Текст книги "Как я съел асфальт"

Автор книги: Алексей Швецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А ваша жена? Она не против того, что вы собираетесь пригласить меня в ресторан?

– Ну что вы, – отшутился Саша. – У нас совершенно свободные отношения. Она у меня женщина современная и возражать не может. Не может по определению.

Напряженное минутное молчание, вызванное неожиданными супружескими отношениями, дало понять Саше, что Инна глубоко изумлена. Саша и рассчитывал именно на такой эффект, точнее, он надеялся, что так получится. Теперь он наслаждался моментом.

– Алло, Инночка, куда вы пропали?

– Я здесь… – растерянно ответила женщина. – Просто все это как-то неожиданно: и ваш звонок, и то, что у вас с женой… вот так все просто и свободно.

Какое-то время они проговорили о каких-то пустяках, а потом Инна сказала Саше. Сказала как-то просто и спокойно:

– Вы знаете, я не большая любительница ресторанов, поэтому приезжайте ко мне, пообщаемся.

«Пообщаемся, – мысленно повторил за Инной Саша. – Слово-то какое простое, а вместе с тем такое многообещающее».

Он тут же собрался и отправился в гости по записанному адресу.

Два месяца Саша провел возле Инны, отчетливо чувствуя, как замирает, останавливается его сердце, когда взгляд ее выразительных глаз касался его, Сашиных, глаз. А потом случилось. Случилось то, что обычно мужчина так ждет от предмета своей страсти, – Инна попросила его наточить ножи и вынести мусор из дому. Это было символом, знаком, что Саша входит в жизнь женщины, как входит нож в масло, как поршень входит в цилиндр, как мышка в норку. И Саша вошел… Он отчетливо понял это и твердо осознал, что он сделал это. А особенно остро он ощутил это, когда после случившегося курил на ее балконе, курил в одних трусах, семейных, широких трусах, колышимых ночным московским ветром.

А еще Саша понимал, точнее, он все правильно оценил. Он сразу все понял. Понял, что это не любовь, а безумная, всепоглощающая страсть. И самое главное, Саша понял и реально сознавал, что ответной страсти быть не может. Такая женщина, как Инна, всегда находилась в центре внимания, мужского внимания. Она была избалована этим вниманием, и на Сашу она могла смотреть, только как на очередную жертву своих зеленых глаз. Но ничего поделать Саша не мог. Не мог, да и не хотел ничего поделать с собой и со всем этим. Он махнул рукой на дом, работу, а может, и на всю жизнь свою. Махнул и бросился в омут страстей, точнее, страсти, так как даже надеяться на глубокое чувство Инны он не мог. Не мог и не позволял себе иметь, питать эту надежду.

Готовить она не умела. То есть хлеб она как-то еще могла нарезать, но больше ничего не умела. Сама же Инна питалась неизвестно где и неизвестно чем. Она была страшно забывчивая, совершенно неприспособленная к семейной жизни. Но этим она и была трогательно дорога Саше.

А потом началось. Началось вранье. Начались частые поломки новенькой Сашиной иномарки. Бензин самым непостижимым образом покидал Сашин автомобиль, и Саша вынужден был полночи руками толкать машину на ближайшую заправку. Началось глобальное нагромождение чудовищной лжи.

Отношения с Инной развивались по нарастающей. И чем дольше они длились, тем Саша отчетливее понимал, что война на два фронта – сложное, требующее больших материальных и временных затрат мероприятие. А то, что как-то Саша сообщил Инне, что у них с женой свободные отношения, было неправдой. Вернее, шуткой. Саша тогда пошутил. А еще его супруга Алла начала подозревать Сашу. Подозревать совершенно на пустом месте, точнее, совсем не обоснованно.

Тогда Саша пришел с работы поздно. Очень поздно, а может, даже и рано. В начале седьмого утра он тихо прокрался в спальню. Саша рассчитывал тихонечко улечься в кровать, чтобы не разбудить Аллу. Он на цыпочках дошел до кровати.

– Где ты был?! – Вопрос не спавшей всю ночь Аллы застал его врасплох.

Батон белого хлеба выпал из его ослабевших пальцев, выпал и с мягким шлепком опустился на паркет. Саша поспешно нагнулся и поднял батон.

