «третьяковцы» потихоньку Маяковского из команды выперли. Будучи командным человеком, он, оказавшись в пустоте, подался к своим противникам – в РАПП, который к этому моменту набрал колоссальную силу. Эта «мафия», хоть и не являлась официально идеологической организацией партии, набрала такую мощь, что спорить с ней мало кто осмеливался. Обычная для двадцатых годов журнальная полемика перерастала в «игру в одни ворота». Проще говоря – в травлю рапповских противников. Подробнее об этом речь пойдет в главе о Михаиле Булгакове.
В РАПП Маяковского приняли. Но... там он оставался чужаком. Большинство старых друзей и товарищей по литературной борьбе от него отвернулись. Своим отчаянным стремлением слиться с властью Маяковский медленно, но верно загонял себя в угол.
Русская рулетка«9 апреля 1930 года.
Маяковский вышел на эстраду с температурой около 38.
И глотать было больно, и слезились воспаленные глаза, и сморкался он каждые пять минут в клетчатый носовой платок размером с добрую старинную салфетку.
В зале сидели студенты Института народного хозяйства имени Плеханова, что помещался на Стремянном.
Они не встретили Маяковского хлопками, как всегда встречали теноров и певиц из Большого театра.
Искоса из-под бровей взглянув на студентов своими тяжелыми воспаленными глазами, Маяковский сказал:
– У меня грипп, болит горло, трещит башка. Очень хотелось поваляться дома. Но потом я подумал: чего только не случается на свете с человеком. Иногда он даже умирает. А вдруг и я отправлюсь, как писал, в мир иной.
Пустота...
Летите,
в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной...
Эта мрачная шутка студентами не принялась.
Маяковский закинул голову:
– А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете: «При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал». И мне, товарищи, стало очень вас жаль...
Кто-то крикнул:
– Напрасно! Мы не собираемся охать.
Зал истово захохотал.
– Как вам не совестно, товарищи! – истерически пропищала чернявенькая девушка, что стояла у стены слева.
– Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать.
И объявил:
– «Во весь голос».
– Валяй!
– Тихо-о-о! – скомандовал Маяковский.
И стал хрипло читать:
– Уважаемые товарищи потомки!
Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне,
Наших дней изучая потемки, вы, возможно, спросите и обо мне...
– Правильно! В этом случае обязательно спросим! – кинул реплику другой голос, хилый, визгливый, но тоже мужской.
Маяковский славился остротой и находчивостью в полемике. Но тут, казалось, ему не захотелось быть находчивым и острым.
Еще больше нахмуря брови, он продолжал:
– Профессор, снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу о времени и о себе.
Я, ассенизатор и водовоз...
– Правильно! Ассенизатор!
Маяковский выпятил грудь, боево, по старой привычке, засунул руки в карманы, но читать стал суше, монотонней, быстрей.
В рядах переговаривались.
Кто-то похрапывал, притворяясь спящим.
А когда Маяковский произнес: «Умри, мой стих...» – толстощекий студент с бородкой нагло гаркнул:
– Уже подох! Подох!
Так прошел в Институте имени Плеханова последний литературный вечер Маяковского. На нем была моя сестра. Домой она вернулась растерянная, огорченная.
Еще драматичнее было после премьеры «Клопа» у Мейерхольда. Жидкие аплодисменты. Актеры разбежались по уборным, чтобы спрятаться от Маяковского. Шныряли взглядами те, кто попадался ему на глаза. Напряженные, кисло-сладкие улыбки. От них и со стороны тошнило.
Словом, раскрылась обычная картина неуспеха.
А у Маяковского дома уже был накрыт длинный стол «на сорок персон», как говорят лакеи.
Явилось же пять человек.
Среди них случайно оказалась актриса Художественного театра Ангелина Осиповна Степанова.
Ее увидал Маяковский в вестибюле и пригласил:
– Поедем ко мне выпить коньячку.
Отказаться было неловко.
За ужином он сидел во главе пустынного стола. Сидел и мрачно острил. Старался острить.
Непригодившиеся тридцать пять приборов были как покойники.
Встретив на другой день Николая Эрдмана, Ангелина Осиповна сказала ему:
– Это было очень страшно.
– Да. Вероятно. Не хотел бы я очутиться на вашем месте. И на его тоже. На его и подавно» (А. Мариенгоф).
