355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Мишагин-Скрыдлов » Россия белая, Россия красная. 1903-1927 » Текст книги (страница 3)
Россия белая, Россия красная. 1903-1927
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 19:38

Текст книги "Россия белая, Россия красная. 1903-1927"


Автор книги: Алексей Мишагин-Скрыдлов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В кругах, где идеи моего отца не нравились, страсти накалились до того, что там желали начала мятежа в Севастополе и в его гарнизоне. Что было причиной и следствием в интригах ультрамонархистов и предупреждениях полиции, постоянных и по большей части необоснованных? Трудно сказать. В разладившемся политическом организме противоположные тенденции доходили до крайностей, а крайности смыкаются. Некоторые люди готовы были тратить силы, чтобы показать неспособность, дерзость и вину наместника со столь нетрадиционными взглядами; они были бы рады, если бы его реформы не улучшили положения. Как бы их устроило удачное покушение!

На отца действительно совершили покушение, но, к сожалению для ультра, покушавшиеся были не матросами, а революционерами, к которым отец, само собой разумеется, не обращался «братцы». Предотвратить покушение оказалось невозможно.

Я отлично помню обстоятельства этого преступного посягательства.

В тот вечер мои родители устраивали большой прием в честь генерала Неплюева, покидавшего Севастополь. Генерал был комендантом крепости; в 1905 году он приказал открыть огонь по мятежникам.

Было восемь часов вечера. Гости прибывали. Прежде чем лечь спать, мы с сестрой стояли на пороге наших детских комнат и оттуда выглядывали в вестибюль и на лестницу, отделявшие нас от залов, где должен был состояться прием, стараясь разглядеть приезжающих. Генерал Неплюев еще не подъехал, но собралось уже довольно много людей. Мы восхищались мундирами мужчин и туалетами дам.

И вдруг – взрыв! Он показался нам ужасно громким и сильным, из-за него вылетели почти все стекла и распахнулись все двери. Потом повисла тишина, зловещая тишина.

В те времена так много говорили о покушениях, что мы сразу же поняли, что произошло. Испуганные, но еще более любопытствующие, воспользовавшись возникшей во дворце суматохой, из-за которой нас никто не остановил, мы побежали на лестницу. Все – гости, прислуга и сорок матросов личной охраны отца – беспорядочно бегали, сталкивались и, казалось, гонялись друг за другом из комнаты в комнату. Мы увидели родителей; они остались невредимы. Мы догадались, что взрыв произошел снаружи. Группа людей отхлынула к дверям, но им навстречу вбежали несколько человек, крича, что карета генерала Неплюева взорвана в двадцати метрах от дворца.

Карета разлетелась на мелкие куски, но сам генерал, подброшенный в воздух, совершенно не пострадал. На нем не было ни единой раны, во всяком случае, их не было заметно, только сильная множественная контузия.

Когда я увидел генерала, бледного и неподвижного, на импровизированных носилках, он показался мне мертвым. Но его отнесли в помещения для гостей, и он там пришел в себя.

Это событие сильно поразило мое воображение. Революция, покушения для меня уже не были разгуливающей по улицам толпой. Они ассоциировались у меня с громкими хлопками, после которых люди походили на трупы; и непонятно, в чем была их вина.

Это было единственным революционным событием за время нашего второго пребывания в Крыму. Постепенно жизнь стабилизировалась. Порой мои родители принимали визиты августейших особ: императрица Мария Федоровна, направляясь на свою дачу в Ялте, останавливалась у отца. Во дворце наместника часто бывала Ольга Константиновна, королева Греческая. В нашей летней резиденции, называвшейся «Голландия», по многу дней жили великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна, сестра императора, привозившие с собой своих детей, которые играли вместе с нами.

Наша с сестрой жизнь была блестящей и разнообразной, тем более что отец, отчасти по личной склонности, отчасти по должности наместника, приобщал нас, детей, к общественной жизни. На бывшей императорской яхте, предоставленной в его распоряжение для основных передвижений, отец обычно плавал с матушкой и с нами, детьми. Роскошное судно возило нашу семью по Черному морю, иногда доходя даже до Босфора.