– Вот, – несмело произнес он. – Хлеб купил. Ты просила…

– Да я просила, но просила к ужину. А сейчас время завтракать.

– У-у-у, – прогудел Саша, делая вид, что только сейчас узнал который час, – время-то как бежит.

– Где ты был, Саша? – Слезы слышны были в голосе супруги.

Саша испугался. А еще он был подавлен. Подавлен и растерян.

– Как где? – Саша тянул время, стараясь подумать мысли, чтобы в голову пришло какое-нибудь правдоподобное объяснение, объяснение тому, что он не ночевал дома. – Что ты имеешь в виду?

Но растерянный взгляд Саши выдавал его с головой.

– Я спрашиваю: где ты провел ночь? Саша, ответь мне, пожалуйста. И ответь по возможности правду. Где ты был? Я жду.

Тогда Саша в сердцах пнул этот батон. Батон, предательски выпавший из его рук. Уселся. Уселся прямо в элегантном плаще на чистую постель. На чистую простыню семейного ложа. Алла тогда ничего не сказала. В обычной ситуации Алла не позволила бы так небрежно отнестись к постельным принадлежностям. Алла не разрешила бы сидеть Саше пусть и в элегантном, но плаще на кровати. Но теперь была необычная ситуация. И они оба отчетливо осознавали, что ситуация не простая, а даже сложная. То есть совсем не простая. Они почувствовали это. Почувствовали оба сразу – и он, и она.

– Алла, – замогильный голос, которым Саша произнес ее имя, заставил женщину испуганно натянуть одеяло до самого подбородка, – Алочка, у меня серьезные неприятности. Возможно, мне придется скрываться. Но я пытаюсь как-то разрулить, как-то выбраться из этой ситуации.

Испуганные глаза жены расширились до размеров Луны, свет которой пробивался сквозь занавески.

– Я просто устал, – продолжил Саша, – просто из сил выбился.

Он обхватил голову руками и покачался из стороны в сторону. Так делала его бабушка, когда рассказывала сказки и изображала горе.

– Что? – с хрипом спросила Алла, щелкнув кнопкой ночника. – Что случилось, Саша?

– Понимаешь, Алла, кирпич… кирпич нам завезли не такой. Точнее, такой, но не так. Не так завезли, как надо было завести.

Алла непонимающе уставилась на супруга. Саша уловил недоверие в глазах жены и продолжил:

– Произошла чудовищная ошибка!

Для усиления эффекта непоправимого несчастья, свалившегося на его, Сашину, голову, он сильно ударил себя по коленке сжатым до боли кулаком.

– Ты можешь толком все объяснить? – Саше показалось, что в словах Аллы появились нотки сочувствия.

– Кирпич. Много кирпича. Точнее, очень много. Кирпич свалили в одну кучу. Вернее, кучек много, но свален он неправильно. Пересортица. Красный кирпич высыпали вместе с белым. Всю ночь я пытался как-то справиться с этим. Всю ночь я разгребал чужую ошибку. Белый кирпич я клал отдельно, а красный… красный тоже отдельно. Точнее, отдельно от белого.

Для наглядности Саша руками изобразил, как он бережно берет белый кирпич из общей кучи и перекладывает его отдельно от красного.

– Там работы непочатый край, – безнадежно взмахнул рукой Саша. – Боюсь, мне предстоит не одна бессонная ночь…

– А помада? – Голос Аллы звучал обличающе.

– Что помада?

– У тебя на щеке след от помады. От ярко-красной помады.

Сашу натужно рассмеялся:

– Глупенькая, это же кирпич. Ну да, красный кирпич. – Саша говорил так убедительно, что даже сам поверил в свое вранье.

Но Алла не поверила. Не поверила по той простой причине, что, возвращаясь с работы домой, она видела Сашу. Видела его, как он ехал вместе с Инной, ехал на их машине. Алла сообщила об этом супругу.

– Ну, правильно, – сразу же нашелся Саша. – Ехал я, да. Но не с «какой-то бабой», а со своей секретаршей. Ты пойми, Алла, произошла пересортица…

– Ты перепутал меня с ней? – воскликнула Алла.

– Нет! Тысячу раз нет! Просто она помогала мне рассортировать этот кирпич. Точнее, отделять белый кирпич от красного.

– Кроме нее некому было помочь?

