Текст книги "13 маньяков"

Автор книги: Алексей Шолохов

Соавторы: Александр Щеголев,Максим Кабир,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Владислав Женевский,М. Парфенов,Мария Артемьева,Андрей Сенников,Владимир Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3

Григорьев не знал, где конкретно искать Вовку, поэтому сначала пришлось посмотреть в Интернете адреса всех детских домов в регионе. В квартире были и компьютер, и принтер, и даже маленький розовый ноутбук, какой жена всегда хотела купить (красоваться перед подругами в бухгалтерии). Григорьев провел полночи, отыскивая адреса. Еще зашел на Википедию, набрал «Деньков» и в тысячный, наверное, раз пробежал глазами по биографии писателя. Про «Небесного человека» ни слова. Достал книгу из сумки, положил перед собой. В который уже раз удержался от желания отредактировать запись на «Вики», добавить фотографию обложки, внести свой посильный вклад в историю гения.

Вместо этого созвонился со старым приятелем, спросил, на ходу ли еще машина, которую оставлял на хранение. Приятель был верный и ответственный. Автомобиль держал в порядке, даже колеса подкачивал и масло менял. Наверняка сам мотался на ней все эти годы, но это уже мелочи.

С утра Григорьев поехал по адресам.

К первому детскому дому он подъехал со стороны двора и почти два часа сидел в душном салоне, ощущая, как накаляется на улице воздух. Он ждал какой-то внутренней подсказки, интуитивного решения, прислушивался к себе. А когда решил, что Вовки в этом детском доме нет, поехал дальше.

Следующие три детских дома Григорьев объехал точно так же, но уже не задерживался подолгу, а осматривался, прислушивался и мчался по извилистой дороге, между гор и густого темно-зеленого леса, из которого время от времени выскакивали металлические вышки электрических станций.

Чувствовал, что ничего не чувствовал, и не было желания тратить время попусту.

Первую ночь провел в автомобиле, припарковавшись у пустующей бензоколонки, следом за грузовиком с прицепом. Спал, скрючившись, на заднем сиденье. А во сне пришел к нему Небесный человек и сказал:

– Это правильно, стало быть! Скажу тебе, что мерзким было десятилетие, и страшное было время после того, как погиб предыдущий чистильщик. Кляксы ползли по небу, набухая от испарений червоточин. И гнили люди, вот те крест, гнили изнутри. Полстраны разом и загнило, хха! А те светлые души, что оставались нетронутыми, готовы были захлебнуться от мрази и черни, которая расплескалась кругом. Болото, брат, форменное такое, лихое болото. Хорошо, что ты вызвался. Хорошо, что вас будет двое.

– Я сегодня убил людей, – сказал Григорьев, испытывая сладкую неловкость. – Я видел червоточины, которые расцвели на их телах и которыми была запачкана вся квартира. Хотел все вымыть, но испугался, что подхвачу заразу. Поэтому я просто сложил тела в ванне и залил водой. А комнату и кухню засыпал хлоркой. Хлорка от червоточин, конечно, не помогает, я же не дурак, понимаю, но почему– то мне так захотелось. Я правильно поступил?

– А как же! Ты рыцарь без страха и, это, упрека. Считаешь нужным – убивай. Раз хлорка, значит – хлорка. Это внутреннее состояние, брат. Понимаешь, да?

– На небе были кляксы, и они исчезли, как только я закончил.

– Оно самое. Кляксы как буревестники у Горького. Если они пропали – значит, ты все делаешь как надо.

– Я бы с удовольствием убил еще кого-нибудь. Они живут неправильно. Они раздражают. Нельзя так.

Небесный человек улыбнулся. Поправил кепку с блестящим козырьком. Спросил:

– Кто такие «они»? Подумай над этим, брат.

И растворился.

А утром, едва проснувшись, Григорьев понял, в каком направлении надо ехать.

Он стрельнул сигарету у водителя грузовика, сверился с картой и направился в центр. Как только доехал – через двадцать минут, когда выползло из-за облаков жаркое солнце, – сразу понял, что на этот раз не ошибся. Припарковал старенькие свои «жигули» через две улицы, а сам пошел к детскому дому пешком. Забор был сетчатый, высокий. За забором – игровая площадка, бетонные тропинки, деревья и чуть в глубине – трехэтажное типовое строение из кирпича.