Отца любили за его отношение к людям, которое довольно сильно отличалось от поведения его предшественников и казалось по-настоящему демократичным. Кроме того, если обычно высокие начальники, приезжавшие с проверкой в воинские части и на боевые корабли, заранее извещали о своем прибытии и им на кухне готовили специальный обед, то отец объявлял о своей поездке в самый последний момент, по телефону. Так он заставал проверяемых врасплох и пробовал настоящую солдатскую и матросскую еду, а также видел истинное положение дел с гигиеной и дисциплиной.

Таким образом, недовольство младших офицеров усилило оппозицию методам управления моего отца. Малейшие события, имевшие отношение к наместнику или даже к его семье, старались использовать против него. Усилия направлялись главным образом на поиски недовольства в войсках и в населении, которое очень старались обнаружить. Приходилось ежеминутно, в любых жизненных ситуациях следить за своими поступками и словами, думая, как их могут истолковать недоброжелатели. Мы чувствовали, что за нами постоянно шпионят.

Примером того неприятного положения, в котором мы оказались, и мер предосторожности, которые нам приходилось принимать, может послужить один случай, едва не ставший трагедией, но завершившийся благополучно, даже комично, и надолго сохранившийся в моей памяти.

Был конец года, и, по обычаю, отец должен был присутствовать на новогодних елках. В частности, на елке, организованной на его яхте для детей членов экипажа. В последний момент его задержали служебные обязанности, и ему пришлось поручить проведение елки матушке. Она уже собиралась отправиться на борт вместе с нами и нашей тетушкой. Погода стояла ненастная, дул шквалистый ветер; хотя яхта была на якоре, ее сильно качали волны. Добраться до яхты можно было только на катере; адъютант, которому было поручено доставить нас на судно, желая сократить до минимума нашу небольшую поездку, выбрал для посадки причал, который располагался ближе всего к яхте, однако бывший менее удобным, чем тот причал с лестницей, что обычно предназначался для отца и его семьи.

Ждавший нас катер сильно качало волнами. Сначала на борт передают на руках сестру и меня. Тетушка, напуганная сильными волнами, решается подняться на борт, только опираясь на сестру. Таким образом, матушка, стоя на берегу, держит ее за руку, пока она проходит. Перейдя на катер, тетушка не отпускает матушкину руку, когда та в свою очередь ступает на трап. Тут волна подбрасывает катер, и он отодвигается от берега; матушка, не успевшая вовремя освободить руку, теряет равновесие и падает в воду.

Наглотавшись ледяной воды, матушка сначала едва держится на плаву. Волна отбрасывает ее к берегу, и, могу сказать, это большое везение, потому что возвращающийся на место катер мог раздавить ее своим корпусом. В этой ситуации ей никто не может помочь. Взяв себя в руки, она хочет плыть, но сапожки, заполнившиеся водой, тянут ее ко дну. Она не может их сбросить и начинает тонуть. Неожиданно сапожки, очевидно расширившиеся из-за попавшей в них воды, слетают с ее ног сами, и матушка, освободившись, выплывает на поверхность. Адъютант, бросившийся на помощь, хватает ее за руку, но с руки матушки соскальзывает перчатка, и она вновь уходит под воду. Волна несет ее к винту катера. Другая волна относит обратно. Наконец ей удается ухватиться за борт, и ее втягивают на катер.

Ее окружают, успокаивают, она целует нас. Ее собираются везти обратно во дворец. Тепло, нагретые простыни, растирания предотвратят простуду. Но матушка задумывается. Что скажет муж? Что скажет публика? Несостоявшийся праздник станет заметным происшествием: об этом будут говорить. Жена наместника едва не утонула, воспользовавшись неприспособленной для посадки, в некотором смысле неправильной пристанью, указанной ей офицером. Этот выбор, продиктованный добрыми намерениями, будет приписан злому умыслу. Событие раздуют, превратят в покушение, в заговор… Следовало опасаться чего-то в этом смысле: прецеденты уже бывали.

– Едем на яхту, – решает матушка. – Праздник состоится.

Катер отходит от берега. Мы швартуемся к яхте, на которой начинает играть оркестр: мы слышим его, поднимаясь по трапу. Матушка ступает на палубу первой и видит выстроившийся перед ней по стойке «смирно» экипаж в полном составе, оркестр на своем месте. Капитан с цветами в руке направляется к ней, но тут же замирает; на лице его отражается сильнейшее удивление. По рядам пробегает волнение. Капитан поворачивается к оркестру и делает ему знак замолчать.

