Текст книги "Набег"

Автор книги: Алексей Витаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 12

Мощный конь по кличке Кайдал ходко тянул по коричневой жиже скрипучую волокушу, в которой находились Силантий, Ядвига и Инышка. Силантий сидел на поводьях, то и дело понужая животное своим негромким «тпру-у, окаянный!». Ядвига и Полужников лежали, прикрытые прошлогодней соломой, сверху соломы лежали куски меха, где-то в головах мороженая рыба, еще был сыр, мука и прочее, с чем обычно ходят коробейничать во время войн, засух и других лихолетий. Они покинули Сежу, как только начало смеркаться. По свету двигаться нельзя, поскольку легко напороться на стрелецкий караул, поэтому пошли после захода солнца. Силантий хорошо знал эти места, легко управлял конем и был молчалив. Полька то дремала, то проваливалась в настоящий сон, где кружились лешие, Баба-яга, болотные кикиморы и казак с вихрастым льняным чубом и с глупо улыбающимся лицом. Инышка лежал на боку, резко возмужавший после первой близости с женщиной и в то же время опорожненный до какого-то леденящего одиночества. Левая рука казака покрывала прохладную кисть пани, правая чуть ли не на всю длину была подсунута ей под голову.

Высоко, почти у самого холодного ночного неба медленно проплывали верхушки деревьев. Ветер заставлял скрипеть мощные, вытянутые в тетиву стволы. В унисон с их скрипом издавали протяжные стоны полозья волокуши. Кайдал с глухим звуком вбивал пудовые копыта в измочаленную земную крепь, громко всфыркивал, шумно мочился и, задрав хвост, то и дело громко выпускал из себя необузданные ветры.

– Пани, – Инышка коснулся своими губами виска Ядвиги, – а что будешь делать, как война кончится?

– Кончится! – Полька набрала полную грудь воздуха. – Она не должна кончаться, Иннокентий! Никак не должна!

– Эт как это?

– Пока есть война, у меня есть дело на этой земле. Сидеть дома, держа под подолом детей, – не моя судьба. Я люблю войну, потому что можно всегда встретить много красивых и сильных мужчин, которые послужат тебе. Потому что война приносит доход и раскрывает твои способности. И еще на войне не так сложно заслужить титул и милость королей.

– Приносит доход? – Инышка даже чуть приподнялся на локте.

– Если кончится эта война, я отправлюсь на другую. Я счастлива только тогда, когда звучат выстрелы, строятся стратегии, плетутся тонкие, а иногда и не очень паутины державных дипломатий. И ты можешь всюду следовать за мной, мой храбрый рыцарь.

– А если меня убьют?

– Ну что ж, – Радзивил хрипло хохотнула, – у меня появиться другой рыцарь. Но история о тебе не забудет.

– А пани найдет другого и сама быстрее забудет меня! – Инышка почувствовал, как тяжелый холод стал заползать под сердце.

– Но я буду рассказывать о тебе тем, другим, что окажутся возле меня. Ставить тебя в пример. А значит, буду помнить. – Ядвига лениво улыбнулась и коснулась своими прохладными пальцами Инышкиных губ.

– А ну там потише! – Силантий буркнул, повернувшись вполоборота.

Сквозь солому проступал круглый, грязно-желтый лик полной луны. Послышались голоса. Русская речь. Скорый топот приближающихся копыт.

– А ну стой! Чё везешь!

Слышно было, как человек соскочил с лошади и направился к волокуше.

– Чё, ребятки! Да то же все: муки, хлебца, рыбки. – Силантий, кряхтя, начал вставать со своего места.

– Дай-кось на пробу! Вдруг стравишь! – Вместо диска луны показалось черная бездна бородатого лица. Стрелец наклонился так низко, что едва бородой не пощекотал щеки пани. Мясистый нос начал свистяще принюхиваться.

– И впрямь рыбой тянет. Небось поляков подкармливать решил?

– Да Бог с вами, ребятушки! Своим токмо. Вашему же начальству везу. Как заказывали.

– А какому начальству? Как зовут-то его, начальство енто?

– Так это государевым сотникам Степану Кайдашеву, Велемиру Мямликову и Мытарю, как его… трохи с памятью… Так напужали же, ребята! – Силантий говорил неестественно для себя высоким голосом. И был в манере говорить и жестикулировать ничем не отличим от прочих коробейников удачи, этих хитрых и отчаянных пауков войны.