К этому можно добавить и выставку «Маяковский, 20 лет работы». Приглашения на нее поэт разослал многим представителям советской элиты, в том числе и членам правительства. Никто не пришел. Кто ж его знает почему. Не пришли – и все тут. В общем, привыкший к успеху поэт вступил в «черную полосу». На самом-то деле ничего страшного в происходящем не было. У всех случаются временные неудачи. Но поэт плохо умел держать удар. Он очутился в пустоте – и перетерпеть это не сумел.
Добавились и личные проблемы. Поэт в это время сошелся с московской актрисой Вероникой Полонской и усиленно звал ее замуж. А та не слишком спешила, хорошо представляя тяжелый характер поэта. Именно после очередного объяснения, когда Вероника Полонская спускалась по лестнице от Маяковского, грохнул выстрел...
Понятное дело, существует версия, что Маяковского убили чекисты. Еще бы! У нас всех убивают. Только вот снова возникает вопрос: а кому это было нужно? И ответа на него нет. Да никому! К тому же ни в каких политических разборках между вождями он участия не принимал. К советской власти поэт был лоялен до самой последней степени. Да если б был нелоялен... Что он мог бы сделать? К тому же Маяковский в конце двадцатых – это не Владимир Высоцкий и не Джон Леннон. Популярность его была значительна, но ограничена в основном комсомольской средой. Так что никаких внятных объяснений мотивов, по которым чекисты решили бы его устранить, не видно. К тому же Маяковский и без того находился в тот момент в распластанном состоянии. Доходяг не убивают.
* * *
Есть, правда, одна странность в этой истории. Маяковский ушел из жизни 14 апреля, а предсмертная записка написана двумя днями раньше. Вот ее текст.
«Москва. 12 апреля. 1930 года.
Всем.
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.
Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.
Лиля, – люби меня.
Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.
Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо.
Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
Как говорят —
«инцидент исперчен».
Любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
и не к чему перечень взаимных болей,
бед
и обид.
Счастливо оставаться.
Владимир Маяковский».
Ну и еще несколько строчек – выпады против литературных противников и денежные расчеты. Странно все это как-то. И нелепо. Но только если не вспомнить кое-какие эпизоды из жизни поэта. Маяковский два раза уже пытался покончить с собой. В 1916 году и в начале двадцатых. Точнее, даже не совсем так. Обе попытки суицида представляли собой классическую игру в «русскую рулетку». Один патрон в барабан – и поехали! Оба раза обходилось. Вроде бы трудно соотнести это с тем, что поэт боялся боли и крови. Но такое случается. Боится-боится, а потом – раз! Сестра Лили Брик, Эльза Триоле, говорила: «Всю жизнь боялась, что Володя покончит с собой». Он и сам неоднократно возвращался к идее самоубийства – как в стихах, так и в разговорах. К примеру, утверждал, что к тридцати пяти годам покончит с собой. Потом решил пожить еще пяток лет...
Всем известны слова Чехова про ружье на стене. Идея самоубийства – из той же серии. Поэт слишком долго игрался с этой идеей. Скорее всего, в апреле тридцатого он снова холил и лелеял эту мысль. Как уже говорилось, в характере Маяковского было много от капризного ребенка. А ведь, как свидетельствует психиатрия, многие неудавшиеся самоубийцы рассказывают – они решились на этот шаг, руководствуясь детской мыслью: «Вот я умру, то-то вы поплачете». Может, так оно и было? Написал предсмертную записку, два дня лелеял подобные мысли... А вот после тяжелого разговора с любимой женщиной снова решил сыграть в любимую игру. Но только на этот раз получилось.
Этот выстрел поставил точку в целой литературной эпохе. Двадцатые годы, с их пестротой, кровавой романтикой, борьбой разных течений, закончились. Ушла в прошлое эпоха тех, кто попытался оседлать молнию – жить в ритме революции. Наступали иные времена.
* * *
Перед тем как приступить к рассказу о них, стоит, чтобы не возвращаться, рассказать о втором рождении Маяковского – в виде гранитного памятника.