– Нет. Все люди заняты, заняты своими прямыми обязанностями. Так мы ужинать будем? – Последний вопрос был задан Сашей не без некоторого раздражения. – Будем мы ужинать, в конце концов? Точнее, завтракать?

– А что, тебя разве там, где вы кирпич разбирали, не покормили?

Едкий сарказм, с каким Алла задала свой вопрос, был отчетливо ощутим. Он, этот сарказм, больно резанул Сашу прямо по сердцу.

– Опомнись, Алла! Кто там кормить нас будет? Работали не переставая. Не покладая рук трудились.

– Не сомневаюсь! – Алла отвернулась к стенке и в голос заплакала.

Саша подошел к ней и обнял за плечи:

– Аллочка, ну что ты? Что ты, в самом деле? Я хлеб покупал, устал как собака, а ты мне разборки устраиваешь. Ты, может быть, ревнуешь? Аллочка, милая, да ей пятьдесят лет. О чем ты вообще думаешь, как тебе могло такое в голову прийти?!

Алла задергала плечами, пытаясь скинуть с себя руки мужа:

– Не ври! Не смей мне врать!

– Да я и не думал…

– Ты говоришь, что она для тебя никто?

– Ну да, – преданно глядя в глаза супруге, заявил Саша. – Точнее, кто. То есть… так, по работе… она мне, конечно, кто. Она моя секретарша. И все! А после работы, извините… У нее своя жизнь, у меня – своя. Понимаешь, своя? Своя жизнь, своя семья. Ты для меня самый дорогой человек…

– Тогда почему, ты носишь в кармане ее фотографию? – Алла перестала плакать, она уже с каким-то мазохистским интересом вслушивалась в нагромождения Сашиной лжи.

– Какая фотография?! – Саша удивился так, как будто ему объявили, что у него в кармане нашли доказательства существования Атлантиды.

– Я вчера чистила твой плащ, твой любимый элегантный плащ, и случайно обнаружила фотографию твоей секретарши. Если это, конечно, секретарша.

– Ты?! Ты шаришь по моим вещам? Обыскиваешь меня? Шмонаешь?! Как ты могла, Алла? Это низко, точнее, недостойно тебя, а еще точнее…

– Сейчас речь не о моем моральном облике, и мы не на партсобрании, – перебила его Алла. – Ответь, почему ты носишь с собой фото свой секретарши? Кстати, она не выглядит на пятьдесят…

– У меня фото? – Саша решил на всякий случай удивиться еще раз.

– Ну не у меня же? У тебя. И хватит из себя строить идиота!

Саша снова уселся в плаще на кровать. На сей раз Алла не выдержала и категорически запретила пачкать постель грязным плащом. Слово «грязный» она произнесла с надрывом, сильно его выделяя, давая тем самым оценку и плащу, и Сашиному вранью, и всем событиям, приведшим к этому разговору.

Саша вскочил и заметался по комнате.

– Погоди, дай вспомнить. Ой, господи! – Он хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся, весело и от души рассмеялся, словно вспомнил анекдот. – Я же паспорта своим сотрудникам оформляю, точнее, загранпаспорта. Вот поэтому и фотография в кармане. Понимаешь, Алка, какие перед нами перспективы замаячили? Возможно с «Эмжэ» скоро заключит контракт, выгодный контракт и даже выгоднейший контракт, один очень серьезный зару…

Алла не дала возможности Саше договорить о зарубежном, серьезном зарубежном партнере и замаячившей перспективе.

– И ты носишь фотографию секретарши, чтобы оформить загранпаспорт? – перебила его Алла.

– Да, – твердо и уверенно произнес Саша.

Теперь засмеялась Алла. Алла смеялась невесело. Саша отчетливо понял это, что невесело, а даже как-то грустно. Смеялась Алла, а на щеках поблескивали слезы.

– Что? Что ты смеешься? – Саша не выдержал этого сурового, жесткого смеха, такого нерадостного и такого обличающего.

– А смеюсь я, Саша, потому, что ни разу не видела, чтобы на паспорт вдвоем фотографировались.

