Текст книги "Только хорошие умирают молодыми"

Автор книги: Алексей Гридин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Сказать Флейтисту, что он может не бояться, и хладнокровно его убить – что может быть легче? Одно нажатие на курок – и все закончится.

Однажды он уже был у тебя в руках, и ты не смог его убить, шепнула память. Ты не сможешь, дорогой мой. Поздно. Вы уже повязаны. Он для тебя давно уже не просто омерзительная тварь, а ты, к счастью, далеко не бесчувственная боевая машина. Тебе трудно быть подлым по отношению к тому, с кем вы смогли однажды найти общий язык. Вы уже сказали «А», так что теперь волей-неволей придется сказать «Б», и молись, снайпер, чтобы тебе не пришлось перебрать весь алфавит, вплоть до «Я». А разговоры о том, что никто никому ничего больше не должен, – всего лишь разговоры.

Олег вздохнул, опустил автомат и громко сказал, сам себя не слыша:

– Входи. Я не буду стрелять.

Говорящая крыса медленно вошла в комнату. На ее морде ясно читалось напряжение, словно она готова была в ответ на любое движение стоявшего перед ней человека шмыгнуть обратно в коридор, оттуда – в прихожую, а потом мчаться очертя голову вниз по лестнице, в панике перескакивая через ступеньки.

– Это судьба, наверное, – прочитал Музыкант по крысиным губам и кивнул в ответ, соглашаясь: да, судьба.

– Почему ты не убежал? – спросил снайпер.

– Не знаю… не уверен, что то, что я сейчас скажу, будет правильным ответом. Я просто испугался настолько, что не смог бежать. Представил, как выскакиваю в дверь, бегу вниз по ступенькам – а ты догоняешь меня и стреляешь в спину.

Крысу передернуло, задрожали тонкие усы. Олег неопределенно хмыкнул.

– Ну ладно, – буркнул он. – Вот, ты живой, я тебя не убил. Что собираешься делать дальше?

– Я подойду к окну и помашу нашим, – сказал Флейтист, держа руку с флейтой на отлете, как бы показывая Олегу, что не собирается ею пользоваться. – Надо им дать условный знак, что здесь сильное сопротивление. Ты не против? Я не обману, ты же знаешь.

Музыкант пожат плечами и отошел в сторону, пропуская зверюгу мимо себя. При этом он повернулся, не выпуская Флейтиста из поля зрения, и встал спиной к двери. Крыс осторожно выставил лапы над подоконником и несколько раз просемафорил, явно используя что-то вроде языка морских сигнальщиков. Выполнив эту операцию, он обернулся к снайперу:

– Вот и все. Можно немного поговорить, если ты не против. Все равно эта глупая заварушка скоро закончится.

– Ты уверен? – спросил Музыкант. – Что, не получилось с твоей помощью прорваться? Дело было на мази, да я так некстати подвернулся?

– Что-то в этом роде, – неохотно признался его собеседник. – Везение опять на вашей стороне. Не сними ты свой слуховой аппарат, я бы и тебя музыкой зацепил, как пулеметчика внизу. Но тебе подфартило, человек, и это уже не первый раз. Как это у тебя получается?

– Сам не знаю, – ответил Олег.

Этот разговор, едва начавшись, ему уже не нравился. Они говорили ни о чем, словно по долгу службы. Как будто человек и крыса обязаны были обменяться не имевшими значения фразами, прежде чем сказать друг другу что-то по-настоящему важное. Если вообще есть на свете что-нибудь, что важно для них обоих.

– Тебе, наверное, неудобно по губам читать? – вдруг сообразил Флейтист. – Конечно, у меня же мимика не человеческая. Я могу убрать флейту. Надень свой аппарат.

Крыс, не сводя глаз с Олега, медленно положил флейту на подоконник и сделал шаг в сторону.

– Ну? – спросил он. – Ты мне веришь?

– Пожалуй, да, – медленно сказал снайпер и отложил автомат. – Ты ведь меня чувствуешь, я правильно угадал? Как у тебя это выходит?

Он вытащил из кармана слуховой аппарат, зацепил дужку за ухо.