После смерти поэта о нем на некоторое время постарались забыть. Борзописцы из РАППа продолжали набирать силу – и они сделали все, чтобы не осталось памяти ни о Есенине, ни о Маяковском. Мертвые титаны слишком уж выделялись на жалком фоне «пролетарских писателей». Неизвестно, как бы все сложилось, но в 1935 году Лиля Брик написала пространное письмо Сталину, в котором просила посодействовать с публикацией собрания сочинений Маяковского. Момент был выбран удачно. Незадолго до этого рапповцы наконец-то крепко получили по башке. А Сталин занимался целенаправленным созданием советской литературы. И вождь написал на полях письма знаменитую фразу: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи». И из поэта стали делать памятник. Но советскую власть и Сталина лично в этом винить не стоит. Потому что всегда находятся толпы желающих, которые, высунув язык, абсолютно добровольно бросаются выполнять руководящие указания, изо всех сил доводя их до абсурда. Впрочем, к этому я еще вернусь.
Часть вторая
ЖЕЛЕЗНОЕ ВРЕМЯ
Михаил Булгаков. Жизнь через призму романа
О времени и о себеИтак, наступила эпоха Сталина. Не сразу наступила, вождь очень долго и заковыристо шел к власти. Но имеет смысл сказать несколько слов об отношении Иосифа Виссарионовича к литературе. В перестроечные времена многие любили отмечать, что он был недоучившимся семинаристом. Хотя вообще-то когда выпускники элитных вузов попали в девяностых во власть, они провалили все, что могли. В чем числе и литературу. Но это ладно. Но личная библиотека Сталина насчитывает 15 тысяч томов. Причем на множестве книг имеются написанные сталинской рукой пометки. То есть он книги не просто читал, а внимательно изучал. Учитывая феноменальную память Сталина, можно составить мнение о его образованности. Кстати, знаменитую фразу «гений посредственности» придумал товарищ Троцкий, который тоже все проиграл, но зато, будучи чрезвычайно высокого о себе мнения, презирал чуть ли не всех. Понятно, в перестройку это очень грело душу тех, кто полагал, что только советская власть мешает им реализоваться, таким великим, которых давят «посредственности». Вот только где эти люди?
Что касается литературы, то в молодости Иосиф Джугашвили считался одним из лучших грузинских поэтов. Так что в литературе он разбирался. Другое дело, Сталин смотрел на литературу не с эстетской точки зрения, а точки зрения целесообразности. Так ведь политики – они всегда также...
Благодаря роману «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков стал чуть ли не символом писателя, страдающего от гонений власти. Как обычно бывает, на самом деле все было куда сложнее. Самое-то смешное, что все эти сложности Булгаков честно отобразил в том самом культовом романе. Все читали – и не видели. Именно потому, что произведение стало культовым – то есть все знали, под каким углом на него смотреть. В нем видели и апокрифическое Евангелие, и проповедь сатанизма, и бог знает что еще. А если посмотреть на роман проще – как размышление автора «о времени и о себе»? Точнее, о своем месте в этом времени?
Михаил Булгаков долгое время работал фельетонистом в газете «Гудок». Поэтому в романе очень заметна «журналистская закваска». По точности описаний Москва «Мастера и Маргариты» может сравниться разве что с Петербургом «Преступления и наказания» [26]26
Очень жалко, что в сериал Бортко это не попало. Там герои бегают по пустынным улицам вне времени и пространства.
[Закрыть]. Действие происходит во второй половине двадцатых годов. А не при диктатуре Сталина, как кажется многим. Диктатура Сталина началась лишь в 1938 году. Действуют там вполне реальные и узнаваемые современниками герои того времени. Так, на первых же страницах появляется поэт Иван Бездомный. Прототип узнается довольно легко. Это поэт Демьян Бедный, который в 1925 году напечатал в журнале «Безбожник» поэму «Новый Завет без обмана от евангелиста Демьяна», в которой Иисус выглядел как шарлатан, бездельник и вообще совершенно аморальный тип. Конечно, роман – не фельетон. Реальный Демьян Бедный был отнюдь не глуповатым малограмотным парнем. В 1925 году ему было сорок два года, он закончил еще при царе университет и уже двадцать лет крутился в литературных кругах. Другое дело, что стихи Бедный писал от имени такого вот «Ивана из рабоче-крестьян». А вот организация, в которой состоит Иван Бездомный, описана с фельетонной точностью. Массолит – это уже неоднократно упоминавшаяся РАПП, а здание, в котором располагался «Грибоедов», уже совсем в иные времена прославилось под именем ЦДЛ (Центральный дом литературов).