Неожиданно Саша подумал мысль и вспомнил, отчетливо вспомнил ту фотографию, где они вместе. Тогда они, уставшие от долгой ходьбы по парку, присели на скамейку. А фотограф, бродячий фотограф подстерег их в момент сладострастного поцелуя. Он сфотографировал их и протянул готовый снимок Саше и Инне. Саша не мог оставить это фото себе, а Инна тогда взяла фотографию. Но как сейчас она оказалась в его плаще? А теперь еще и Алла нашла этот снимок.

Еще Саша отчетливо понял, что Алла вряд ли поверит, что для экономии средств Саша решил сделать один на двоих паспорт, паспорт с его секретаршей. Секретаршей, которая никогда не была его секретаршей. Что-то в заплаканных и презрительно прищуренных глазах Аллы подсказывало Саше, что не поверит она и тому, что это его сестра, потерянная в детстве, а теперь вот случайно и счастливо обретенная.

Тогда Саша сознался. Сознался во всем, точнее, не во всем, а только в том, что на снимке действительно он.

– Ты, Алла, должна понять – бизнес, тем более такой… – Саша старательно подбирал слова, – ответственный, что ли… точнее, нужный и важный… Нужный особенно в нашей стране, где культура посещения отхожих мест не впитывается с молоком матери, не вколачивается ремнем отца, а отдана на откуп улице… Так вот, такой бизнес всегда вызывал и будет вызывать зависть и злобу завистников. Конкуренты не дремлют, Алла. Они изобретают все новые способы грязных технологий. Они ратуют за передел рынка, точнее, молодого рынка, а также цивилизованного отношения к физиологическим процессам всего человечества. Такие люди, Алла не гнушаются ничем. А метят они в меня! А как нанести вред росту ВВП, строительству новых дорог и новых квадратных метров евроуборных?

Алла, не понимая, куда клонит Саша, смотрела в его глаза, красные после бессонной ночи, и слушала пламенную речь супруга.

– А я тебе скажу. Я скажу тебе, Алла, что разлад в семье активнейшего налогоплательщика, известного в широких кругах своей непримиримой позицией, – цель этих реакционных сил! И вот этот пасквиль, вот эта фотофальшивка – их рук дело! Более того, тот кирпич перепутанный – все это звенья одной цепочки. И ты, Алла, своим недоверием, именно ты играешь на руку этим… этим пиратам, этим черным рейдерам без страха и совести.

Наверное, та убежденность, тот пыл и та горячность, с которой Саша говорил, склонили чашу весов в его пользу. Алла не просила прощения, не бросилась обнимать супруга после его обличительной речи, но стала вести себя по-другому, точнее, иначе. Она просто превратилась в ту молчаливую Аллу, которой всегда и была. В спокойную и добрую жену.

Саша понял, отчетливо понял, что, если он дорожит семейным очагом и не хочет все разрушить, он тоже должен вести себя иначе, точнее, по-другому. А еще он должен определиться. Определиться в своих мыслях, желаниях и действиях. Но он не мог. Саша все больше захлебывался в любовном омуте и запутывался в паутине собственного вранья.

Саша старался больше времени проводить дома, тщательнее планировать встречи с Инной и детальнее планировать обман. Но Алла уже не верила, не хотела верить, что супруга облили духами нечистоплотные конкуренты, что помада на его шее не что иное, как акция рейдеров, стремящихся подмять под себя «Эмжэ». Алла отказывалась верить в то, что надетые наизнанку трусы Саши, после срочного вызова к мэру поселка Петуховка, – происки вездесущих завистников.

А еще Саша видел сон. Точнее, он спал и видел сон. Сон снился четкий, яркий и красочный. И видел Саша сон, в котором он был вместе с Инной. А потом проснулся. Проснулся оттого, что рядом кто-то плакал. Плакала его жена Алла.

– Ты чего? Алла, что ты плачешь? – жарко зашептал Саша в ночной мрак.

– Ты во сне спал с другой женщиной, – объявила супруга, сквозь рыдания.

– С чего ты взяла? Когда?

– Тебе снился сон, где ты занимался любовью.

– Возможно, но это была ты! Алла, я уверяю тебя! Это была ты.

– Нет, Саша, не ври. Ты называл ее Инна.

Саша тогда очень испугался. Беда, если он разговаривает во сне.

– Правда, – признался тогда Саша. – Мне действительно снилась другая женщина. Но я не поддался ее чарам.