Офицер и матросы оделись для встречи супруги наместника в парадную форму, и вдруг перед ними появляется бесформенное существо, с которого ручьями стекает вода, лишенное величественности настолько, насколько это возможно, и вдобавок ко всему прочему так запыхавшееся, что стоит с открытым ртом, не в силах выдавить из себя ни слова.

Все замирают на своих местах, окаменев от изумления и неловкости. Наконец, инцидент получает объяснение, и матушка, только что потерявшая свой престиж, моментально не только возвращает утраченное, но и приобретает дополнительное уважение.

Праздник состоялся. Был отдан приказ хранить молчание о происшествии, и приказ этот будет исполнен. О случившемся никто не расскажет, по крайней мере немедленно. Лишь через много месяцев о нем пронюхает иностранная пресса и изобразит преступным умыслом, покушением на убийство. И монархические издания только тогда подхватят эти слухи.

Напряжение в отношениях между отцом и его противниками продолжало возрастать. Терпеть его дольше для наместника означало не только испытывать постоянные помехи в своей деятельности, но также и демонстрировать свою слабость. Действия противников стали более явными.

Отец раскрыл одну за другой две интриги, незначительные по результатам, но показательные. Первая была связана с якобы готовившимся во время концерта покушением, которое, как установил отец благодаря собственной разведке, было полностью вымышлено. Затем было якобы предпринято покушение лично на наместника: будто бы ночью на подоконник кабинета отца положили бомбу. Так уверяла полиция, но, к сожалению, ни бомбы, ни покушавшегося не нашли и даже не видели. Здесь отец тоже получил сведения из своих источников.

Ввиду этих случаев отец дал понять севастопольскому полицмейстеру, что желает, чтобы этот чиновник подал в отставку. Такой выход позволил бы избежать служебного расследования и скандала. Но начальник полиции не только не последовал совету отца, но и поспешил послать министру внутренних дел доклад, в котором изображал Крым находящимся в результате деятельности наместника во власти анархии, сотрясаемым заговорами и покушениями – словом, стоящим на краю гибели. Министр написал отцу, требуя прислать точные сведения о положении в провинции; также он направил в Крым чиновников для проведения расследования на месте. Получив письмо министра, отец перешел в наступление и еще до приезда проверяющего направил императору прошение об отставке.

Не вызывает сомнений, что это решение было принято после долгого обдумывания человеком, оскорбленным недоверием и подозрительностью после всего того, что он сделал. Возможно, отец рассчитывал, что император не примет его отставку.

Но император ее принял. Незнание государем положения дел в Крыму свидетельствует в пользу предположения, что и в этом случае он последовал совету своего окружения. Это окружение видело в моем отце опасного человека, мешающего их планам. И тогда отец навсегда порвал отношения с императорским двором. Он испросил и получил продолжительный отпуск и решил отвезти нас во Францию, где и остаться жить. Мы начали готовиться к отъезду из Крыма, с которым каждого из нас связывало столько воспоминаний; с которым память детства связывает меня до сих пор.

Наш отъезд показал всю силу популярности отца. Можно догадаться, с каким волнением он простился со своим флотом. Наше волнение при прощании тоже было велико. У меня до сих пор перед глазами образ матушки, стоящей перед открытым окном дворца. Плачущая, прижимающая к лицу платок, она слушала крики «Ура!» флотских экипажей, несшиеся над портом. Потом к ней подошел отец, и они вдвоем, молча и неподвижно, слушали эти крики.

Вследствие этих событий у отца появилось желание путешествовать. Он решил отправиться во Францию, где бывал прежде. Кроме того, в Париже у моих родителей были многочисленные родственники и друзья.

Отца неплохо знали в политических и дипломатических кругах. Он сыграл важную роль в заключении франко-русского союза, о чем было хорошо известно французам. Адмирал Жерве, приехав в Россию после подписания союзного договора, привез моему отцу ленту ордена Почетного легиона.

Наше пребывание в Париже продлилось полгода. Затем отца отозвали в Россию, где назначили членом Высшего морского совета. Проехав через ряд европейских столиц, мы несколько месяцев спустя присоединились к нему в Петербурге.

Во внутренней политике сохранялось прежнее положение. Революционные беспорядки не прекращались: когда я отдыхал в Териоки в Финляндии, чуть ли не у меня на глазах полиция убила на пляже революционера Герценштейна. Народ быстро забыл иллюзорные радости, вызванные созданием Думы; император оставался неограниченным монархом.