– Мытарю Решетову, что ль? – договорил за Силантия стрелец.

– Так и есть, ребятушки, Мытарю Решетову.

– Да. С ним лучше за кусок не спорить! – Стрелец разогнулся. – Этот, парень, вмиг с головы до колен проглотит.

– Да, ну его, Тимоха, пускай едет. Не то Решетов сюды сам прилетит! – раздался голос другого стрельца.

– Третьегодни, вишь, – сказал тот, кого назвали Тимохой, – Мытарь-то наш Решетов, по отчеству Васильевич, так угостил плетью одного стрельца за то, что тот с его гостинца отломил, что шкуру до костей поободрал да на голые кости целое ведро муравьев высыпал. Эт, брат, ну его…

– Да неужто ж насмерть? – Силантий сдернул шапку и коротко перекрестился.

– Да как не насмерть! Тут, парень, из-под такого не выживешь. – Тимоха тоже перекрестился.

– Слышал, перед Шеиным выслуживается? Метит Решетов в тысяцкие на Коломну? – Силантий этим вопросом продемонстрировал свою осведомленность.

– Шеину бы самому голову на плечах удержать! – ответил другой стрелец.

– Что эдак? – Силантий вновь перекрестился.

– Да плохи дела у Михаила Федорыча. Бьют нас поляки. Пушки отбили уже. Вот-вот и все войско порешат! – Тимоха длинно выдохнул.

– Без благословения пошел царь-батюшка. Говорили ему, мол, рано пока. Он же ж нет, и все тут. – Стрелец провел рукой по соломе.

– Да ты рыбки-то возьми, служивый! Все ж для поддержания души в теле бренном! – Силантий кивнул на мешок, торчавший в конце волокуши. – Я ведь мытарю сказывать не стану. Что я, нехристь какой?

– Давай, Ваня, трохи выуди. – Тимоха отошел от волокуши.

Стрелец выхватил из мешка с рыбой несколько сушеных карпов, хмыкнул, поднес к носу и, довольный, присоединился к своему товарищу по караулу. Вскоре свистнули плети, и кони понесли стрельцов в темноту ночи.

Совсем неожиданно повалил мокрый, хлопастый снег. Инышка еще плотнее прижался к Ядвиге и затаив дыхание слушал удары ее сердца. Женщина млела в мужских объятиях, ощущала себя в уюте, что помогало проваливаться в сон. Силантий через минуту-другую стал похож на бесформенный белый бугор, торчащий над волокушей совершенно неподвижно. Только борода вокруг крупного рта тихо позвякивала сосульками.

«…Господи, помоги мне! Не дай погубить душу предательством! Укрепи дух мой!..» Казак, до сей поры не ведавший женской ласки, не гладивший ладонью женских волос, молил Бога о помощи. Наверное, было бы гораздо проще переметнуться на сторону врага, задавив в себе совесть и чувство долга, растоптав любовь к своему, к родному. Так происходило не раз и так будет не раз. Женщина и война – две вещи порой одного поля. Или наоборот: задушить в себе вспыхнувшие чувства к прелестной деве, похоронить первую любовь раз и навсегда, принести ее в жертву служению Родине. И так тоже было. Мужчины навек отказывались от чувств. Решительно, бесповоротно, совершая подвиги только во славу отчей земли. Потом женились по расчету или пригляду и всю оставшуюся жизнь делали вид, что живут в гармонии и радости. Но случай с казаком Полужниковым можно назвать из ряда вон выходящим. Бедный молодой человек полюбил врага. Врага реального, коварного и хитрого. Мало того, он совершенно ясно понимал, что Ядвига – враг. И им никогда не быть в месте.

И более того, он видел, что красивая пани играет им, забавляется, использует для утех, но ничего не мог с собой поделать. Он любил страшно, исступленно, тупиково и при этом не имел права служить своему чувству. Кабы на его месте оказался зрелый, бывалый ловелас, опытный муж, то для такого подобная работа могла бы оказаться романтической, легкой прогулкой. Но такому бы не поверила Ядвига, поэтому мудрый, но безжалостный в вопросах взаимоотношения полов Иван Скряба выбрал для этой миссии совсем зеленого казака Инышку.