– Если бы ты сам слышал, как звал ее. Инна! Ты столько чувств вкладывал в ее имя.

– Да не звал я никакую Инну. Я четко помню, даже отчетливо помню, как я говорил этой приставучей бабе: «И н-н-н-а фиг ты мне нужна! У меня жена есть, Аллочка, которую я очень люблю».

А потом Саша наступил на те же грабли, что в течение полугода бессовестно подкладывал супруге. Он наступил на грабли вранья и обмана. И еще Саша теперь сам с лихвой испытал все то, что испытала Алла.

Дело в том, что с некоторых пор он стал подозревать, точнее, чувствовать, что он у Инны не один. Саша с ужасом вспоминал подробности того периода и тот жуткий мрак, в котором он пребывал, тот туман, не имеющий ничего общего с нормальной жизнью, туман, в котором он жил, точнее, существовал. Сна не было. Саша сильно похудел. Он был снедаем ревностью.

Внутренне Саша был готов к этому. Причем всегда готов. Он отчетливо осознавал, что Инна не создана для того, чтобы принадлежать лишь одному мужчине, тем более ему. Саша твердо и осмысленно понимал, головой понимал, что эту игру в одни ворота пора прекращать, но сердце, сердце любило, надеялось и болело. Магия чувств была непоправимо нарушена. Оставалась одна всепоглощающая страсть. Страсть и ревность, заместившая собой любовь. А еще появилась злость на себя и на весь мир.

Потом случилось непоправимое. Саша был в ванной, когда затрезвонил его сотовый телефон. Он умывался, фыркал и брился. К телефону подошла Алла. На дисплее высветилось имя Иннокентий. Алла вытерла влажные руки о передник и поднесла телефон к уху…

Звонившая женщина попросила к трубке Сашу.

– А кто его спрашивает? – с замирающим сердцем спросила Алла.

– А это Инна. Саша говорил, что у вас в семье прогрессивные отношения, что у вас свободная любовь.

– Да, – едва смогла прошептать в трубку Алла. – Именно свободная любовь.

– Тогда передайте Саше, что завтра я не смогу с ним встретиться.

Алла пошла на хитрость и упросила Инну подробнее описать их отношения с Сашей:

– Мне так… просто женское любопытство.

И Инна рассказала все.

А потом все кончилось. Кончилась Сашина любовь. Точнее, она не ушла. Она поселилась в нем навеки. Навеки это чувство затаилось в сердце непрошеной гостьей, и Саша как одержимый цеплялся за это чувство. Но отношений между Инной и Сашей больше не было. Ничего больше не было. Совсем ничего. Ни эсэмэсок, ни звонков, ни тем более встреч.

Лишь спустя год отношения с Аллой наладились. Точнее, не наладились, а перешли в стадию мирного сосуществования. А Саша больше старался не вспоминать о том своем чувстве, о своей любви.

А сейчас Саша стоял между зеркал. Стоял и вглядывался в бесконечность, так пугавшую его в детстве. Всматривался в бесконечность, теперь казавшуюся пустотой, точнее, пустой, никому не нужной пустотой. Холодной и безжизненной. Саша вспомнил ту свою самую любовь и не мог понять, не мог постичь, что заставляло его совершать все эти глупости? Зачем? Кто управляет им? Кто вращает землю и вертит людьми? И главное, в чем логика? Неужели жизнь – хаотическое движение элементарных частиц в пустоте, точнее, в вакууме?

Рой вопросов неизменно вертелся вокруг Оли. Оля никогда не была замужем. Интересно, испытывала ли она такое же чувство, через которое прошел Саша? Любила? Ревновала? Оказывается, Саша совершенно ничего не знает о ней! Он даже не помнил цвет ее глаз.

Мыслей было много, точнее, очень много, и каждую надо было подумать и даже хорошенько обдумать.

А потом Саша пошел в кабинет. Пустые коридоры напрягали своей пустотой. До конца перерыва было еще двадцать минут. Он закурил.

Саша только курил у окна и пил чай, или ему казалось, что он пил чай, а на самом деле только курил у распахнутого окна. Он стоял в одной рубашке напротив окна, но не чувствовал ни холода, ни прохладного осеннего ветра. Он вообще ничего не чувствовал. Не чувствовал дыма своей сигареты, не чувствовал и вкуса этого дыма.

А когда он курил, глядя на многолюдную улицу, он почувствовал тоску и одиночество. Еще он почувствовал, что вместе с сигаретным дымом изо рта вылетали секунды, на которые сигарета сокращала его жизнь.

Он загасил окурок и с каким-то ожесточением скинул со стола недочитанную «Рубашку». А потом пришла мысль, и Саша ее тут же подумал. Подумал он о том, что не очень любит читать книги общепризнанных классиков. А еще больше его раздражали «живые классики». Не то чтобы Саша хотел, чтобы они стали мертвыми, а просто он делил писателей на плохих или хороших, а не на мертвых и живых. Саша считал и даже был отчетливо уверен в том, что сами читатели должны были определять, классик писатель или не классик.

А вот поэты Саше нравились. Но не все, а только те, которые нравились. А которые не нравились, те и не нравились. Зачем ему будут нравиться те поэты, которые не нравятся? Нет, Саша был последовательным человеком, человеком грамотным и разумным. Поэтому ему нравились исключительно те поэты, которые нравились, а не другие, про которых он мог сказать, что они ему не нравятся.

Саша хотел сочинять стихи и даже больше, чем в детстве, хотел рисовать. Он часто представлял себя за большим письменным столом, обязательно с потухшим окурком в зубах, перед полной пепельницей и обязательно с чашкой кофе в руке. А еще он представлял себя в большом белом кабинете. Через распахнутую створку почему-то зарешеченного окна доносится запах осенних листьев. Сквозь морозную свежесть в самый нос проникает аромат цветущей черемухи. А он, Саша, пишет. Работает, ковыряя в ухе авторучкой. Ковыряет ручкой и одновременно пишет. Пишет гениальные стихи, способные перевернуть мир и помутить рассудок.

Как он будет писать, Саша отчетливо представлял в своих фантазиях, а вот что именно – не знал. Не знал и пока даже не представлял.

Тогда он сидел дома за компьютером и составлял ответы на письма, скопившиеся в его электронном ящике. Саша почти закончил длинное и пространное послание заказчикам, когда от монитора его оторвал голос младшего сына:

– Папа, ты не поможешь?

– Конечно, помогу, – с готовностью отозвался Саша. – Это хорошо, что ты к отцу обращаешься. Отец всегда поможет. Отец еще помнит, как дважды два на восемь умножать. Что там у тебя?

– Русский…

– Что «русский»?

– Ну, упражнение по русскому языку… Пушкина стихи надо переписать… Не знаю, как пишется слово «открытий». Первая буква «а» или «о»?

– А ну-ка дай-ка я сам посмотрю.

Сын подал отцу тетрадь. Саша уткнулся в исписанные синей пастой строки. Небрежной рукой сына были переписаны, точнее, накаляканы строки стихотворения Пушкина.

– Ну, ты и наворочал тут, – усмехнулся Саша и сразу сделался серьезным. – Вот тут у тебя что написано? Смотри!

Ребенок нахмурил брови и сжал губы, выражая тем самым свое неподдельное внимание.

– «О, сколько нам открытий чудных…» – процитировал Саша.

Сын еще больше сжал губы, так что они побелели от напряжения, но ошибки не увидел.

– «Сколько» – это что? Это вопрос, – пояснил Саша мальчику. – А после вопроса надо всегда ставить вопросительный знак. И в самом начале… что это у тебя? «О, сколько»… Ты, наверное, букву пропустил. Исправляй!

Сын занес дрожащую авторучку над тетрадью.

– Не «О сколько», а «По сколько». Понял? И вопрос в конце предложения. Понял? Здесь Пушкин спрашивает у тебя у оболтуса: «По сколько?»

Сын послушно добавил первую букву и влепил вопрос после «сколько».

– Дальше… – продолжал Саша, многозначительно потирая ладони. – У тебя написано: «Готовит просвещенья дух…» Готовит – что?

Сын недоумевающе пожал плечами.

– Готовить можно картошку, яичницу. А как можно приготовить просвещение? Его варят или жарят? А потом как подают, с соусом или горчицей?

Саша громко хохотал, радуясь своему остроумию, а растерянный сын стоял, покраснев до кончиков ушей, и молчал.

– Исправляй, – приказал Саша, отсмеявшись, – не просвещенье, а угощенье. Угощенье можно приготовить, а не просвещенье. Запомни это на всю жизнь! И не дух, а духу. Родительный падеж. Понимаешь, бестолочь? Кому, чему?

– Это дательный, – робко вставил мальчик.

– Как дать бы тебе этим дательным! – разгневался Саша. – Если родители говорят, что родительный, значит, родительный. Что тут у нас дальше? Ага: «И опыт, сын ошибок трудных…» Вроде правильно.

Сын перевел дух, но, как оказалось, преждевременно.

– А вот, погоди-ка, запятой не хватает. «Сын» – здесь обращение, а обращение, как известно, запятыми со всех сторон выделяется. А «гений», пишется с двумя «н», потому что «Гена», точнее, «Геннадий» так пишется. Понял?

– Понял.

Отец проверил текст до конца, но других ошибок он не нашел, а вот почерк сына, почерк ребенка оставлял желать лучшего. Саша крякнул, слегка свел брови к переносице и сказал:

– Пиши ровнее. Что это у тебя? Одна буква на север, другая налево. Аккуратнее надо! Смотри, как у меня получается… – Саша рукой указал на набранное письмо на мониторе компьютера. – У меня буквы все ровные. Видишь? Одна к одной. А у тебя словно краковяк пляшут. Ну, иди. Не мешай больше.

Сын, подхватив худенькими руками тетрадку, радостно побежал доделывать уроки. А Саша остался сидеть возле компьютера. Точнее, Саша не просто сидел, а думал мысли. Мысли струились, отчетливо неслись и поддавались обдумыванию. Стихотворение Пушкина навеяло на Сашу ту благодать, что у творческих людей зовется вдохновением. Сашу, что называется, одолел творческий зуд. Строки сами собой стали складываться в голове. Совершенно неожиданно, но вполне осознанно и даже отчетливо Саша «свернул» неоконченное письмо и вывел первую строку своего нового стихотворения: «Однажды в студеную зимнюю пору…»

Саша написал эту первую и такую важную фразу, но продолжение не излилось на монитор из Сашиной головы. Он никак не мог представить себе, что может произойти с тем, кто пребывает в зимней стуже, зимней порой. «Вероятно, он замерз – думал Саша, – но как воплотить это в стихах?» Несмелые Сашины пальцы запорхали по клавиатуре, и на мониторе волшебным образом появились сразу несколько строк:

 
Однажды в студеную зимнюю пору
Блудил я по лесу, точнее, по бору.
Я брел, спотыкаясь, точнее, был пьяный.
Еще улыбался. Закат был багряный.
 

То, что Саша написал, он потом радостно перечитал, наверное, сотню раз, и всякий раз душа его торжественно звенела в унисон мыслям и думам.

А еще, после того как Саша написал хоть и небольшое по размеру, но такое емкое по содержанию свое, настоящее произведение, он стал чувствовать себя несколько иначе. У него появилось новое видение. Он стал задумываться о других поэтах, и у Саши появились даже претензии к ним, к их стилю. Уже и Пушкин казался ему не великим русским поэтом, а дворовым хулиганом, писавшим на заборе от скуки.

А желание сесть за стихосложение возникло у Саши спонтанно и неожиданно. Окно его кабинета выходило на широкую оживленную улицу. Саша курил. Курил и выпускал дым в окно. И вот напротив своего окна в один зябкий осенний день он увидел нищенку. Но это не была старая бабка в задрипанном пальто. Женщина, которая избрала местом своей деятельности улицу напротив офиса Саши, не была старой. Точнее, нельзя сказать, что она была молода, но назвать ее бабкой у Саши не поднималась рука, вернее, язык. Скорее всего, она была самой настоящей бальзаковской женщиной и в свои тридцать лет выглядела как ровесница Бальзака, родившегося в 1799 году. Одета она была не очень. Видавший виды ватник, драные мужские трико и изъеденный молью платок.

Все это, конечно, не вдохновляло Сашу на высокую поэзию. Но что-то в ее глазах сильно его поразило. И это не синяк, лиловый фингал, украшавший почти всю левую щеку женщины. Это было нечто другое. Какая-то неудовлетворенность и безграничная тревога заставили Сашу пристальнее вглядеться в женщину. Такую тревогу он видел в детстве в далеком Ейске. Эта жуткая тревога была в глазах отца, когда Саша с матерью решили вернуться от бабушки пораньше, а папа был не один. Вот тогда Саша отчетливо понял, что такое тревога.

Вглядываясь в женщину, Саша одновременно прислушивался и к своему сердцу.

А потом он захотел написать поэму о судьбе этой нищенки. Ему захотелось написать настоящие, зрелые стихи. И вот когда ему никто не мешал, Саша сел за компьютер.

Первая строчка, точнее, даже, первое слово никак не удавалось. Выходило как-то коряво и неотчетливо. Не так, как надо, как хотелось. А потом он почувствовал приток энергии. Почувствовал так много мыслей, которые думал в своей голове, что едва успевал стучать пальцами по клавиатуре. От этого Саше стало легко и свободно. Легко и свободно он писал и радовался этой легкости и свободе. Радовался, как ребенок новой игрушке, как запойный пьяница утренней бутылке пива. Мысли, которые Саша думал так много времени, воплотились в следующий текст:

 
Я посмотрел на тебя,
Ты взглянула на меня.
Я, свой галстук теребя,
Попросил у тя огня.
 
 
Ты дала мне прикурить,
Прикрывая свой синяк.
Я тебя благодарить
Не решился. Вот слизняк!
 
 
Угораздило в бомжиху
Мне влюбиться в этот раз.
Мне б бежать скорее, психу,
А я стою, как… водолаз.
 

Вместо водолаза в голову ему почему-то приходила какая-то другая, глупая рифма, совсем некрасивая, но Саша не решался ее написать, хотя она и подходила по смыслу. «Ну что ж, водолаз – тоже неплохо, ведь водолаз может стоять», – успокаивал себя Саша, когда в десятый раз перечитывал написанные строки. А потом закончил поэму одним махом:

 
А еще стою и плачу,
А еще точней, в тоске.
Денег от жены заначу,
Принесу тебе в носке.
 
 
Ты снимай свою фуфайку,
С рожи выведи синяк,
Выбрось на хрен балалайку,
Приходи в мой особняк!
 

Правда, балалайки в ее руках Саша не замечал, точнее, ни разу не видел. Скорее всего, у нищенки не было вообще никакой балалайки, как не было и особняка у Саши. Но своей поэмой он остался очень доволен, да и особняк с балалайкой очень метафорично отражали те мысли, которые он обдумывал так много дней.

А еще Саша с удивлением обнаружил, что, дописав поэму, он совершенно потерял всякий интерес к женщине в ватнике.

Когда Саша закончил с поэмой, он взглянул на часы. Удивился, что за работой потратил так много времени. И что еще больше поразило его, так это то, что время, потраченное на поэму, прошло совершенно незаметно. А еще Саша не считал время, потраченное на поэму, потраченным временем. Точнее, он не считал, что потратил время впустую. Он перечитывал и перечитывал поэму вновь и вновь. Читал и ничего не исправлял. Поэма казалась совершенной. И Саша радовался этому, отчетливо радовался. Он упивался собственным талантом и хорошим слогом.

А еще Саше стали приходить в голову сюжеты. Много сюжетов будущих поэм. Так, он подумал, что, возможно, захочет написать поэму о том, как женщина – руководитель предприятия однажды выглянула в окно и увидела бомжа в ватнике с синяком под глазом. А тоска, тревога и тоска в глазах бездомного поразили ее, и она в него влюбилась. Саша даже придумал последние строчки поэмы: «Ты бросай свою гармошку, приходи меня любить».

Саше понравилась та мысль, которую он обдумал, и он записал эти слова, чтобы не забыть.

А потом Саша подумал, что можно написать поэму про то, как руководитель крупного предприятия однажды выглянул в окно. Выглянул в широкое окно своего большого кабинета и посмотрел на улицу. А на улице, прямо напротив окна его офиса, стоял бездомный, но не в ватнике, а в порванной рубашке, потому что было лето. И тревога с тоской в глазах просящего милостыню мужчины поразили другого мужчину, того, что находился в офисе. И он, этот мужчина, влюбился в того, что не из офиса, а в рубашке, с протянутой рукой. Влюбился и… Поэму можно было закончить так: «Приноси свою гитару, будем мы с тобой дружить!»