Главной его опорой стал Столыпин. Этот министр, остававшийся у власти до 1911 года, являлся сторонником сохранения неограниченной императорской власти; но он был умным человеком. Хотя мой отец не разделял безграничной преданности Столыпина идее абсолютной монархии, а Столыпин считал моего отца слишком либеральным, у двух этих людей было нечто общее – любовь к Родине. Столыпин обожал императора, но и империю он обожал тоже. Он был монархистом и патриотом одновременно; далеко не у всех лиц из императорского окружения два этих качества сочетались. Очень умный, прекрасно образованный, этот искусный политик мог успешно управлять такой большой, такой сложной и такой неспокойной страной, как Россия. Он имел прямой доступ к царю, которому, казалось, передал часть своей энергии. Истина требует сказать, что, удалив из императорского окружения тех советников, чье влияние он считал вредным, невзирая на высоту занимаемого ими положения, Столыпин нажил себе при дворе множество врагов. Его смерть стала первым ударом, нанесенным по зданию империи.

Революционеры очень старались его уничтожить. Для них убить этого человека было важнее, чем даже самого императора, казавшегося им бледной фигурой, просто символом режима.

В Киеве в 1911 году проходили торжества по случаю юбилея города. На них приехал царь. На спектакле, где присутствовал государь, революционер Богров стрелял в Столыпина и смертельно ранил его. Это убийство, имевшее важные последствия, не вызвало большого горя при дворе; но прямым его результатом стало немедленное падение популярности императора, так как многие видели, что при звуке выстрелов он, по совету своего окружения, торопливо покинул театр, не заботясь о судьбе министра. Народ сравнил это поведение с поведением Александра II; всем известно, что в 1881 году он подошел к казакам, смертельно раненным при взрыве первой бомбы, от которой сам он не пострадал; этот поступок стал причиной его гибели, потому что террористы бросили в него вторую бомбу, и на этот раз не промахнулись.

После гибели Столыпина Дума собиралась и распускалась по желанию царя. Оппозиция теперь не ограничивалась только левыми партиями. Ораторы правых тоже стали поднимать голос против некоторых действий правительства. Члены Думы были защищены депутатской неприкосновенностью; поэтому фракции старались превзойти друг друга в силе критики и резкости выражений.

Сохранив об этом времени, как и о нашем пребывании в Париже лишь отрывочные воспоминания, относящиеся ко мне самому и к моей семье, я считаю своим долгом избавить от них читателя.

Перехожу сразу к годам моего обучения. Я прошел через ту же школу моральной и интеллектуальной подготовки, что и подавляющее большинство молодых людей моего круга. Полагаю нелишним остановиться на этом вопросе, поскольку результаты этого воспитания можно найти в поведении офицеров и монархистов 1910–1920 годов, а его последствия – в самом развитии России.

Глава 5
МОЛОДЫЕ ЛЮДИ В ВОЕННОЙ ФОРМЕ

В 1910 году настало время задуматься о моем будущем. Склонность к музыке и изобразительному искусству влекла меня к артистической стезе. Но отец решил направить меня на военное поприще, которое считал единственно достойным для своего сына.

До того как поступить в Пажеский корпус [10]10
  Значения слова «паж» во французском и русском языках очень различаются. В России это военный термин, примерно соответствующий понятиям «кадет» или «курсант».


[Закрыть]
, о котором я хочу рассказать, я прошел подготовительное обучение в Николаевском юнкерском училище. Так поступали многие юноши, поскольку это учебное заведение помогало им привыкнуть к военной жизни и позволяло после его окончания поступить в Пажеский корпус.

Теоретически в Пажеском корпусе было семь классов, с первого по седьмой. Но в действительности первый и второй не существовали. Будущие пажи поступали сразу в третий, пройдя перед поступлением подготовительные курсы, о чем им выдавался диплом. Затем пажи пять лет учились в корпусе. Все прочие кадетские училища, где учились те, кому был закрыт доступ в Пажеский корпус, имели по семь классов. Над этими училищами располагались высшие военные школы – юнкерские училища. В Пажеском корпусе, помимо пяти его обычных классов, имелось два высших, окончание которых открывало пажу двери одного из полков императорской гвардии. Полк выбирался или родителями будущего офицера, и в этом случае определяющей обычно являлась семейная традиция, или императорской фамилией.