Снег окончательно накрыл солому, под которой лежали Инышка и Ядвига. Для них наступила кромешная ледяная тьма. Но в этой тьме только сильнее открылось для казака другое, ранее неведомое зрение. Он видел припухлые губы, серые лучистые глаза, пряди волнистых волос. Мысленно разговаривал, переводя любую тему в угловатую, дурацкую шутку и тут же сам над собой посмеивался. Представлял, как они вместе обустраивают дом, как беззлобно бранятся и многое, многое другое…

Кайдал начинал все чаще и чаще спотыкаться, тревожно всхрапывать, а то и замирать на месте. Силантий бурчал, вскидывая поводьями. Волокуша то и дело проваливалась в какие-то ямы и рытвины. Наконец окончательно встала.

– Усе, приехали, раздери душу! – Силантий спрыгнул с волокуши.

– Что случилось? – Ядвига пошевелила замерзшими губами.

– Заблудились, кажись! Эх, Кайдалушка, куды ж ты нас завез? Я тоже чуть придремал. А он с дороги-то и сошел. Да где она, дорога эта? Богу и то не видно! Не то что животине несчастной!

Радзивил попыталась подняться, но слой мокрого снега оказался настолько тяжел, что пани только охнула и осталась лежать на месте.

Силантий сгреб предплечьем белый бугор, который возвышался над его «пассажирами», взял пучок соломы, вытащил из-за пояса топор и стал разводить огонь. Желтые языки пламени быстро поднялись, робко затрепетали и вскоре вовсю пустились в плясовую по щепе, бересте и хворосту. Инышка с трудом оторвался от своего лежбища: холодом настолько сильно заколодило мышцы, что пошевелиться было очень трудно. Но вставать нужно, иначе студенец проникнет в кости и во все внутренности, тогда пиши пропало, хорошо еще, если выживешь, а от горячки уж точно не убережешься.

– Как же нам теперь быть, Силушка? – Ядвига протянула озябшие кисти рук над пламенем.

– Ждать до восхода. – Силантий буркнул куда-то в бороду.

– Что за напасть, растуды в телегу! – Полужников стал переминаться с ноги на ногу, похлопывая себя ладонями по ляжкам.

– Вот теперь и сказывай про своих леших. – Ядвига с улыбкой посмотрела на казака.

– Самое время, пани, про леших-то… Только их нам здесь не хватает. – Инышка ответил взглядом, но, встретившись с глазами польки, тут же отвернулся и еще сильнее затоптался на месте. – Я б до ельничка дошел!

– Сходи. Оно само-то не рассосется! – Силантий впервые за все время их знакомства пошутил.

Ядвига прыснула в кулачок.

– Смотри, чтоб кикимора за штаны не уволокла.

– Да ну вас. – Инышка, поджимаясь, побежал к кустам.

Силантий тем временем сходил к волокуше, достал из мешка несколько рыбин, кусок сильно соленого мяса, половину каравая хлеба и холодного отвара из чаги.

– На вот, – протянул он сушеного карпа Ядвиге, – ужо извиняйте, пани, чистить не буду. Вон казак придет, пущай и чистит.

– Ха-х, в этом тоже есть смысл. – Радзивил усмехнулась.

– Чаво? – протянул Силантий.

– Рыцарь должен выполнять любой каприз дамы. Иначе скучно. Э-эй, Иннокентий Пахомович, вы где? У меня будет к вам одна маленькая просьба.

– Вот черт, а не баба! – Силантий сплюнул и отвернулся.

– Что, ясновельможная пани! – Инышка вышел из кромешной тьмы кустов и прищурился на костер.

– Почистите-ка мне рыбки, Иннокентий Пахомович. Начинайте привыкать к светским манерам.

По лицу Инышки словно огнем провело. Он вытер лицо рукавом.

– У нас, пани, рыбу бабы чистят. А потому попрошу тебя этим вот сейчас и заняться.

– Ин-нокентий! Я что-то плохо поняла! Или ослышалась? Неужели гордость взыграла! Ха-ха-ха…

Неизвестно, чем бы закончился этот маленький сюжет той ночи, если бы на освещенную полянку не выехали два всадника. Все произошло очень быстро и почти бесшумно, словно они здесь находились давно и поджидали только подходящего момента. Всадники были одеты в крестьянскую одежду: длинные тулупы с поднятым воротом, волчьи шапки, правда, на ногах крепкие кожаные сапоги с меховой оторочкой.