– Как выходит? – переспросил крыс. – Да не знаю. Само собой получается. Меня словно предупреждает что-то. Ты ведь меня тоже как-то чуешь на расстоянии, так ведь? Это тебя не удивляет?

– Удивляет, – признался Олег. – Честно говоря, еще при нашей первой встрече у моста я бы тебя застрелил, если бы тебя твое «что-то» не предупредило. И не мучился бы я теперь вопросом, откуда ты взялся и нет ли чего плохого в том, что я болтаю с тобой, пока снаружи…

Он осекся. Уловил какое-то смутное отражение в зрачке стоявшей напротив крысы. Реакция у Музыканта всегда была отменной. Флейтист только-только начал вскидывать лапы к лицу, как будто надеялся остановить пулю или вовсе схватить ее на лету, а снайпер уже поворачивался, думая лишь об одном – только бы успеть, только бы не опоздать…

…Стоявший в дверном проеме Стасик, глядя на Флейтиста совершенно ошалелыми глазами, как-то очень неторопливо поднимал невесть откуда взявшийся пистолет, и Олег понял, что ему удается пока что двигаться очень, очень быстро, и если у него выйдет еще быстрее…

Музыкант все-таки успел. Носок ботинка хлестнул парня по запястью. Стасик взвыл от боли. Тяжелый пистолет улетел в сторону, с тупым стуком врезавшись в стену.

– Ты чего, Музыкант?! – обиженно выкрикнул Стасик, отскакивая назад и вставая в стойку. – Там же крыса!

Он подозрительно смотрел за плечо снайпера – туда, где осторожно опускала от лица лапы серая тварь. Враг, которого кумир парня, легендарный глухой снайпер по прозвищу Музыкант обязан был убить на месте, но почему-то оставил в живых. Вестовой не понимал, что происходит. В его голове не укладывалось, почему Олег не позволил ему нажать на курок. Что он сделал не так?

Олег не успел ничего ответить. Вместо него заговорила крыса:

– Ты опять спас мне жизнь, – сказала она, обращаясь к Музыканту. – Кажется, это входит в привычку.

– Эй, – предостерег Флейтиста Олег, – может, не стоит при нем говорить?

Он указал кивком на все еще поднявшего к подбородку сжатые кулаки Стасика. Вестовой, наконец поняв, что прямо сейчас драки не будет, встал нормально.

– Музыкант, – тихо сказал он, – что здесь происходит все-таки? Она что, правда разговаривает?

– К сожалению, да, – подтвердил Олег. – И очень плохо, что ты теперь тоже это знаешь.

К Флейтисту уже вернулось деловое настроение.

– Хочешь, – спокойно предложил он, – я сыграю на флейте, и он умрет?

– Не смей! – тотчас же заорал снайпер. – Только лапу к своей дудке протяни, и я тебя на месте задушу.

– Раньше не мог, – философски отозвался крыс, – и, боюсь, теперь тоже не сможешь. Но я понял твою позицию. А если я просто сыграю и заставлю его все забыть?

– Музыкант, он о чем? – с подозрением спросил Стасик.

– Тебе этого лучше не знать. Как-нибудь потом расскажу, – пообещал Олег и добавил, уже обращаясь к Флейтисту: – Не надо. Я тебе говорю, не тяни лапы за дудкой. Не нужно. С парнем я сам разберусь. С тобой-то что делать?

– Если бы я сам знал, что со мной делать, – вздохнул крыс. – Насколько я понимаю, сегодняшнее наступление выдохлось. Ты же не против, чтобы я вернулся к своим? Ну, раз уж ты меня сразу не убил?

– Нет, не против. Зачем вы сюда полезли-то?

– С моей точки зрения – без всякого особого смысла. Кому-то из наших главных втемяшилось в голову испытать новую тактику. Похоже, неудачно. Самое противное во всем этом то, что наши вожаки сами не знают, что они будут делать даже в том случае, если тактика окажется успешной. У них мысли не идут дальше того, чтобы захватить побольше жратвы, съесть ее и опять пойти воевать. За оставшуюся жратву. Гении… Меня тошнит от этой войны. Они даже воевать нормально не научились, но ничего больше вообще делать не умеют. Противно… Ну, я пошел?

Он вопросительно посмотрел на стоявшего в дверном проеме Олега, затем перевел взгляд на Стасика, который, перехватив ладонью ушибленное запястье, во все глаза глядел на невиданное диво – говорящую крысу.

– Иди уж, – махнул рукой снайпер и посторонился. – Вообще-то я с тобой, наверное, поболтал бы. Но понимаю, что твои будут очень сильно любопытствовать, куда ты запропал и как вернулся, если все прочие погибли.

Музыкант вдруг вспомнил, с каким подозрением смотрел на него Доцент, когда он сам возвратился из «серой зоны», после того как все его уже похоронили. Ну, разве что кроме Иришки, Кравченко да самого Доцента.

– Мы ведь можем и в другой раз поговорить. – Флейтист подошел к Олегу практически вплотную, и тот вдруг понял, что от непривычного звериного запаха, который распространяла вокруг себя говорящая тварь, его уже не мутит.

– Когда? – слабо усмехнулся снайпер. – Если в следующий раз в бою схлестнемся? Смотрю, у нас с тобой это стало случаться слишком часто. Теории вероятности от нас двоих скоро станет дурно.

– Да все проще, – спокойно ответил крыс – так, словно у него все уже было просчитано и был наготове продуманный план. – Если, по-твоему, нам и на самом деле есть что сказать друг другу, – найди время и приходи. Есть одно место – я сейчас объясню, как туда добраться. Это в порубежье, но там недалеко до моего жилища. Может, у нас действительно найдутся общие темы для разговора.

– Ну объясняй, только быстрее: твое же время тратим. А ты, Стасик, – Олег перевел взгляд на вестового, – лучше забудь о том, что видел и слышал. В курсе такой поговорки: меньше знаешь – крепче спишь?

Глава 8
ВОДКА НЕ ЛЕЧИТ

Олег медленно брел по улице. Он не знал точно, куда идет. Сидел в квартире, ждал, пока вернется с дежурства в госпитале любимая женщина, листал какую-то случайно выдернутую с полки книжку. Взгляд скользил по страницам, но буквы не складывались в слова, и Музыкант не мог понять, про что он читает последние полчаса-час. Из динамиков глухо бухали барабаны, и резали ухо гитарные визги, но и музыка не могла его успокоить. Он даже не обращал внимания на то, что именно играет, какая группа поет сейчас и какая пела песню, звучавшую пятью минутами раньше. То, что произошло во время боя на атакованном крысами посту, откровенно ни в какие ворота не лезло. Поэтому он накинул куртку, обулся, открыл дверь, спустился по лестнице, постоял на крыльце, а потом ноги сами куда-то понесли глухого снайпера.

Наверное, с ним на самом деле что-то не так. Почему он не застрелил эту гадскую тварь? Понятно, по какой причине Музыкант не расправился с крысой, когда впервые встретил ее октябрьской ночью у клумбы с астрами. Беспомощная, раненая, умолявшая о пощаде… Такую крысу сложно было считать врагом. Но ведь существо, именовавшее себя Флейтистом, само признало, что после того, как оно помогло Олегу, между ними не может быть больше ничего. Они по разные стороны баррикады. Так что же не дало снайперу нажать на курок? Неужели он на самом деле уже не воспринимает крысу с флейтой как врага лишь потому, что они говорят на одном языке? И почему, если дело только в том, что он не хотел убивать Флейтиста сам, снайпер не позволил это сделать Стасику?

Может быть, прав Вась-Палыч? Или Доцент, который общается с Олегом, но лишь тогда, когда это нужно ему, как будто все остальное время снайпера просто не существует? Может быть, истина на стороне Паршина и тех оставшихся неизвестными людей, чей разговор Олег случайно подслушал в Штабе? Неужели он и на самом деле не настоящий человек, а нечто чуждое, стоящее в стороне, способное на поступки, которых не мог бы совершить другой представитель хомо сапиенс, типичный образчик своего вида?

А как же тогда Иришка? Кравченко? Стасик с его рассказами о молодежи, считающей Олега провозвестником новых времен, предтечей изменившегося, приспособившегося к посткатастрофной жизни человечества? Даже Денис – он ведь тоже хочет быть на одной стороне с Музыкантом?

Да, я хочу быть сам по себе, чуть не закричал Олег. Его остановило лишь то, что на улице он был не один. Мне нужно только, чтобы мне позволили оставаться самим собой! Я никому не сделаю ничего плохого… Тут же внутренний голос возразил: а ты уверен? Ты несколько раз отпустил врага. Причем не просто врага, а опасного, непонятного противника, который владеет очень странными способностями. Теперь он сможет убивать еще и еще, отправлять на тот свет хороших людей, которые смогли пережить Катастрофу, нашли в себе силы выжить в войне банд и наверняка до последнего надеялись, что уж завтра-то точно все будет в порядке.

Снайпер горько усмехнулся. Он ведь тоже ненавидел крыс. Убил их столько, сколько некоторым не могло присниться даже в самом безумном кошмаре. Думал, что так будет всегда. А вот гляди ж ты – оказалось, не все так просто.

Музыкант остановился и посмотрел вокруг. Здесь, в центре «нашего города», случайный человек, который ничего не знал о Катастрофе и о бесконечной войне с крысами, мог бы подумать, что ничего не изменилось. Ну, людей на улице не так уж много – так это потому что середина рабочего дня. Вторник. Точно, вспомнил с трудом Олег, раньше ведь неделя для большинства делилась на будни и выходные. Странно… Неделя – она ведь потому и неделя, что не делится. Вот Катастрофа и вернула все на свои места. Теперь люди отдыхают и работают тогда, когда им Штаб говорит. Только Олег – редкое исключение. Белая ворона.

И, пользуясь своей исключительностью, позволяет себе заводить друзей среди природных врагов.

Через перекресток неторопливо ползла колонна грузовиков. Редкое, кстати, по нынешним временам зрелище. Натужно взревывали двигатели, из выхлопных труб клочьями валил полупрозрачный сизый дым. Наверное, на штабные склады везли что-то чрезвычайно важное, подумал снайпер, провожая колонну рассеянным взглядом.

А кто виноват в том, что он опять не такой, как все? Хотелось бы найти виновного, схватить его за грудки, подтащить к себе и плюнуть в побелевшее от страха лицо. А потом от души вмазать по этому же лицу кулаком, да так, чтобы до крови, и лучше не один раз. Но что поделать, если тот, кто мешает жить, кто ничего не понимает, кто виноват во всем, – это ты сам? Разбив зеркало, ты, конечно, добьешься того, что потечет кровь. И может быть, тебе даже станет легче.

А может, и нет.

Говорят, умный человек – это тот, кто всегда сомневается в собственной правоте. Ну, с сомнениями у нас все в порядке, криво усмехнулся Олег, и эту усмешку заметила шедшая навстречу женщина. Наверное, что-то в лице Музыканта, замершего посреди улицы, ей не понравилось, и она предпочла свернуть и обойти его.

Интересно, она его знает? Женщина отшатнулась сейчас просто от незнакомца, лицо которого ей не понравилось, или от Музыканта – парня со странностями, от которого не знаешь чего ожидать?

А я говорю, что только хорошие умирают молодыми, вспомнил Олег. До Катастрофы меня бы называли молодым человеком. Глядишь, учился бы в институте. На какого-нибудь менеджера. Менеджерам-то глухота не помеха. Окончил бы институт, папа пристроил бы в престижную фирму, сидел бы в офисе, носил корпоративный костюм, а не обтрепавшиеся джинсы и кожаную куртку. И никаких длинных волос – это не по-менеджерски. Ну а теперь, в изменившемся мире, молодые – это те, кто еще не научился выживать, кто не умеет метко стрелять или быстро бегать. Так что, по меркам нового мира, я не так уж молод. Ну и, судя по тому, что до сих пор не умер, отнюдь не хорош.

И не с кем поговорить. Вообще не с кем. После Катастрофы выжило не так уж мало народу, не меньше ста тысяч в городе осталось, а то и больше – Штаб, наверное, даже точные цифры знает. Но нет никого, кому можно сказать хотя бы слово. Или не поверят, или посчитают предателем, или скажут, что сам виноват, или вовсе пошлют куда подальше: ну что ты, Музыкант, лезешь к нам со своими переживаниями? Ты же весь из себя особенный, дружище, вот и вали отсюда, с зеркалом поговори, да не забудь ему врезать от души. Или заведи себе кошку – она все терпеливо выслушает, пожалеет, помурлычет утешающее и даст себя погладить.