На момент поступления в третий класс новый паж должен был иметь возраст не менее двенадцати лет. Большинству было по тринадцать. Таким образом, после двух лет подготовительного обучения и семи лет в корпусе, включая два старших класса, то есть после девяти лет учебы, в возрасте девятнадцати – двадцати лет, максимум двадцати одного года, выпускники корпуса поступали на службу в гвардию в чине подпоручика.

В Пажеский корпус принимались, безо всяких исключений, только юноши из старинных аристократических фамилий. Требовалось, чтобы не только родители, но и бабки и деды по обеим линиям принадлежали к дворянству. В соответствии с распространенным обычаем я был записан в Пажеский корпус с момента рождения моим крестным отцом – великим князем Алексеем Александровичем, что избавило семью от необходимости обращаться с прошением о моем зачислении. Точно так же я заранее был определен к выпуску из корпуса в конную гвардию.

Итак, окончив подготовительные классы, я надел пажескую форму, красивую и почетную. В старших классах и на парадах форма пажа состояла из черного с красным мундира с золотыми бранденбурами и золотыми галунами на рукавах; на голове носили каску с белыми перьями. В младших классах форма была чуть менее роскошной и включала остроконечную каску.

Большинство из нас были экстернами, или, говоря точнее, находились на полупансионе; свободного экстерната не существовало. Интернов в корпусе было мало: обычно это были мальчики, чьи родители жили не в Петербурге. Порой в эту категорию входили иностранные принцы. Репутация Пажеского корпуса была столь высока, что многие императорские и королевские семьи Европы и Азии направляли на учебу в него своих принцев, в том числе и престолонаследников. В частности, так поступали правящие династии балканских стран. Среди моих соучеников я помню наследного принца Персии Каджара и его братьев, многих принцев китайского императорского и сиамского королевского домов.

До седьмого класса обучение было наполовину военным, наполовину общеобразовательным. Первая половина была чисто практической и ограничивалась строевой подготовкой, верховой ездой, фехтованием и гимнастикой. Общее образование включало в себя русский язык и литературу, историю, географию, математику, физику, химию, естественную историю; из живых языков обязательным было изучение французского, английского и немецкого. Программа обучения языку была весьма углубленной, но большинству учеников она давалась легко, поскольку у русской знати было в обычае учить детей иностранным языкам, в первую очередь французскому, с самого раннего детства. Как известно, этот язык был официальным языком двора, а следовательно, и светских салонов. Немецкий был более распространен в интеллектуальных и научных кругах.

Также общее образование включало курс религиозного обучения. Он был обязательным и очень строгим; в него включались священная история и катехизис, которые следовало знать наизусть, равно как и общеупотребительные молитвы. Священники, наши учителя по данным предметам, были, к сожалению, очень плохо образованны, как и огромное большинство священников в России; исключения встречались редко. Так что они давали нам традиционное религиозное обучение, довольно узко понятое, более привязанное к букве священных текстов, нежели к духу религии. Теологии и истории религий не было. Нам не объясняли различий между догматами; никто из нас не мог бы сказать, чем русская православная вера отличается от католической. Да и сами наши учителя этого не знали, поскольку их этому тоже в свое время не научили.

Помимо военного и общего образования существовал курс, который я не решаюсь отнести ни в первую категорию, ни во вторую: это были танцы, час в неделю, обязательный для всех.

Уроки (или экзерсисы) начинались в девять часов утра. Каждый урок продолжался пятьдесят минут, за ним следовала десятиминутная перемена. Так продолжалось до полудня. С полудня до двух часов – отдых и обед. Экстерны и интерны предпочитали обедать в корпусе. Кухня была хорошей, порции достаточными; на обед мы получали суп, мясное или рыбное блюдо с гарниром и десерт (чаще всего компот). Пили только воду.

В два часа занятия возобновлялись и шли до четырех часов дня. Затем экстерны свободно разъезжались по домам. Интерны же отправлялись в классы для выполнения домашних заданий. Спали они в дортуарах.

Большинство наших преподавателей были офицерами. Учителя живых языков были гражданскими лицами, и все иностранцы, в противоположность тому, что принято во Франции в государственных школах. Учитель танцев являлся артистом Императорского балета.