Театр Варьете на самом деле назывался «Аквариум», он располагался в саду недалеко от нынешней станции метро «Маяковская» [27]27
Забавно, что в заведении, отведенном Булгаковым под шоу команды Воланда, в 1913 году выступал со своим женским оркестром самый известный сатанист XX века Алистер Кроули, объявивший себя Зверем 666.Булгаков, правда, вряд ли об этом знал – концерты Кроули прошли совершенно незамеченными, да и Зверь был практически неизвестен в России ни до революции, ни после, а Булгаков тогда жил в Киеве. Но вот такое совпадение.
[Закрыть]. О «нехорошей квартире» я не говорю – об этом все знают. Заметим, кстати, что это определенная Москва – литературно-театральная. Булгаков описывает мир, в котором вращался. Точнее, ту его часть, где обитали его литературные недруги.
Конечно, отождествлять автора с Мастером не стоит. Но уж больно много сходства. Итак, неприятности Мастера начались после того, как он напечатал отрывок из своего романа. С Булгаковым случилось нечто подобное. Речь идет о романе «Белая гвардия». Точнее, все было так. Публикация романа в 1925 году в журнале «Родина» шла спокойно. В журнале вышли две первые части, но потом публикация прервалась ввиду безвременной смерти журнала, скончавшегося от финансового истощения. Обычное дело в двадцатых годах.
Суета началась со сценического варианта романа – пьесы «Дни Турбиных». Премьера состоялась в октябре 1926 года во МХАТе. Два красноармейца на премьере выражали свое возмущение происходящим – топали ногами и свистели, – и их вывели из зала. Что по тем временам было необычно (удаление из зала) – тогда считалось, что зрители имеют право не только поощрять актеров аплодисментами, но и выражать свое негативное отношение к происходящему. Но МХАТ претендовал на академичность.
Этот мелкий эпизод стал символическим. Обана! Наших выводят с «белогвардейской» пьесы! «Комсомольская правда» и «Рабочая Москва» опубликовали резко отрицательные рецензии, требуя запрещения «Дней Турбиных». Нет никаких данных, указывающих, что на это был дан сигнал сверху. Двадцатые годы – не период застоя. Тогда журналисты еще порой писали то, что думают. А упомянутые газеты были, так сказать, «ярко-красными». Недаром там широко и охотно печатали Маяковского и других лефов. Да и то сказать, Гражданская война закончилась не так уж давно. Раны не затянулись. Так что резкая реакция на пьесу, в которой вчерашние враги выглядели не монстрами, а нормальными людьми, была понятна.
За Булгакова вступился Луначарский. И может быть, все бы и кончилось, но в игру включилась тяжелая артиллерия – РАПП. Связей во властных кругах у «пролетарских писателей» было полно. Напомню, что идейный лидер РАППа (критик Латунский в романе) был шурином Ягоды. Неудивительно, к критической кампании подключились большие люди. К примеру, за запрещение пьесы выступил заведующий отделом агитации и пропаганды Московского комитета партии Н. Мандельштам. Он заявил, что во МХАТе гнездится контрреволюция, и обвинил Луначарского в том, что тот ее поддерживает, пропустив пьесу для постановки. Кстати, заметим, Луначарский-то сидел повыше. Это о нравах того времени.
М. Булгаков
Тем не менее пьесу не запретили. Правда, подкорректировали на уровне режиссуры. Так, в первоначальном варианте офицеры пели «Боже, царя храни» с воодушевлением, а в последующих спектаклях – нестройным пьяным хором. Но все-таки «Дни Турбиных» продолжали преспокойно идти во МХАТе. С 1926 по 1941 год прошло 987 спектаклей.
Однако у Булгакова дела пошли далеко не блестяще. РАПП отличался тем, что если уж взялся за человека, то с него не слезал. Следующие пьесы либо запрещались, либо отвергались. Либо их просили переделать «с учетом критических замечаний» – на что уже не шел сам автор. Это не была организованная кампания травли. Просто Булгаков стал автором, с которыми издатели и театральные администраторы предпочитали не иметь дела. Так оно спокойнее будет.
Тут я немного отвлекусь. Нежелание «поднимать волну» свойственно не только издателям советской эпохи. Возьмем демократические США. Известно множество случаев, когда американские авторы пытались задевать тамошних «священных коров» – например, феминизм. В ответ поднимался такой шум, что больше на родине книг издавать им не удавалось. Никто из издателей не хотел связываться. Или вспомним российскую историю с резким социальным клипом Олега Газманова. Телеканалы сочли за лучшее его не показывать. Никто их сверху не принуждал. Но так спокойнее.
* * *
Так или иначе, но Булгаков оказался вне игры. Прибавьте сюда продолжающиеся «теплые» слова в газетах. Писатель попал в своеобразный рапповский список «мальчиков для битья». То есть когда автору статьи было больше нечего сказать, он прибавлял: а еще, мол, есть у нас такой гад и контрреволюционер Михаил Булгаков. Кстати, лефы занимались тем же самым, и в этом по мере сил участвовал Маяковский. Это я упомянул к тому, что часто жизнеописания выдающихся писателей строятся по схеме – гений противостоит бездарностям. Но на самом деле порой и талантливые люди ведут между собой отчаянную борьбу. Это потом их книги становятся рядом на полках.
Надо сказать, что рапповские борзописцы навалились на писателя не просто так. Вспомним сюжет причины скандала – «Дни Турбиных». В ней, по большому счету, не идет речь о противостоянии красных и белых. Действие разворачивается в Киеве в конце 1918 года. В начале пьесы герои сражаются за немецкого ставленника, гетмана Скоропадского, против Петлюры – то есть тогдашнего «самостийника». То есть искренние патриоты России попросту заблудились в дебрях Гражданской войны. И выбор героев пьесы в пользу красных обусловлен не тем, что они прониклись революционными идеями. Но так уж случилось – именно большевики восстанавливают развалившуюся страну. В реальной Гражданской войне именно такими соображениями руководствовались многие офицеры, становившиеся под красные знамена. Сегодня как-то не любят вспоминать, что половина царских офицеров пошли на службу к большевикам. В том числе почти вся интеллектуальная элита армии – работники Генерального штаба. А вот у белых всегда было плохо с опытными старшими командирами и со штабистами.
При чем тут Булгаков и РАПП? А при том, что Булгаков демонстрировал несколько иной взгляд на революцию. Который очень не нравился тем, кто делал себе карьеру на «классовой принадлежности». Хотя, замечу, из Ильи Авербаха такой же пролетарий, как из меня балерина. В этом-то и причина столь отчаянного лая.
* * *
Надо сказать, что Булгаков был человеком мнительным и ранимым – а потому такое положение он воспринимал очень болезненно. Опасался, что вслед за статьями начнутся более серьезные дела. Это отражено в романе. В произведении присутствует и обыск с арестом. Обыск у писателя и в самом деле был. Но до премьеры «Дней Турбиных» – в мае 1926 года. Точных данных о том, с чем он был связан, нет. Скорее всего, с тем, что Булгаков много печатался за границей. Хотя сам признает, что вокруг эмигрантского журнала «Накануне», где публиковали его произведения, «группируется откровенная сволочь». Вся история русской эмиграции того времени – это история возни многочисленных разведок, каждая из которых пыталась использовать эмигрантов в своих целях. Вляпаться во что-нибудь в такой каше было проще простого. А уж попасть под подозрение – еще проще. Кто-то стукнул, вот к писателю и пришли.
Булгаков отделался сравнительно легко. У него произвели обыск, в ходе которого изъяли дневник. Потом два раза таскали к следователю. Вот, собственно, и все. Для меня, у которого более 70 приводов в милицию и которому два раза «шили дело», это выглядит смешно. Но люди бывают разные.
Дневник, правда, вернули только через три года. Но несмотря на то что Булгаков в нем, мягко говоря, без особой симпатии отзывался о существующей власти, органы больше его не беспокоили. Однако в конце двадцатых он явно опасался, что побеспокоят. Всерьез опасался – настолько, что оказался на некоторое время в психиатрической клинике. Той самой, описанной в романе, – это была больница, возведенная по последнему слову тогдашней медицины. Так что, повествуя, как у Мастера сдали нервы, Булгаков знал, о чем писал. В романе Мастер сжег свой роман, на самом деле Булгаков сжег свой дневник, который ему таки вернули работники органов. Что с рациональной точки зрения бессмысленно. Если уж вернули – значит, ничего интересного не нашли.