Григорьев обнаружил пропускной пункт в виде квадратной кабинки. В кабинке на табурете сидела пожилая дама лет, наверное, шестидесяти. С южной стороны забор исчезал за густыми шапками разросшихся деревьев. По-честному, любой ребенок мог без труда залезть на ветвистое дерево и перебраться по нему на улицу. Киоск через дорогу с зазывным плакатом «ПИВО-РАКИ» наверняка уверенно делал прибыль за счет смекалистых детдомовцев.

Через какое-то время во двор детского дома высыпали беспризорники. Вернее, в современном мире их называли как-то по-другому, но факт оставался фактом. Мальчишки и девчонки без матери и отца. Сироты. Никому не нужные в этой жизни.

Григорьев остановился, высматривая, вытягивая шею. Перебирал лица, отсеивал, вспоминал, пытался выхватить знакомые черты. Где-то здесь должен быть Вовка. Обязательно. Интуиция подсказывала, что он именно тут.

И наконец увидел. Тонкое, родное лицо, острый подбородок, большие розовые уши, короткие волосы ежиком. Одет черт-те во что и сбоку бантик. Стоит чуть поодаль от всех, ковыряет ногой торчащий из земли кусок кирпича. Точно он!

– Вовка! – Григорьев побежал вдоль забора, до тех пор, пока не оказался напротив девятилетнего пацана, а когда тот поднял голову, замер и счастливо улыбнулся. – Точно ты! Вовка! Вовка!

В больших зеленых глазах мальчишки гуляло небо. Сначала он удивился, потом робко улыбнулся, узнавая, подошел ближе. А Григорьев уже пропустил пальцы сквозь сетку, насколько позволяли ячейки, схватил Вовку за ворот старенькой куртки, подтянул к себе.

– Вовка! Ты! Вымахал-то как! Здоровый! А я думал, ты, это, не узнаешь! Вот мать, зараза! Знал бы, сразу убил! Вовка! Как ты? Как у тебя? Расскажи! Хотя нет. Забрать тебя нужно. Пойдем со мной!

– Куда? – спросил Вовка.

У Григорьева закружилась голова от этого детского, родного голоса. Он еще крепче прижал к сетке Вовку. Металл врезался в пальцы.

– Уходить нам с тобой надо, – зашептал Григорьев. – Уходить, слышишь? Нечего тут делать! Я твой отец, а не хрен с горы. Нельзя детям при живых родителях в таком месте!

Увидел за спиной Вовки движение, выпрямился и столкнулся с тетенькой-охранником, которая, схватив ребенка за шиворот, попыталась оттянуть его от забора.

– А ну, отпусти! – взвизгнула она. – Милицию сейчас позову! Живо, я сказала!

– Я его отец! – Григорьев рванул Вовку к себе, и тот, не удержавшись на ногах, упал и проехал щекой по сетке.

Из глаз Вовки брызнули слезы. На бледной коже проступили ярко-красные ромбовидные полоски.

– С ума сошел? – вновь взвизгнула тетка и потянулась вдруг к кобуре, что болталась у нее где-то в области пояса.

Григорьев сразу отступил на шаг и поднял вверх руки. Оружие он не любил. В тюрьме, знаете ли, насмотрелся.

– Отойди от забора, живо! – приказала тетка, бесцеремонно ставя Вовку на ноги. Тот ревел, растирая кулаком слезы.

Вокруг уже собралось немало других детей. Все они с восторгом наблюдали за происходящим.

– Я за ним пришел, я отец, понимаете? – спросил Григорьев. – Я его забрать хочу. Зачем он вам?

– Вот иди к директору и общайся, – сказала тетка, – а детей не трогай. Мало ли, отцы всякие ходят. Развелось уголовников. А ты умываться дуй. Живо!

И, отвесив Вовке оплеуху, она таким образом отправила ребенка в здание, умываться.

Григорьев проводил его взглядом, выудил сигарету, закурил.

– Документы покажите, потом забирайте, – добавила тетка.

Червоточины ползли по ее старому морщинистому лицу. Григорьев ощутил, как побаливают колени, как дрожат кончики пальцев. Постояв немного, выкурив сигарету, он вернулся к автомобилю.

Чтобы успокоиться, лег на заднем сиденье, поджал ноги и просто смотрел в одну точку.

– Я же все правильно делаю, – шептал Григорьев. – Не может так быть в жизни, чтобы хороший человек страдал. Или мир весь создан из зла, и поэтому просто неоткуда получить в ответ что-то доброе? И Вовка там, один… Что делать-то?..

И сам не заметил, как, сморенный переживаниями, задремал. А проснулся от того, что почувствовал – кто-то ходит около машины. Заглядывает в окна.

Григорьев выждал с полминуты, потом открыл дверцу и выкарабкался на улицу, в прохладу опустившейся незаметно яркой звездной ночи.

Около «жигулей» стоял Вовка и с осторожностью разглядывал заспанного, помятого, похмельного Григорьева.

– Я тебя сразу узнал, – сказал Вовка спустя минутную вечность молчания.

Григорьев развел руки и вдруг, неожиданно для самого себя, понял, что плачет.

Он размазал слезы рукавом рубашки, подошел, присел на колени и сгреб Вовку в крепкие отцовские объятия. Тогда заплакал и Вовка.

– Ты же меня не бросишь? – спрашивал он, дрожа от плача.

– Никогда не брошу, никогда! – отвечал Григорьев.

Глава третья

1

Сидя в «Макдоналдсе», Григорьев заметил, что Вовка за два с половиной года сильно повзрослел. Там, в детском доме, он был худеньким, скуластым, с оттопыренными розовыми ушами. А сейчас поправился и вытянулся. Сгладились острые скулы, заметно прижались уши. Даже разговаривать стал без детской озорной наивности, в его речи возникли какие-то уловимые взрослые интонации, подражания.

– Пап, – сказал он, вынимая из промасленной бумаги чизбургер, – я хочу кого-нибудь зачистить на день рождения. Мне же уже двенадцать будет. Можно?

– Почистить, – поправил Григорьев. – Давай подумаем над этим, хорошо? Дело это непростое.

– Я знаю, что непростое. Я видел.

– Один раз.

– Но видел же. Я понимаю, что происходит, не дурак. А еще с Небесным хочу познакомиться. Он же сам тебе говорил, что с помощником лучше.

– Это когда было…

– Так и я о том же, пап. Надо мне как-то вливаться. А то эти кляксы на небе… Один ты не справляешься, я же вижу.

Снова завел разговор, которого Григорьев старательно избегал несколько месяцев. Вовка наседал, приходилось отбиваться. Пока все заканчивалось взаимным молчанием и отступлением сына. Григорьев не мог решиться. Ему казалось, что еще не время. Но с другой стороны, размышлял он, а когда оно будет? Вовка всю жизнь может казаться ему маленьким ребенком. Между тем они третий год скитаются по стране. Один чистит людей, второй ждет и вроде бы учится… Так страшно учить его. Так сложно сделать этот шаг.

– Пап, ты лед из колы будешь? – Вовка снял пластиковую крышку, зачерпнул пальцами ледяные кубики, погрузил их в рот и принялся хрустеть со счастливым лицом.

Или все же маленький еще?

– Давай я себе на день рождения куплю хороший нож? – предложил Вовка, слова которого тонули в звонком хрусте. – И как раз им, ну, соберу червоточины для Небесного?

– Опять за свое…

– Надо когда-то начинать, верно?

– И ведь не поспоришь с тобой…

– Я хочу, хочу, хочу! – Вовка взял чизбургер. На салфетку капнула рыжая капля горчицы. – Это не потому, что я маленький и капризный, – продолжил он, – а потому, что пора.

– Почему ты так решил?

– А посмотри на небо, – буркнул Вовка. – С утра подними голову и посмотри. Одни кляксы. И люди вокруг… кто без червоточин? У всех на лице, на руках, на шее одно и то же. Не осталось хороших людей. Вот я и думаю, что ты не справляешься. Конец света, блин, наступит, а мы и не успеем ничего.

– Не у всех червоточины, – попытался ответить Григорьев и запнулся. Почесал затылок, огляделся. В «Макдоналдсе» находилось человек десять. На кого ни посмотри – расплывались трупными пятнами признаки мерзости, алчности, ушлого воровства и низкой морали. У каждого червоточины, пусть не самые крупные, но Вовка бесспорно прав.

– И все равно всех чистить не надо, – сказал он. – Путь к самым заразным указывают кляксы.

– И они ведут нас на юг?

– Они ведут нас… Я пока не знаю.

– Давай на юг, – оживился Вовка, – пап, смотри, август на носу, самая жара там. Море теплое, кукуруза, заодно посмотрим, кто там есть из червоточин, а? Я так давно не был на море!

…С тех пор как они умчались прочь от детского дома.

Григорьев как-то отстраненно подумал о том, что его, должно быть, до сих пор разыскивают за убийство жены и ее любовника. Но было все равно. Это не убийство, а чистка. Без них мир стал намного лучше.

– Сколько нам ехать до Геленджика? – Вовка забросил в рот еще кубиков льда, захрустел.

– Часов сорок, – отозвался Григорьев. – Погоди, не торопи события. Дай подумать.

– Пап. У меня день рождения через три дня. Представляешь, какой замечательный подарок?

– Уж представляю.

Григорьев задумался, снова почесал затылок и поймал себя на мысли, что делает так все чаще и чаще. Как в старом анекдоте про обезьяну и человека. Ведь когда-нибудь должен был наступить этот день. В смысле, когда Вовка захочет поучаствовать в чистке, а Григорьев поймет, что отказывать уже нельзя, поздно, да и нет никакого резона. Но в двенадцать лет?

– Рановато, – пробормотал он. – Вовка, люди не любят умирать. Они оказывают сопротивление. А ты еще слишком маленький, чтобы что-то им противопоставить.

– А если когда они спят? – Вовка оживленно сделал рукой жест, словно втыкал нож.

Григорьев нахмурился.

– Нет, так не пойдет. Мы же не убиваем просто так. Я не убиваю. Мы вырезаем червоточины. Это, понимаешь, дезинфекция, лечение. А больные люди должны знать, от чего их лечат. Им нужно объяснять. Мы блокируем заразу и не даем ей распространиться. Их смерти – это дань жизни всего человечества.

– Но ведь зараза распространяется.

– Это сложно, Вовка! Понимаешь, как в книге написано. Это чума. Люди по природе своей слабые, у них нет иммунитета к дурным поступкам и дурным мыслям. Даже наоборот. Они получают удовольствие, когда подражают кому-то в чем-то плохом.

– И ты, пап, чистишь самых заразных и безнадежных, – кивнул Вовка. – Я уже сто тысяч раз слышал. Но что, если таких вот заразных все больше и больше?

Григорьев устало мотнул головой, задумался.

– Давай решим так, – произнес он медленно. – Беру тебя в следующий раз посмотреть. Постоишь в сторонке и поучишься. Через пару лет, договорились, сможешь почистить самостоятельно. Но пока не надо рисковать.

– А может, тогда съездим на море, искупаемся, отдохнем и там найдем кого-нибудь настоящего, зараженного? – оживился Вовка. – Ты же сразу поймешь, если мы найдем нужного человека, да?

И тут Григорьев сдался окончательно:

– Хорошо. Будет тебе и подарок на день рождения, и Геленджик…

– …И лучший папа в роли спасителя человечества! – озорно засмеялся Вовка, потом высыпал себе на руку крошки еще не растаявшего льда. – Мы прорвемся, пап. Обязательно прорвемся!

2

Через два дня, на рассвете, когда черная глубина неба начала стираться серой дымкой, ровная дорога сменилась горным серпантином. Григорьев нашел автозаправку и припарковался за вереницей грузовиков. Вовка крепко спал на заднем сиденье.

Григорьев вышел на улицу и посмотрел на звездное небо. Клякс не было. Но желание заглянуть в Геленджик не пропало.

Краем глаза заметил движение, повернул голову и увидел Небесного человека. Тот стоял под звездным небом, и на лице его блуждала извиняющаяся улыбка.

– Ну чего встал? Пойдем, дорогой! – поманил Небесный длинным тонким пальцем, развернулся и пошел мимо автозаправки, в поле, в траву, поднимающуюся темнотой ему едва ли не до пояса.

Григорьев ощущал прохладу ускользающей ночи. Под ногами – влажная, рыхлая почва и трава с зарождающейся росой. А Небесный человек словно плыл впереди.

Остановились где-то вдалеке, так, что свет от автозаправки казался крохотным округлым маячком, торчащим в траве. А над головой было глубокое звездное небо.

Небесный сел в траву, скрестив ноги и положив ладони на колени. Сказал:

– Ну делись.

Григорьев пожал плечами:

– Мне кажется, что Вовка становится взрослее и… злее, что ли? Он вдруг начал походить на людей вокруг. Не ценит то, что есть. Всегда хочет большего. Требует, чтобы я забирал из квартир деньги, вещи, а потом продавал их. Хочет спать в гостиницах, есть только мясо и гамбургеры. Я не знаю, как его удержать.

Небесный улыбнулся. Лунный свет скользил по его худому, острому лицу.

– Скажете что-нибудь? – спросил Григорьев пытливо.

– Продолжай, брат. Мне, это самое, слушать тебя приятно.

Григорьев вздохнул:

– Мне казалось, что помощник, о котором вы так часто говорили, должен быть похож на меня. Без червоточин. Не потому, что я стою сейчас перед вами, а вообще. Без плохих мыслей и поступков. Я ведь никогда не делал в жизни ничего плохого, а то, что совершил по глупости, – от этого давно очистился. Вы понимаете, о чем я?.. А Вовка, он, знаете, он хочет жить богато. У него нет желания бороться за весь мир целиком, без остатка. Он не хочет чистить. Для него чистка – это дорожка к деньгам и квартирам, к людям, которых он не любит, к теплой постели.

– Ты помнишь, когда впервые увидел меня? – внезапно перебил Небесный.

– Помню. Прекрасно помню.

– Стало быть, не позабыл, кем ты был до того, как прочитал книгу?

– Не забыл, – повторил Григорьев, достал сигарету, закурил, снова убрал руки в карманы, – не забыл.

Как будто вчера.

Армию вспомнил, как брал молоденького ефрейтора в кругленьких таких очочках за плечи, встряхивал так, что у того зубы друг о дружку клацали, а потом что есть силы бил аккурат в переносицу, гнул тонкую дужку, разбивал стекла к чертям собачьим. За что бил? Для чего? Не помнил уже. Просто так надо было. Жизнь такая, чтоб ее.

Вспомнил, словно монтаж жизни делал, первую свою работу, на складе в каком-то магазине бытовых приборов. Как разбирали с двумя другими кладовщиками фуру из Москвы, как обнаружили несколько случайно привезенных ящиков со стиральными машинами. И что? Зашли за угол, перекурили, перетерли, договорились. Что упало, как говорится, то пропало! Закатили морозным днем шесть ящиков мимо склада к другу на вещевой рынок и там же, через друга, продали за хорошие деньги. Напились, как сейчас помнил, до безобразия. Швыряли из окон пепельницы и пустые бутылки. Хохотали от звона битого стекла.

А дальше? Врезка монтажная. Первая жена, которой влепил пощечину, не раздумывая, просто так, подчинившись мимолетному желанию. Тяжело ударил, наотмашь. И добавил, словно в оправдание: «Чтоб мужа уважала, сучка». Хотя, в сущности, ничем она никогда не провинилась и уважала и даже любила – кого? – этого вечно пьяного мудака, который с друзьями заваливался в сауну после работы и проводил среди изящных, скользких тел молоденьких и дешевых проституток ночи напролет. Кто кому еще пощечину-то должен?

– Я за это расплатился, – пробормотал Григорьев, раздавил окурок пальцами и бросил в траву. В горле прополз ядовитый и острый никотиновый змей, заставил закашлять негромко, но как бы виновато.

– И он, хха, расплатится, – легко кивнул Небесный. – Ты же пойми, брат, не бывает абсолютно чистых людей. Бывают очищенные. Помнишь, как ты очистился? Наверняка же помнишь, ага.

Такое не забывается, подумал Григорьев, не умел бы прощать, не научился бы, век бы проклинал все это ваше очищение…

– Ты, это самое, расскажи, Григорьев. Хочется услышать.

– Вы же были там…

– А ты напомни.

Григорьев выдохнул, в горле запершило с новой силой, так, что на глазах проступили тяжелые слезы. Заговорил быстро, сквозь колючую боль:

– Ведь по книге как? Очистится только тот, кто простит. Поймет, что не надо делать больше зла на земле, и вырежет червоточины из грешного тела.

– И ты, стало быть, не поленился, вырезал?

– Я увидел вас впервые. Помню. Вы сидели на подоконнике в душевой, а за вашей спиной, за окнами в решетках светила луна. И у вас еще козырек был целый.

– Ах, времена…

– Это же ваш голос сказал мне прийти в душевую.

– И сказал тебе – захвати с собой что-нибудь острое, хха. Помню, а как же? В этих ваших тюрьмах всегда найдется что-нибудь острое.

– Я взял перочинный нож. Он у меня хранился, на всякий случай.

– Пригодился…

– Вы сказали, что только через очищение можно прийти к истине. Очистившийся да поймет, а понявший да воссоздаст.

Григорьев не в силах больше был сдерживать острый, едкий кашель и зажал рот кулаком, выплевывая с кашлем невыносимую боль. Перед глазами поплыло, подернулось ночной звездной дымкой, и он с невероятной четкостью увидел вдруг ту саму тюремную душевую, упакованную в серый кафель, с высокими отштукатуренными потолками, с мутной желтой лампой, закрытой круглым плафоном. Увидел влажный щербатый пол с хлорными разводами, ржавые металлические поддоны и местами подгнившие скамейки. Торчали из стен тройные крючки-вешалки, темнели следы от гвоздей, и полоска синей краски разрезала стены надвое. И, конечно, увидел подоконник, Небесного человека и лунный свет.

А в руках ощутил холодную рукоятку старенького перочинного ножа, который добыл месяца два назад, когда не знал еще точно, куда заведет бесконечная (казалось) тюремная жизнь. Вспомнил, как беззвучно выскользнуло лезвие, а Небесный предложил:

– Ну ты посмотри сначала, брат. Осмотрись.

А что осматриваться, когда Григорьев и так знал, где у него засела червоточина проклятая, не дающая жизни, ломающая судьбу от рождения до тюрьмы. Это все она виновата. Кто же еще?

Подошел к овальному зеркалу, которое все в царапинах и трещинках по углам, выгнулся, нащупал холодными пальцами червоточину чуть выше поясницы, справа. Расплылась червоточина размазанным пятнышком, в диаметре чуть меньше пяти сантиметров. Похожая на родимое пятно. Вот только если надавить на нее пальцами, то пальцы провалятся внутрь, а сама червоточина порвется надвое, переползет рваными кругляшами и на пальцы, и под ногти, и по всей руке растечется. Заразная эта штука!

Выдохнул, сжал зубы так, что заболело в скулах. Всадил лезвие под кожу, еще глубже! Перехватило дыхание. А надо было вырезать. И вырезал! Медленно, резкими движениями, словно пилил по кругу – следил в зеркале, чтобы все ухватить, не оставить. Сразу подалась толчками на волю темная кровь, поплыла по пальцам, закапала на пол, размазалась по обнаженному телу. Боль усилилась, и сквозь зубы вырвался тонкий, предательский хрип. Руки задрожали. Глянул на Небесного, а тот, подавшись вперед, ступил носком ботинка на пол, а вторую ногу поджал.

И вот тут не помнил, как закончил, но вспомнил особенно ярко, что рухнул на пол и, скорчившись, лежал на боку, щекой в лужице с хлоркой, а Небесный подошел, присел на корточки, извлек из ладони кровавую червоточину и принялся ее есть.

– Красавец! Вот теперь, стало быть, верю. Смотрю и не налюбуюсь. Чист! Чист! – воскликнул Небесный, насытившись и растерев по губам кровавые капли и гаснущие искорки. – Если доживешь до утра – станешь другим человеком. Гарантирую.

И ведь стал…

Откашлявшись, Григорьев заметил, что Небесный человек сделался как будто прозрачным, но не таким, как бывают в фильмах призраки, а неуловимо – на грани сознания. Тело его перестало быть плотным, сделалось двухмерным, плоским. Небесный человек, кажется, даже немного воспарил над землей. Лунный свет прошил его рваными стежками в нескольких местах.

– А что делать в Геленджике? – спросил Григорьев сквозь кашель. – Кого чистить-то?

– Да ты не беспокойся, дружище. Завтра все увидишь. – Небесный прислонил указательный палец левой руки к краю поломанного козырька, улыбнулся и исчез.

Мир навалился привычной тишиной, и только где-то очень далеко затухающей волной лилась южная приморская музыка. Григорьев прижал руки к горлу, стараясь подавить кашель. Согнулся пополам и стоял так, в неудобной позе, несколько минут. Где-то на трассе задрожал автомобильный гул, осветил коротко фарами и поле, и Григорьева.

Заболело в боку, в том самом месте, где когда-то росла червоточина. Как болит у людей сломанная некогда нога перед началом грозы. Григорьев помассировал, выпрямился и, покашливая, заковылял обратно к автомобилю. На душе сделалось как-то чище и приятнее. Так тоже бывает перед кляксами.