Обучение, проживание и питание в Пажеском корпусе были бесплатными. Также корпусом выделялись каждому учащемуся два комплекта формы: повседневный и парадный; семья могла пошить один или несколько комплектов дополнительно, но в соответствии с установленным образцом.

Каждый, кто хочет понять дух, царивший в Пажеском корпусе, должен вспомнить происхождение этого учебного заведения.

Изгнанные в 1798 году с острова Мальта рыцари Мальтийского ордена нашли приют у Павла I, который тогда и создал Пажеский корпус. В комплекс зданий корпуса была включена и осталась часовня мальтийских рыцарей. Установился и несколько лет сохранялся обычай записывать мальчиков из аристократических семей одновременно в Пажеский корпус и в Мальтийский орден. Царь Павел I самолично составил в духе присяги ордена текст присяги, которую должны были приносить пажи: в числе прочего они клялись всегда оставаться верными «брату по оружию» и скорее предать жену или брата, чем его. В дальнейшем связь между корпусом и орденом, официально существовавшая при Павле I, ослабла, и присяга была забыта. Но эмблемой Пажеского корпуса остался мальтийский крест, а дух присяги, в которой пажи клялись в верности, мужестве и презрении к женщинам, продолжал руководить корпусом, переходя от одного поколения учеников и учителей к другому.

Следствием этого было возникновение совершенно особого кастового духа. У сложившихся взрослых людей из числа русской аристократии кастовость тоже существовала, но у них она уравновешивалась личным опытом, знанием жизни, свободной игрой индивидуальных тенденций. Но можно себе представить, во что такой кастовый дух выливался у подростков. В том возрасте, когда у молодого человека пробуждаются чувства, сердце и разум, складываются жизненные ориентиры, наши головы забивала разная чушь. Из нас как будто стремились сделать не просто идеального строевого офицера, но полную противоположность интеллектуалу.

В свободное время все эти мальчики от тринадцати до двадцати лет ничего не читали. Они разговаривали между собой. Но самое меньшее, что можно сказать про их разговоры, что в них не заходила речь об идеалах. Предмет бесед составляли три темы: вино, лошади и женщины.

Вино. Знание тонких вин было в большой чести в старинных русских семьях, где порой доходило до невероятных утонченности и расточительности. Так что мальчики с самого детства считали умение разбираться в винах одним из главных достоинств человека их происхождения. Невежественность в данном вопросе вызывала насмешки; легкая ошибка вызывала презрение. Помню случай, приключившийся с одним из моих соучеников. Происходя из хорошей провинциальной семьи, этот юный князь хотел встать вровень с нами. Однажды наши товарищи начали рассуждать в его присутствии о достоинствах различных сортов шампанского. Один расхваливал такое-то шампанское такого-то года, другой возражал, в разговор вступил третий: спор становился все более оживленным и серьезным. И тут в него вмешался юный князь; вдохновляясь опытом нескольких поездок своей семьи за границу, он уверил нас, что ни одно из шампанских вин Франции не сравнится с «Асти спуманте». Не могу даже описать, какие сарказм и презрение навлекло на него это заявление. После этого случая в Пажеском корпусе все называли его только «князь Спуманте». И уверяю вас, это была обидная кличка.

Споры о лошадях были не менее жаркими. В этой теме юный дворянин тоже начинал разбираться очень рано. В Пажеском корпусе вы могли услышать, как мальчики тринадцати – четырнадцати лет с жаром обсуждают достоинства той или иной породы. Самыми лучшими эти знатоки признавали английских лошадей. Конные состязания офицеров, имевшие место в Манеже, были предметом страсти пажей, как и всей аристократии. Обладание чистокровной английской лошадью было в России большой и завидной роскошью; все знали знаменитых коней, принадлежавших короне, великому князю Дмитрию Константиновичу, графине Браницкой, князю Куракину или обер-камергеру двора Балашову.

Что же касается мечтаний пажей, как и всей аристократической молодежи, о женщинах, то в них было еще меньше поэзии. В мечтах учащихся Пажеского корпуса не было ничего нежного, рыцарственного, искреннего, что, по крайней мере в довоенный период, наполняло сердца школьников во всех странах. Никогда не останавливая внимания на женщине из общества, а выбирая объектом танцовщицу, актрису или даму полусвета, при условии, что она известна, пажи обсуждали достоинства лица, фигуры, а также цену дам своих грез практически так же, как обсуждали лошадей. Русская аристократическая молодежь никогда не рассматривала женщину в качестве равного участника в наслаждениях, но видела в ней лишь инструмент для наслаждения.