Иришка поняла бы. Сохранила бы тайну, никому ничего не сказала бы. Но именно ее Олегу так не хочется приобщать к своим секретам. Если все откроется – пусть это будет только на его совести. Незачем тащить за собой других. Впрочем, есть еще Стасик. Теперь он в курсе, какой скелет скрывается у снайпера в шкафу. Серый такой скелет, с хвостом и усами, с флейтой в костлявых пальцах. Плохо, ой, как плохо, что он теперь тоже знает, что Музыкант на короткой ноге с тварями. Конечно, парень смотрит на Олега как на неведомое божество, но стоит снайперу оступиться, повести себя не так, как ожидает штабной вестовой, – и как бы тот не разочаровался, не принял Музыканта за демона, только рядящегося в божественные одежды. Что он тогда сделает? Никто не ответит на этот вопрос, и Олег не ответит. Кравченко тоже мог бы выслушать снайпера, но Данил Сергеевич слишком жесткий мужик, – как он поступит, услышав исповедь Олега, тоже предсказать сложно.

Доцент?

Нет, исключено.

Неужели на самом деле остается только зеркало?

А чего ты хотел? – шепнул злорадно внутренний голос. Мечтал быть непохожим на других, молил ночью неизвестно кого, уткнувшись лицом в горячую смятую подушку, оставить тебя в покое, позволить жить самому по себе – вот, получил. Но, как бы банально это ни звучало, надо расплачиваться. Вот и цена. И не самая высокая, кстати. Скажи спасибо, что пока расплачиваешься собой, а не другими.

Сейчас бы выпить, с кристальной ясностью понял Музыкант. Надраться до свинячьего визгу, упасть побагровевшей мордой в салат да так и уснуть. Предварительно можно поругаться с кем-нибудь, рассадить кулак об услужливо подставленные зубы такого же желающего развлечений, как ты, самому схлопотать пару раз по ряхе, чтобы явиться домой с ярко-фиолетовой печатью под глазом. Пусть на следующий день будет тошно вспоминать об этом, морда из багровой превратится в мертвенно-зеленую, а желудок и печень станут укоризненно вздрагивать при одной мысли о пище. Но все это – ничто по сравнению с несколькими часами полной отключенности от окружающей жизни. Не ощущать себя, не отвечать на внешнее раздражение. Разве это не нирвана? Там, на Востоке, были правы. Рай – это не белые крыла и не бряцание арф, не бесконечное лицезрение Господа. Рай – это право хотя бы на некоторое время перестать существовать, раствориться в мире, стать каплей дождя, снежинкой в метели…

Вот только где? И с кем?

Часы Музыкант оставил дома, поэтому не смог бы уверенно ответить на вопрос, сколько прошло времени с того момента, как он вышел погулять. Но по всему выходило, что он промаялся не меньше часа. Пора уже было определяться. Хватит, дружище, сказал себе Олег. Или ты ищешь, где и с кем хлопнуть по соточке-другой, или отправляешься назад.

Олег терпеливо дождался, пока грузовики проедут через перекресток, и нарочито неторопливо двинулся дальше, поглядывая на редких прохожих. Было бы неплохо увидеть хоть одно знакомое лицо, конечно. Но, с другой стороны, в Городе живет слишком много тех, для кого он – Музыкант, парень со странностями. Человек, как выражаются некоторые, «какой-то не такой». А какой – «не такой»? Да бог его, Музыканта, разберет, но что-то с ним не так. Не может человек быть таким – замкнутым, живущим сам по себе, не просто плюющим на некоторые правила, но и не забывающим подчеркнуть, что эти правила не для него писаны.

Снайпер с остервенением пнул подвернувшуюся под носок ботинка ледышку. Тяжелая ледышка заскользила по утоптанному снегу, закружилась и вдруг разбилась на несколько осколков, ударившись о стену.

Нельзя же вот так бродить по улицам, до бесконечности обдумывая одну и ту же мысль. Она бегает по кругу, как ошалелая белка в бешено вращающемся колесе, не останавливаясь, видя перед собой только мелькание собственного хвоста, но в окружающем мире не меняется ровно ничего, сколько ты эту мысль ни прокручивай. Люди, верящие в то, что мир можно изменить мыслью, просто врут сами себе. Мир меняют только дела. Поэтому, дружище, сказал сам себе Олег, или ты возвращаешься домой, или… Он бросил взгляд на табличку с названием улицы. Ага, как он и думал: пока голова была занята размышлением на тему, как ему тяжело живется и что ему не с кем поговорить, ноги сами привели Музыканта к серой пятиэтажке еще сталинской постройки на углу улиц Московской и Щукина.

Немало зданий, прославивших, наряду с кукурузой и оттепелью, имя следующего за «отцом народов» генерального секретаря, уже обветшали, а то и попросту развалились, не выдержав испытания временем и Катастрофы, а сталинский ампир все еще держался: вызывающе белели колонны, желтая штукатурка и не думала осыпаться, а под крышей тянулись помпезные лепные украшения – пятиконечные звезды перемежались сценами уборки урожая, в которых толсторукие пышнотелые хлеборобки в повязанных на головы косынках тягали упругие колосья. Мемориальная доска у второго подъезда сообщала, что в этом доме с 1924-го по 1938-й проживал герой революции Щукин Степан Николаевич. Помнится, еще при первом визите сюда Музыкант подумал: знаем мы, что с 1937-го с такими героями случалось.

Интересно, дома ли Тайлаков? Вообще еще едва-едва перевалило за время обеденного перерыва. Так что если Сережка сегодня на службе, то снайпер зря сюда пришел, и придется ему снова решать проклятый вопрос – продолжить бесцельное кружение по улицам или вернуться домой. Впрочем, оба варианта заведомо проигрышны.

На его счастье, Сережка оказался дома. Он оттрубил ночную смену на посту и теперь имел полное право отсыпаться. Но Тайлаков принадлежал к той породе людей, которая могла не спать и ночь, и две, и три, довольствуясь потом четырьмя-пятью часами сна. Так что, когда Олег постучал в дверь, хозяин квартиры был уже на ногах, и по его свежему виду нельзя было даже предположить, что с вечера до утра он занимался тем, что берег покой мирно спящего «нашего города».

– Привет! – бодро поздоровался он. – Что, дома не сидится и в «серую зону» за хвостами тоже не хочется?

– Да ну их, эти хвосты, – буркнул Олег, заходя в прихожую и разуваясь.

– О-о-о, – протянул Тайлаков. – Наш снайпер не в духе.

– Есть немного, – признался Музыкант. – А у тебя с духом как?

– Неплохо. От меня Ленка ушла, – ответил Сережка.

Сообщил он это с бодрой улыбкой.

– Что, как обычно?

– Ага. – Хозяин квартиры махнул рукой. – Слово за слово, то ей не нравится, это не нравится, то я не сделал, и это я не сделал тоже. Шмякнула тарелку о стену, заорала, что жить со мной – сплошное мучение, что я – чудовище, исчадие ада, и еще кое-что нецензурное, надела шубу – и только я ее и видел.

– Ничего, – успокаивающе сказал снайпер. – Вернется.

– Конечно. – Тайлаков пожал плечами. – Она всегда возвращается. А мы с тобой, Музыкант, пока что как мужик с мужиком по соточке хлопнем. Ты же не против?

– Кто, я? Против? Исключительно «за».

Из холодильника была извлечена бутылка, водка плеснулась по стопкам. Нож распластал батон колбасы, отхватив пару розовых ломтей. Олег накрыл своим колбасным ломтем кусок хлеба, взял в одну руку стопку, в другую – бутерброд.

– Ну, – сказал Сережка, затем выдержал паузу и добавил: – Будем.

Они выпили.

– Знаешь, кстати, чего мы в этот раз с Ленкой не поделили? Представь, она про ребенка разговор завела.

– Ребенка? – переспросил Музыкант. – Вы что, детей хотите?

Тайлаков махнул рукой.

– Если бы «мы», – ответил он. – Это ее идея. Вынь и подай ей.

– А ты-то чего?

– «А ты-то чего»? – передразнил снайпера Тайлаков. – Вот у тебя, дружище Музыкант, почему детей нет?

– Как тебе сказать, – растерялся Олег. – Сам подумай – какой из меня отец?

– Все так говорят, – безапелляционно заявил Сережка. – Когда приперло бы, быстро бы научился пеленки менять и ночью просыпаться. По тревоге же просыпаешься – вот и считай, что это та же самая тревога. В общем, просто ты не задумывался об этом всерьез. Далек ты от этих проблем, а сестренка моя слишком умна, чтобы тебе с такими глупостями докучать. Знает, что ты не терпишь, чтобы твою независимость ограничивали, а ребенок, Олег, это такое ярмо на шею. Но это ярмо приятное, а ты никогда в жизни не поверишь, что от зависимости можно получать удовольствие.

Действительно, представить такое Музыканту было трудновато. Зависит ли он от Иришки? От кого-то еще? Ему хотелось думать, что нет такой цепи, на которую его можно было бы посадить.

– Хорошо, – кивнул Олег. – Булькни мне еще полста грамм и скажи: если со мной все так просто и понятно, ты-то почему от детей отказываешься?

– Потому что я будущего у нас не вижу, – тихо сказал Тайлаков. – Вернее – вижу… Но то, что я могу разглядеть, мне не нравится.

Сережка подошел к окну и отбросил занавеску.

– Посмотри. – Он приглашающе махнул рукой.

Олег подошел, встал рядом с ним и выглянул во двор. Там пылали расставленные кругом факелы. Снег между ними был залит водой, и по отсвечивающему оранжевым льду носились на коньках несколько детей.

– Видишь? – спросил Тайлаков. – Может быть, это – будущее. Но не наше будущее, а их собственное. Потому что они совсем другие. Не веришь? Пойди к ним и спроси. Узнай, что им известно про Китай и Африку, кто такие жирафы и почему Гитлер проиграл Вторую мировую. Кто-то еще, может быть, помнит из школы про жирафа и Гитлера, но чем больше будет проходить времени, тем хуже они будут помнить, чем один из них отличается от другого и у кого длинная шея, а кто начал самую большую в истории человечества войну. Их станет интересовать совсем другое, а мы с тобой, Олег, вымрем как динозавры. Или, в лучшем случае, станем реликтами. Экспонатами музейными. Потому что у нас с ними со временем останется слишком мало общего. И мне не хочется, чтобы мой ребенок родился в мире, где его отец будет не более чем анахронизмом.

– Думаешь? – усмехнулся Музыкант.

– Знаю, – твердо ответил Тайлаков.

– Ничего ты не знаешь, – Снайпер задернул занавеску. – Все меньше общего… Мы – люди, и это нас объединяет. А я в детстве тоже любил кататься на коньках.

– «Мы – люди», – передразнил его Сережка. – Кто все время утверждает, что не такой, как все? Я, что ли? Ну ладно, предположим, мелочи все это. Так, ерунда. Ты посмотри, вечер на улице, темно – и сколько окон горит в доме напротив? Олег, я же в центре живу, сюда люди несколько лет назад начали перебираться, занимая пустые квартиры. И все равно – жилых квартир чертовски мало. Конечно, в Городе не сто человек живет, не тысяча, и даже не десяток тысяч. Но этого не хватит, чтобы, если что, восстановить цивилизацию с нуля.

– А сколько людей жило на Земле миллион лет назад? – упрямо спросил Музыкант. – Думаешь, их больше было?

– Не знаю. И знать не желаю. Не было никакой первобытности, Музыкант. И Гитлера не было, и Аллы Пугачевой – тоже, и Пушкин не сочинял «Евгения Онегина», а Дантес не стрелялся с ним на дуэли. Жирафов тоже нет. Это все – сон, дружище, и мы проснулись от него всего лишь четыре года назад. Катастрофа – не конец, а начало, и ничего до нее не существовало. Такой вариант тебя устраивает?

– Замолчи! – зло бросил Олег и тут же сам устыдился своего тона.

Но и Сережка понял, что зашел слишком далеко.

– Извини, – буркнул он. – Я забыл, что ты не в настроении, да я и сам сегодня что-то не с той ноги встал. Ленка эта еще со своими закидонами… Просто… Иногда посмотришь в окно – и, если честно, жить не хочется. Я сейчас буквально одну вещь еще скажу, ты послушай меня, пожалуйста.

Он посмотрел на Олега, и тому неожиданно померещилось, что Тайлаков, взрослый мужик даже по меркам казавшегося волшебным сном докатастрофного времени, готов заплакать. Музыкант неловко кивнул – он всегда испытывал неловкость, когда другие люди начинали распахивать свою душу. Особенно перед ним.

– Я летом ходил на окраину – ты того района, может, даже не знаешь. Надо было разобрать несколько старых домов: мы там трубы искали, чтобы канализацию подлатать. Так вот, там все зарастает – настоящие джунгли. Представляешь, поле подсолнухов – высоченных, в человеческий рост и еще выше. – Он махнул рукой у себя над макушкой, показывая, какие вымахали подсолнухи. – И среди них торчит крыша с трубой, почти незаметная. Еще несколько лет – и некоторых домов уже не найдешь. Даже в центре тополя, которых никто не подрезает, ветками стекла выбивают и прорастают в квартиры. Не видел? Нет? Да просто внимания не обращал, наверное; если захочешь, я тебе покажу как-нибудь. Ну вот… Понимаешь, мне вымирать-то не так уж и страшно – обидно только. Совсем по-другому я себе конец цивилизации представлял. До конца света должны были дожить мудрые праведники, сами себе библиотека и исследовательский центр, способные на равных разговаривать с природой, решать любые задачи, гасить звезды и зажигать новые. Играть галактиками в футбол. Вот на этом можно было бы и остановиться. Сделать что-нибудь эдакое, чтобы вся Вселенная знала – мы жили. Тогда и уйти не стыдно. А так… Как-то пусто и бесполезно – что были мы, что не было нас. До сих пор одна цивилизация, исчезая, передавала что-то следующей – эстафета такая, сквозь время. А нам кому и что передавать?

Олег, слушая друга, неожиданно вспомнил свои разговоры с Флейтистом. Тот говорил – мы зависим от вас, мы мало что создаем сами, пируем на остатках вашей культуры. На том, что можем взять и приспособить для себя.

– Крысы останутся, если им удастся победить, – осторожно предположил он. – Может, что-то из нашего наследия им пригодится. И вообще – что ты в панику впадаешь? Может, Катастрофа не коснулась всего мира? Может, только наш Город пострадал, а на всей планете – полный порядок…

Они оба замолчали. Они оба знали: судьба тех, кто еще во время Катастрофы пытался вырваться из Города, абсолютно неизвестна. Никаких вестей из внешнего мира Город не получал, никто и никогда сюда не приходил. На радиочастотах – бессмысленные шумы.

– Тьфу на тебя, – уже спокойнее сказал Тайлаков. – С крысами мне делиться жалко. А насчет Города – да, я пессимист, Олег. Я думаю, что мы, как бы глупо это ни звучало, последний островок цивилизации. Последний бастион человечества и все такое прочее. Это, наверное, означает какую-нибудь ответственность, но ответственность может быть только перед кем-то другим. Я поэтому и сказал: жаль, что нам некому передать эстафету, кроме крыс. Так что остается отвечать только перед самим собой. Или – да, рожать детей, и отвечать придется перед ними, и если мы где-нибудь ошибемся, то другого шанса у нас уже не будет. Не хочу я такойответственности.

Тайлаков опять откинул занавеску, прижался лбом к холодному стеклу и ненадолго замолчал.

– Знаешь что? – вдруг сказал он таким тоном, словно собирался сделать некое признание.

– Ну?

– Больше всего в нашем новом мире мне не нравится совсем не то, что мы получаем продукты по карточкам и воюем с крысами ростом с человека. Это все мелочи, честно говоря, к этому я привык очень быстро. Но что меня напрягает больше всего – так это то, что женщины перестали носить юбки.

– Так зима, – удивленно сообщил ему снайпер. – Холодно, вот они…

– Да они и не только зимой, – с непонятной досадой перебил его собеседник. – Зимой и летом, осенью и весной они в брюках. Как на войне.