На войне всегда только как на войне. Во все века и в любые племена есть люди, которых не сложно купить. Но полагаться на таких охотников удачи – боже упаси. С ними сотрудничают, им платят, но никогда не доверяют. Где и когда разыскал хитроумный Скряба этих двух поляков, сказать трудно, но за небольшую мзду они всегда выполняли не очень опасные поручения и доставляли сведения с польско-русской границы. Конечно, такая информация не обладала серьезной значимостью, но иногда очень даже приходилась кстати. Вот и сейчас эти люди готовы были за свои «тридцать сребреников» перевезти через линию фронта одну молодую пару. Что эта за пара, для какой цели стремится в Польшу, естественно, они не знали. Один из поляков поднес факел к лицу Ядвиги.

– Хорошенькая! – сказал по-польски, обращаясь к напарнику. И неожиданно, выхватив из-за пояса пистоль, почти не целясь, выстрелил в Силантия. Тот, громко крякнув, стал оседать на снег.

– Очень похожа на польку, – прозвучал ответ из темноты.

– Вы поляки! Боже праведный, вы поляки! – Ядвига чуть не закричала от радости, не обращая внимания на бедного Силантия.

– А вы кто, прекрасная пани? – спросил тот, что держал факел.

– О-о, вы никогда не пожалеете, если окажете мне небольшую услугу! – Радзивил взяла под уздцы коня всадника.

– Мы здесь для того и находимся, пани!

– Но я не одна – Ядвига вопросительно посмотрела на Инышку, – нас двое.

– О том нам ведомо! Возьмем вас на крупы своих коней.

– Хотя, – полька снова в упор посмотрела на Инышку, – ты можешь оставаться, рыцарь. Только дай мне письмо, которое вез гонец московскому государю.

Инышка едва сдерживал себя, чтобы не броситься прочь, в чащу непроходимого ночного леса. Он выполнил приказ. Теперь можно бежать и ждать холостого выстрела в спину, после которого он должен делано плеснуть руками и повалиться навзничь. Так же делано, как упал Силантий. Скряба все рассчитал. Инышку и Силантия должны якобы убить, чтобы у Ядвиги не оставалось никаких сомнений. В темноте из-за пазухи у него бы вытащили пакет с посланием, и дело с концом. Полька доставлена. Теперь можно вернуться и побыстрее оказаться там, где сейчас сражаются казаки Тимофея Кобелева. Так нет же ж. Что-то более сильное, нежели его воля, мешало ему сделать это. А всего того нужно сыграть последнюю часть спектакля. Просто сделать вид, что спасовал перед иноземцами и драпать драпать что есть силы. Пусть в спину летят насмешки ненавистных поляков. Самое главное, задание выполнено. Но в том-то все и дело. Нелегко казаку стерпеть насмешку, но еще тяжелее молодому мужчине так вот запросто отказаться от человека, которого полюбил пуще неволи. И Инышка словно выдохнул:

– Куда ж я теперь, пани Ядвига? Ежели меня споймают, то сидеть тогда на колу. А ведь споймают обязательно. Казаки домой не примут. На Москве долго не спрячешься. Некуда мне выходит, ясновельможная!

– А как же вы узнали, где меня искать и кто я? – Ядвига вдруг отступила на шаг.

– Да вы, пани, не беспокойтесь. Тот, кто вас сюда вез, занимается тем же, что и мы. – Поляк хмыкнул. – У нас с ним старые счеты. А еще очень скоро московское войско начнет отступать, и нам не нужны свидетели.

– И все же я ровным счетом ничего не понимаю? Силантий сказал, что мы заблудились? – Ядвига начинала нервничать.

– Роланд, успокой же ее! – снова голос из темноты.

– Хорошо. – Роланд кашлянул в кулак. – Мы знали, что повезут двух перебежчиков. А мы тоже люди и хотим немного заработать денег.

– Так вы просто разбойники, которые решили пристрелить моего возницу и хозяина этих саней, чтобы завладеть добром, а меня перевезти за вознаграждение. Браво! И делиться ни с кем не нужно! Вы только потом друг друга не перестреляйте, жадные вороны! – Ядвига взяла Инышку за руку. – Так вы решились, друг мой?

– Да. – Инышка хрипло выдавил, понимая, что подписывает себе если не смертный приговор, то приговор на изгнание уж точно. Никто никогда не сможет простить его. Он все понимал. Но ничего не мог с собой поделать.

– Ну, давайте на крупы! – резко выкрикнул тот, кого звали Роланд.

Поляк, перегнувшись в седле, подхватил под локоть Радзивил и словно шутя поднял ее и посадил впереди себя.

– Нет! – выкрикнула полька. – Ты всего лишь вор, потому я пересяду назад! – Она отбросила от себя руки всадника, спрыгнула с коня, а потом, ухватившись за луку седла, ловко забросила свое тело на круп лошади.

– Эк! – крякнул поляк.

Инышка зашел за спину другому всаднику. Чуть присел, вдохнул и, оттолкнувшись от земли, взлетел на конскую спину.

– Хорош, казак! – присвистнул Роланд и ожарил плетью бок животного.

Когда конский топот окончательно растворился в глухой непроглядной ночи, Силантий поднялся. Глаза его были стеклянными от подступившей слезы. Он покачал головой, грузно сел на свою волокушу и поднял поводья.

Глава 13

– Ты слышал, Савва, что тебе Тимофей Степанович велел?

– Чего же? – Монах с улыбчивым прищуром смотрел на Рославу.

– А чтобы ты меня не отпихивал!

– Ах ты, девка, подслушала?

– Я не подслушала, я мимо шла! – Рослава обиженно потупилась.

– Ну буде, буде! – Савва распрямился, замер, уставясь на распущенные волосы девушки, сбегавшие от шеи по плечу через всю грудь и до самого пояса. А потом вдруг шагнул, обхватил руками за тонкие плечи да и прижал к широченной груди трепещущее молодое тело. Уперся щекой в золотистую макушку и глубоко вздохнул.

* * *

Казаки хоронили своих убитых. В задней части крепости вырыли одну общую могилу, куда и складывали погибших. Без шума, суеты и плача. Без гробов. Обматывали тела льняными тряпками и складывали в ряд. Закидывали землей, ставили крест и корябали на дощечках имена. Потом копали другую яму.

Кобелев подсчитал оставшихся. Получалось, что всех, кто выжил, пятьдесят два человека, из них двадцать четыре раненых, семеро не смогут держать оружие. Да еще сорок три бабы. Вот и все воинство. Гмыза и Терентий Осипов погибли. Шальная пуля насмерть сразила Авдотью, которая была старшей по раненым. Кто может на себя взять командование пищальниками и пушкарями? Только Савва. Заговоренный и впрямь. Монах передвигался под шквальным огнем по крепости и словно пули руками от себя отводил. Ни одной царапины, за исключением тех небольших ссадин, что он получил от взрывов своего же пороха. Атаман по-прежнему лежал на втором ярусе, накрытый буркой, седло под головой. Размышляя о монахе, он неожиданно поймал себя на мысли, что ведь его-то тоже каким-то мистическим образом смерть стороной обходит. Кобелев трижды сплюнул через левое плечо, перекрестился. Боль за грудиной чуть отступила, и он мог подвигаться. Повернул голову к бойнице, чтобы посмотреть, что происходит за пределами крепости.

Татары собирали трупы боевых товарищей. Обирали, вытряхивали из кольчуг, стаскивали сапоги и ичиги, с богатых срывали перстни, собирали оружие и складывали отдельной кучей. Сказать, что мертвых была гора, значит, вообще ничего не сказать. Но помимо убитых людей было еще невероятное количество мертвого скота. И тех и других получилось так много, что на месте брода образовалась настоящая запруда.

Вода в поисках нового пространства двинулась в сторону татарского лагеря. Мутные, окрашенные кровью, пропитанные запахом мертвечины потоки поползли, набухая микробами будущих болезней и эпидемий. Отрубленные головы, руки, ноги, пальцы, другие фрагменты плоти, а также клочки одежды, пучки слипшихся, спутанных, переплетенных волос – все это текло, выпускало омерзительные пузыри, хлюпало, неумолимо приближаясь к людям.

Кобелев еще раз перекрестился… Боже, отведи от нас беду!.. Он, опытный воин, понимал, чем грозит татарам свернувшая с русла река. День-другой, и в их стане начнутся болезни. Да те самые с кровавым поносом, с лихорадкой, с бредовой горячкой. Могут пойти по всему телу разные чумные язвы. Неизвестно, как оживают в воде эти напасти. Но воду эту уже пить нельзя. А значит, хан Джанибек должен очень скоро принять какое-то решение. Но какое? Он может, зная, что защитников осталось совсем немного, пойти на отчаянный штурм, понести еще потери, но одолеть крепость.

Что уж думать о потерях, если нависла угроза болезней? А может сняться и уйти на Воронеж, полагая, что Кантемир-мурза прорвался на другой берег через Студеное. Как вы там, ребята? Задавая этот вопрос, Кобелев прекрасно понимал: долго удерживать четыре необстрелянных казака целое войско не смогут. Атаман отдал приказ: продержаться сутки, а потом возвращаться. Но, заглянув в глаза Лагуты Башкирцева, понял – эти скорее умрут. Кобелев уже двести раз пожалел о том, что не отправил с ними кого-то старшего, кто бы заставил, приказал отступить.

Неприятель расчищал брод, пытаясь столкнуть реку в прежнее русло. Чуть выше рылись огромные ямы. В одни сваливали убитый скот и трупы казаков, погибших во время вылазок и упавших с крепости, в другие складывали своих погибших. Кобелев обратил внимание на то, что крымцы хоронят всех вместе, не разделяя на знать и простых воинов. Такие захоронения допускались только в случае очень больших потерь и мало того – когда война не считалась выигранной. Традиции и нравы восточных соседей излегощинский атаман знал очень хорошо.

…Кто остался-то! Эк!.. Атаман понимал лучше других, что если Джанибек возобновит штурм, то он будет последним и продлится от силы пару часов. Защитников оставалось совсем немного. Едва ли не треть от первоначальных сил. Что делать ему, поместному атаману? Может, собрать оставшихся в живых и вывести в поле, пропустить крымскую лаву? А там уж как Бог рассудит. Или продолжить сопротивление и всем погибнуть? А если выкинуть белый флаг и пойти к Джанибеку? «Но нет же ж. Вспомни, Тимофей, как поступил хан с Гуляем Башкирцевым. Этот не пощадит. Да о чем это я, пес меня задери! Дулю вам, поганые!»

– Рогат!

– Я здеся, атаман! – Пятидесятилетний казак высунул из-под настила седую голову. Осклабился. Рот щербат. По всему лицу глубокие ссадины.

– Скольких в седло можно? – Этот вопрос означал: много ли тех, кто саблю умелой рукой сжимать еще годен?

– Так есть вроде. Ну, може, с десятка полтора.

– Ну… – Кобелев присвистнул и подмигнул Рогату, – а я думал: ты да я!

– Да ты чё, бать. Поднапружиться ежели, то все два десятка.

– Поднапружаться не надо. Нужны хорошие и опытные бойцы. Те, кто знает, как в ночную ходить.

– Хаживали. Да не раз.

– Ну, тогды слухай сюда. Ишь воздух-то занедюжил как!

– И то верно! – Рогат посмотрел на небо. – Хворь дуется, аки глаз небесный!

– Во-во. Закат с восходом перекашливаются.

– А вечер с утром перечихиваются! – Кобелев положил руку на плечо старому казаку. – Не забыл еще присказок-то наших!

– Да в эту-то пору грех тучу за голенище не заткнуть! – продолжил Рогат.

– А уж бес в плети так и повизгиват! Може, в последний разок погулять придется.

– Как Бог рассудит! А делать чё будем?

– Янычар насаживать. У них порох и мушкеты. По-другому Джанибек нас не возьмет. Значит, нужно попытаться лишить его главной ударной силы.

– Лишить-то будет не просто! Их тама вона сколь!

– И то я сам не вижу! Но добрую половину мы у них прибрали. – Тимофей Степанович посмотрел сквозь щели надолбов. – Значится, еще кой-чего оттяпать можем, а там, глядишь, все легче станет. Не нам, так тем, кто потом их на Можайске встречать будет.

– Я же только рад, бать! Ты меня-то не уговаривай. Скажи, как сделать?

– Вот я с тобой и говорю, чтобы ты тоже думал, как сделать. Отдать приказ – оно, парень, что ус закусить. А вот когда человек сам понимает, как и что сробить, совсем другое дело.

– А ежели ус закусывать нечем? – Рогат хохотнул в прокуренный кулак.

– Такие еще дороже стоят. Вон вишь, – Кобелев показал рукой в сторону неприятельского стана, – янычарский лагерь. Они отдельно стоят. Чуть поодаль от Джанибека. Охрана у них своя. И это для нас очень хорошо.

– А чего же раньше-то так не надумал, бать?

– А того. Когда они только пришли в засаде битые, то уж шибко осторожными были. Патруль усиленный держали. О дозоре лучше и не говорить. Я все видел. А вот сейчас подрасслабились трохи. Чё, дескать, из этой крепостишки вылететь может! Спят, как сурки, уже вторую ночь. Караульных своих не ставят. Надеются на татарских. А те далеко. Да и не до турок им. Своей крови хватает. Момент очень хороший, Рогат.

– Так чуть смеркнет и може прямо на конях через брод?

– Чего добьешься? Ну, положишь ихнего брата с десяток, а дальше сам голову сбросишь. Не-е… Тут надо наверняка и хорошо бы подсечь командира ихнего турецкого. – Кобелев прикрыл ладонью глаза и сделал глубокий вдох. Снова стала появляться боль за грудиной. – В общем, так я мыслю, Рогат: начнет вечереть, копыта коней обмотаешь рогожей и двинешься вверх по реке. Пойдешь тихо, чтобы они чего там не заподозрили. Доскачете до брода.

– До Студеного никак?

– Оно самое. Там ребятишки наши Кантемира должны были попридержать. А оттуда уже по правому берегу на лагерь турецкий. Он, вишь, аккурат так расположен, что его с левого крыла легче всего замести. Но саблями ради игры не блескуйте. Оно, ежели много басурмана положите, хорошо, конечно. Но нам нужен ихний главный. Усек, Рогат?

– Усек, Тимофей Степанович. Только вона сколько объезжать придется.

– А ты поторапливайся да с разумом. Давай-ка ступай, казак. Пособи еще немного с погребением. Как солнце аккурат вон над той березой встанет, – Кобелев указал рукой на запад, – так тем, кого отберешь с собой ехать, прикажи ложиться и отдыхать. А с первой звездой – в путь. Ты, по моим расчетам, должен к лагерю турка подойти ближе к утру. Ох, сон-ат самый! – Атаман закрыл глаза, и тут же сон стал уносить его в царство белых и красных коней, вороных бурок и теплого парного молока.

* * *

Солнце скатилось за верхушку плакучей березы, про которую говорил Рогату Тимофей Кобелев. Со дна потемневшего, густого, синего неба всплыла одинокая звезда. Поднялся ветер. Он дул от татарского стана и нес в себе запахи перегоревшей, жирной пищи, конский пот, смрад давно немытых степных тел и обрывки каркающей речи. Человеческий труд того дня был не напрасен: Усмань снова вернулось в свое русло. Потоки серебряной воды потекли в том направлении, которое было задано силами природы и Творцом. Потекли, унося далеко кровь, лоскуты рваной одежды и куски отстрелянной, отрубленной плоти. Чистая вода вернула свежесть воздуху и птичьи голоса.

Савва гладил золотистые волосы Рославы, глубоко глядя в набухшее вечернее небо, словно спрашивал у высших сил дозволения. Э-эх!.. Подхватил на руки девушки и шагнул в темный прямоугольник дверного проема. Посреди комнаты стоял крепкий дубовый стол. Монах аккуратно опустил на него свою ношу. Неожиданно Рослава дернулась, села и оттолкнула от себя мужчину:

– Погодь, Саввушка!

– Ты чего, милая!

– Отвернись. Не могу я так…

Монах мотнул головой и, пряча в густой бороде легкую улыбку, отвернулся.

– Вот теперь… – Рослава лежала на черных досках стола белая, словно свеча. Золотые волосы рассыпались, подобно разливу реки, свесились за край стола волнистым водопадом. Два диковинных холма, ровные и нежные берега бедер и бархатная долина гладкого живота.

Савва глядел завороженный, с остановившимся дыханием и напрочь потерявший себя. Единственный вопрос, который крутился у него на окраине сознания: неужели это все мне?!

– Тебе!.. – словно услыхав его, сказала Рослава.

Монах наклонился и глубоко вдохнул тонкий и чуть терпковатый аромат девичьего тела. Провел кончиками пальцев от ложбины между грудями до ровной ямочки пупка. Потом дальше туда, где белели сахарные бедра. Поцеловал колено и вдруг увидел перед собой луговину с яркими ромашками. Поцеловал ямочку на животе – и перед глазами возникла тихая река с глубокими заводями, где почти нет течения и только сизый ковер тумана. Неожиданно жаркое пламя бросилось в плечи, в голову, подступило к горлу. Савва сдирал одежду так, словно она прилипла к коже, от того и трещала по всем швам. Какое-то время он не мог надышаться и насмотреться, не зная, с чего начать. И вдруг решился. Просунул руки под упругие изгибы женский коленей, чуть приподнял и погрузил бородатое лицо в горячее, влажное лоно. И пил. Пил. Утоляя жажду проснувшейся плоти.

* * *

Как только последний луч солнца погас захудалой свечкой по-над Усманью и знобливая волна ночной прохлады прокатилась от берега к берегу, Рогат скомандовал, чтобы строились, держа коней под узцы.

Кобелев дал Рогату десять человек, сам он был одиннадцатым. Казаки разобрали завал в том месте, где когда-то скрипели ворота. Проход сделали узким, чтобы мог пройти верховой, не более. Как только небольшой отряд покинул стены крепости, оставшиеся внутри защитники снова завалили его бревнами.

Семнадцать лет назад тогда еще молодой казак Рогат хаживал на Степь в сотне Гуляя Башкирцева. Мог саблей коню снести на полном скаку голову. Вся сотня была как один, матерые, хоть и молодые и шибко обиженные татарами. При крещении было у Рогата имя Василий – да кто об этом помнит. Родителей порешили крымцы, когда малому исполнилось едва шесть лет. Отца, данковского кузнеца, сразили степные стрелы прямо у наковальни. Он и толком оглядеться-то не успел. Мать иссекли плетьми и за косы таскали по всей деревне. Маленький Вася уцелел чудом, его просто не заметили среди прибившихся к хлеву телят. Свистели стрелы, горели дома, кричали и стонали люди, жалобно мычало стадо коров. Годовалый теленок, пораженный стрелой в глаз, рухнул и придавил, полностью накрыв собой, еще одного круглого сироту. Так и выжил будущий казак Рогат. А почему так прозвали еще в раннем детстве? Да потому, что малый драться со сверстниками предпочитал не кулаками, а со всего маху бить головой. Набычиться, бывало, по обидке и плевать ему, кто перед ним. Разбежится, коли взрослый на пути, то в живот – головой, а сверстник – так получай по носу или по зубам. И так он наловчился, что многим стали мерещиться рога на лбу у малого. Он еще и добежать порой не успевает, а человек уже, того, лежит на земле и кости на лице щупает – не сломано ли где. Жил Рогат до семнадцати лет у вдовы Полосухи. Домашней работы чурался, потому в доме у них всегда вкривь да вкось было. Но если нужно в ночное коней пасти, то тут он первым завсегда просился. Вот там-то, в степи, и представлял он своих врагов и сек ковыли поначалу деревянной сабелькой, а потом уже и настоящей, боевой. У него такая появилась раньше других сверстников. В сарае у тетки Полосухи нашел. Видать, припрятывала до поры баба, но разве от такого далеко упрячешь, коли железо ратное продолжение плоти, а ярость – второе сердце.

Семнадцать стукнуло, крикнул Полосухе: «Не поминайте лихом, тетка! Я к Гуляю Башкирцеву!» И ускакал прочь, только хвост поднятой пыли долго висел над дорогой. Но за хвост тот не ухватишь да обратно не воротишь. Казак и есть казак! До Башкирцева Рогат не дошел, прибился к сотне атамана Полубояра.

Но в первом же бою под ним убило лошадь. Даже толком и саблей не взмахнул, как вокруг шеи сжался аркан степняка. Долго волокли его по земле, вначале одежонка клочьями пошла, потом и от кожи ничего не осталось. Обнаженный, кровавый куль скрутили веревками и бросили поперек конского крупа. Так оказался Рогат на знаменитом Дубовом рынке, что недалеко от Тмутаракани.