Тому существовало две причины. На первую влияло то общество, в котором вращались пажи; в нем они могли видеть женщин двух сортов: дворянок и доступных женщин. Первые были для них недосягаемы, поскольку в ту эпоху, за редкими исключениями, русские аристократки не пускались в подобные авантюры. Можно сказать, что встретить светскую даму, имеющую связь на стороне, было так же трудно, как и найти светского мужчину, у которого такой связи не было.

Другая причина низкого мнения пажей о женщинах была физиологической, и таково было мнение всего русского народа; но в других общественных классах некоторые тенденции позволяли бороться с таким мнением и поднимать его. Здесь причиной была сама природа русского чувственного темперамента. Щедрый и бурный, он в то же время является малоутонченным, враждебным эротическим изыскам. Всем известно, что француз, смотрящий на эти вещи иначе, считался в России (так же как в Германии и некоторых других странах) циничным развратником. Кроме того, общая для русских консервативность в любви у пажей усугублялась их неопытностью, из-за чего они требовали от партнерш ласк без фантазии и утонченности.

Женщины, являвшиеся главным предметом разговоров и фантазий пажей, были дамами полусвета. В то время в России, как, впрочем, и во Франции, их было много. Они были известны своей красотой, экстравагантными выходками, роскошью, драгоценностями и богатством. Рассказывая о русском довоенном обществе, я не могу не упомянуть о них; при этом уместно вставить этот рассказ в рассказ о пажах, чьи мысли они занимали.

Большинство дам полусвета имели звучные, легко и надолго запоминающиеся «псевдонимы». Приведем некоторые из них.

Шурка Зверек, известная достойной упоминания оригинальностью: она никогда не пользовалась косметикой. Настя Натурщица – благодаря необыкновенно красивому телу и лицу она часто служила моделью известным художникам и скульпторам. Отсюда прозвище. Сонька Комод принадлежала к категории более низкой, но все равно блестящей: своих поклонников она находила среди крупных коммерсантов и промышленников; аристократы, пожалуй, восторгались ею меньше, нежели двумя ее коллегами, упомянутыми выше. Она была красива, но довольно полна, что соответствовало тогдашнему канону красоты. Своим французским прозвищем она была обязана не легкости характера [11]11
  Commode – легкий, удобный, простой (фр.). (Примеч. пер.)


[Закрыть]
, а изгибам фигуры, напоминающим одноименный предмет мебели.

Большинство этих женщин завершали свою карьеру удачным браком. Например, Манька Балалайка вышла замуж за нефтяного магната. Происходившая из мелкого дворянства Катька Решетникова, очень красивая и более изысканная, чем прочие, единственная, кто был известен под своей настоящей фамилией, вышла замуж за графа Салтыкова, генерала свиты его императорского величества. После заключения брака тот по своей инициативе перестал бывать при дворе; но этого показалось мало, и его хотели лишить чина [12]12
  Офицеры императорской гвардии, женившиеся даже на актрисе, были обязаны оставить свой полк и перевестись в обычный армейский.


[Закрыть]
. Граф-генерал запротестовал и не побоялся попросить аудиенции у императора, на которой заявил, что не допустил мезальянса, и сумел доказать дворянское происхождение своей жены. Благодаря этому чин за ним сохранился.

Любые поступки, любые жесты этих женщин, танцовщиц или актрис, завораживали Пажеский корпус. Там рассказывали связанные с ними истории, повторяли их слова. Пажи, равнодушные к остроумным и метким высказываниям великих, превращали любое слово, брошенное этими женщинами, в историческое высказывание. Сколько раз я слышал различные истории об артистке Пуаре! На сцене это была талантливая актриса, но в жизни – ловкая, хитрая и очень злая женщина, известная своими судебными процессами, в частности начатым ею против ее сожителя, графа Орлова-Давыдова. Она утверждала, что родила от графа ребенка, что дало бы ей огромные выгоды, однако расследование установило, что не только Орлов не является отцом ребенка, предъявленного Пуаре, но и сама она не мать ему, а младенец взят ею «напрокат» у настоящей матери. Она проиграла процесс.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю