Текст книги "Время московское"

Автор книги: Алексей Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

XII

Письмо было длинным. Кроме нескольких строк о Сашке, то есть Тимофее, и просьбы помочь ему, оно содержало целый ворох информации того сорта, которая обычно содержится в письме одной сестры к другой, учитывая, что они уже несколько лет не виделись друг с другом. Великая княгиня читала не торопясь, обстоятельно, видимо по нескольку раз перечитывая каждый абзац, иногда недоуменно морща лоб, а иногда улыбаясь. Сашка уже успел показать фокус двум непоседливым отпрыскам княгини, пройдясь за ее спиной колесом через всю комнату. И теперь пацаны, к ужасу своей няньки, пытались повторить увиденное.

Великая княгиня принимала Сашку по-домашнему. Из всей ее свиты присутствовала лишь боярыня Тютчева, которую, судя по всему, с великой княгиней связывали скорее дружеские, чем просто формальные, отношения государыни и придворной боярыни. Сейчас она стояла за креслом княгини и пожирала жадными глазами Сашку, вместо того чтобы читать письмо вместе с княгиней, выполняя ее просьбу. А Сашка, быстро нашедший, чем занять мальчишек, чтоб они ему не мешали, теперь сидел, как сфинкс, и в свою очередь пожирал глазами Ольгу. Почему-то именно сейчас, когда он своими глазами увидел взаимную дружескую привязанность Тютчевой и великой княгини, у него возникло твердое убеждение – Дмитрий может стараться, как хочет, но от Оленьки Тютчевой ничего ему не обломится. И все сплетни, утверждающие, что между ними что-то есть, – полная ерунда. Нет, со стороны Дмитрия, скорее всего, есть посыл, но со стороны Ольги – никоим образом.

Великая княгиня завершила чтение и отложила письмо, тут же свернувшееся рулончиком на столе.

– Государыня Евдокия Дмитриевна… – начал было Сашка, стараясь на этот раз быть как можно более вежливым и аккуратным.

– Да будет тебе, Тимоша, – прервала она его. – Будь моим младшим братцем. – Зови меня Евдокией или Авдотьей, но лучше – просто сестрицей. – Она лукаво улыбнулась и, подняв голову, обменялась взглядами с Тютчевой. – А заслужишь, сможешь звать меня Дусей.

«Черт их поймет, этих баб с их хитрыми переглядками, – подумал Сашка. – Что-то, похоже, она ей рассказала. Как я ее из полыньи вытащил? Или что-то еще? А разве было что-то еще? Не было. Или было? Вот так вот неверно истолкуешь эдакую двусмысленность и попадешь впросак. А мне нужно быть предельно осторожным и дипломатичным. Дело прежде всего».

Посыльного от великого князя с приглашением на переговоры они ждали день, ждали два, ждали три. На четвертый срочно собрали семейный совет и порешили – идти Тимофею к великой княгине с просьбой о помощи.

У входа на половину великой княгини охрана – стильные такие девчонки. Эклектичное сочетание белого меха, серебристых доспехов и белой кожи. И все это в дополнение к длинным ногам и симпатичным мордахам. «Прям Пако Рабан какой-то. Или Миучия Прада», – дерзко усмехаясь, мысленно окрестил их Сашка и, не удержавшись, легонечко двинул Адаша локтем в бок:

– Вот это охрана. Я б с удовольствием пошел в такую служить.

– Тебя не возьмут, – совершенно серьезно, не поняв подначки, ответил ему Адаш. – Это же амазонки.

– Кто-о?

– Амазонки. Ты что, никогда про них не слышал? Ах да… Дай-ка мне письмо. – Адаш взял у Сашки письмо и протянул охранницам. Солидная печать Федора Воронца, которой теперь было запечатано письмо к великой княгине, производила на охрану весьма благоприятное впечатление, что и показала проверка на входе в Кремль. – У нас письмо к великой княгине.

Охранница взяла письмо, поглядела на печать и, достав откуда-то серебряный свисток, коротко, но резко свистнула. Через несколько секунд на крыльце появилась еще одна «Миучия Прада», взяла письмо и куда-то ушла. «Ага, – сообразил Сашка, – разводящая или начальница караула». Не прошло и пяти минут, как «Миучия» вернулась вместе с еще одной… Нет, не «Миучией». Это была заматеревшая тетка лет под сорок. Их письмо было у нее в руках.

– Куни-ца, – ошеломленно охнул Адаш.

Она внимательно на него посмотрела и, никак не прореагировав на этот полувсхлип-полувздох, спросила у Сашки:

– Письмо к великой княгине писано боярином Федором Вельяминовым?

– Да, – кивнул Сашка.

– А почему он сам не явился?

– Ну… Это рекомендательное письмо. Там про меня написано. – Взгляд у тетки был такой жесткий и проницательный, что Сашка под этим рентгеновским взглядом засуетился, на миг потеряв контроль над собственным языком. – Вообще-то это письмо от Елены Вельяминовой, сестры великой княгини, но, понимаете, она его забыла запечатать. Ну… Растеряха она. Вернее, она моя невестка, то есть жена брата. А я – Тимофей Вельяминов. Вот я… Мы… дядькину печать и поставили.

Она криво усмехнулась, переводя взгляд с Сашки на Адаша.

– Понятно, – презрительно процедила сквозь зубы. – Во дворце есть кто-нибудь, кто может засвидетельствовать вашу личность?

– Ну?

– Боярыня Тютчева, – мгновенно нашелся Адаш.

Тетка ушла. Прошло минут двадцать, а они так и топтались у крыльца.

– Черт, – выругался Сашка, – ну и волокиту развели.

– У них всегда так, – спокойно ответил Адаш. – Всем известно, что амазонки лучше всех караульную службу несут.

– Какие еще, к черту, амазонки… Амазонки жили несколько тысяч лет назад.

– Удивляюсь, – Адаш всплеснул руками, – чему тебя учил этот монах? Как его… Манасия?

– Макарий.

– Вот-вот. Неуч он, видимо, каких свет не видывал. Амазонки – это по-гречески, а по-нашему – просто казачки. Но им нравится себя амазонками называть. Так и прижилось это словечко.

– И много их? – все еще с недоверием поинтересовался Сашка.

– Немного. Но есть. Ведь и среди баб имеются охочие до удалой жизни.

– И что, они совсем без мужчин обходятся? – спросил Сашка, с трудом припоминая школьный курс истории.

– Угу. Если не считать оказий, связанных с восполнением естественной убыли.

– То есть?

– Понимаешь, они по-разному пробовали. Взрослую девку возьмешь – ну какой из нее вояка? Из нее воина уже не сделаешь. Это у мужика кровожадность в натуре, а им надо ее прививать специально. Маленькую девчонку оторвать от матери – тоже ничего путного не получишь. Вот они и стали сами себе девчонок рожать.

– А если мальчик родится?

– Растят до семи лет, а потом нам передают.

– Дикость какая-то, – пробурчал себе под нос Сашка.

– Раз в год, – продолжал Адаш, не замечая Сашкиного бурчания, – лучшие из них получают разрешение на встречу с лучшими из казаков. Вот дня три-четыре и встречаются… Так и получается, что каждая амазонка растит себе дочь на замену.

– Так это что… Раз в жизни, что ли?

– Ну если мальчишки получаются, то чаще. Но, как правило, если мальчонку родила, то ей больше уж и не разрешают. Но им это и не мешает. Они вообще-то мужиков не любят.

Сашка с неприязнью посмотрел на симпатичных девчонок, охраняющих вход во дворец.

– Лесбиянки хреновы…

– Что? – не понял Адаш.

Не успел Сашка объяснить ему, что он имел в виду, как на крыльце появилась боярыня Тютчева в сопровождении амазонской начальницы, которую Адаш ранее назвал Куницей.

– Да, я знаю этих людей. Это действительно боярин Тимофей Вельяминов и сотник Адаш с ним. Пропустите их, великая княгиня хочет видеть боярина Вельяминова.

– Ты иди один, государь, – шепнул Адаш Сашке на ухо, когда они вошли во дворец. – Не по чину мне пред ясны очи великой княгини представать. Я тебя здесь подожду.

Сашка лишь пожал плечами и побежал догонять боярыню Тютчеву. Только догнал, едва успел начать заранее заготовленную речь:

– Оленька…

– Тсс. – Она приложила пальчик к губам. – Потом. – И открыла дверь в комнату, где их ждала великая княгиня.

В целом великая княгиня отнеслась к Сашке весьма милостиво. Может быть, здесь сказалась и их дружба с Ольгой Тютчевой. Видимо, хорошо отзывалась боярыня Тютчева о Тимофее Вельяминове. Во всяком случае, даже когда зашла речь о недавнем гладиаторском турнире, она и не подумала пожурить Сашку за дерзкое поведение. И даже наоборот.

– Весь город гудит, рассказывая о твоих подвигах, Тимоша. – Она улыбнулась. Она вообще часто улыбалась, порой лишь одними уголками губ. – Очень народу понравилось, что ты иноземцам их место указал.

– Спасибо, сестрица. Я лишь хотел одержать победу, чтобы иметь возможность поговорить с великим князем, – скромно ответил Сашка. – Но после боя разгорячен был, видно, и говорил, наверное, слишком резко. Боюсь, князь Дмитрий на меня в обиде.

– Я наслышана.

– Не знаю, сестрица, можно ли говорить с тобой об этом… О государственных делах. Говорят, ты ими не интересуешься.

– А ты попробуй, братец, – милостиво разрешила великая княгиня.

И Сашка не торопясь, обстоятельно принялся описывать панораму государственной жизни такой, какой она виделась из вельяминовского поместья, что на Воронцовом холме над Яузой. Великая княгиня слушала внимательно, иногда что-то уточняла, о чем-то переспрашивала. Она действительно оказалась весьма неглупой женщиной, как и говорил двоюродный брат Иван. По крайней мере, Сашке удалось донести до нее все то, что он вообще-то должен был изложить великому князю. Выслушав Сашку, она в свою очередь попыталась показать ему, как видится страна и мир отсюда, из стольного града великого князя. И Сашка не мог не признать, что у Дмитрия были свои резоны, причем весьма весомые. Государство содержит огромную армию. Это при том, что соответствующей военной угрозы не существует. В этих условиях армия становится самодостаточной силой, и уже не собака виляет хвостом, а хвост собакой. Не имея реального врага, армия ищет его и находит… внутри себя. Разборки между командующими перерастают в настоящие войны, которые ордынцы устроили между собой в Средней Азии, Иране, Закавказье. В завоеванной Европе вчерашние ордынцы, ставшие местной знатью, еще поколение-два назад были однозначно своими. Ныне же, смешавшие свою кровь с местным населением, чьи они теперь? Да, они еще признают Русь своей метрополией. Но это сегодня, а что будет завтра? Они уже создали армии из местного населения и пробуют силы друг на друге, пытаясь изменить границы между собой. У них уже есть свой Рим, свой папа и своя вера. И все это выросло из ордынских войск, завоевавших эти земли и осевших там. Так имеют ли смысл завоевания как таковые? Особенно если невозможно заселить эти земли своими людьми. Вот и получается, что для обороны такая армия явно избыточна, а завоевания как факт крайне сомнительны, ибо русского населения не хватает, даже чтобы основательно освоить территорию самой метрополии. В то же время Ярославль стал центром мировой торговли. Сюда приезжают купцы с севера, юга, востока и запада. Сюда же везут и русские товары. И все платят великому князю сборы и пошлины. И государство от этого богатеет больше, чем от самой успешной захватнической войны. Поэтому великому князю выгоден мир, а не война, и поддержание существующего status quo в международных отношениях. Да, для этого нужна армия. Но не очень большая и подчиняющаяся непосредственно великому князю.

– Ну хорошо, сестрица, – спокойно сказал Сашка, выслушав доводы великой княгини. – Почему же тогда Дмитрий не пригласил моих братьев и не поговорил с ними так вот, как мы сейчас с тобой? Я тебя уверяю, они бы все поняли. Вельяминовы – не самые тупые люди в этой стране. Не хотел с ними, поговорил бы со своей теткой, моей матушкой.

– А почему ты в цирке принялся дразнить великого князя, чуть было бойню в великокняжеской ложе не устроил? – хитро улыбаясь, спросила у него княгиня Евдокия.

– И устроил бы, – поддакнула Тютчева, – если бы не я. Вовремя вмешалась. Я видела, какие у него глазищи были. Небось уже представлял себе, каким образом он там с каждым расправится.

Сашка смутился – все-таки напомнили чертовы бабы ему о его промашке.

– Красиво получилось бы, – поддержала ее Евдокия. – Представители двух древнейших русских родов кромсают друг друга на куски на глазах у беснующейся толпы. – Она с недоумением пожала плечами. – Уж такие вы, мужчины. Нет, ты не подумай, – спохватилась она, – я не пытаюсь сказать, что женщины лучше… Вы ж нас и глупыми курицами называете, и еще по-всякому… Но умишко у нас хоть мал, хотя бы иногда пытаемся им воспользоваться, вместо того чтобы глотки рвать друг дружке.

«Сегодня в бане женский день, – с тоской подумал Сашка. – Но она права: я вел себя как идиот. И начинать мне надо было не с Дмитрия, а идти прямо сюда».

– Сестрица, я был неправ, – скрепя сердце, выдавил из себя Сашка. – Говорить хотел о справедливости и обидах, а вместо этого сам обидел. Но я готов начать все сначала, ведь дело не в нас и наших обидах, а в нашей стране. Нам надо только начать друг с другом говорить, и мы найдем верное решение, чтобы оно устроило и великого князя, и Орду. Но… Что-то слишком много вокруг всей этой истории иноземцев вьется. А уж Некомат – это истинный поджигатель войны. Все, что я рассказал тебе про него, – чистая правда. Он – и вашим и нашим.

– Да, – задумалась великая княгиня, – Некомат, конечно, субъект пренеприятный. Раньше я считала, что видит он свою пользу в том, что Дмитрий задумал. Ну хочет руки человек нагреть, оказавшись первым на раздаче. На то он и купец. Его дело – прибыль искать. А теперь вижу, что не это его привлекает. Его задача – русских людей друг на дружку натравить.

– Вот-вот, – поддержал ее Сашка, – и я о том же. А вот этого никак нельзя допустить.

– Хорошо, братец, что мы сегодня поняли друг друга. Великий князь уверен, что ты заодно со своим старшим братом. Буду стараться переубедить его. Но придется чуток подождать, сам понимаешь. Разрубить легко, а соединить вновь очень трудно. Но вода камень точит, хоть медленно, но верно. – Перегнувшись через подлокотник своего кресла, она обернулась назад. – Мальчики, подойдите попрощаться с вашим дядей.

Сашка поднялся, поняв, что аудиенция окончена. Попрощался с великой княгиней, потрепал за вихры мальчишек и, сопровождаемый Ольгой Тютчевой, вышел из княгининой комнаты.

– Тимоша, не могу больше ждать. Приходи сюда завтра вечером, – обжигая ему ухо жаркими словами, прошептала Ольга.

От этого страстного шепота, от прикосновения ее руки, от смысла сказанных ею слов его словно током ударило. Он попытался ее обнять, но она выскользнула из его рук и, вновь приложив пальчик к губам, прошептала:

– Тсс. Завтра…

– Как же я попаду сюда? – в отчаянии воскликнул Сашка. – Меня ж даже в Кремль не пустят.

– На входе в Кремль скажешь пароль. Завтрашний – секира. Княгинины палаты обойдешь кругом. Там со стороны часовни Николы Чудотворца есть черный ход. Вот тебе от него ключ. Войдешь – увидишь три двери и винтовую лестницу. В двери не ходи. Поднимешься – попадешь на третий этаж. Это этаж для прислуги. Спустишься сюда вот по этой лестнице. – Она указала на лестницу. Вот детская, вот спальня великой княгини, вот моя. А теперь пойдем.

Они спустились вниз, прошли к выходу из дворца, где Сашка вновь попытался обнять Ольгу, но она, остановив его строгим взглядом, шепнула:

– Завтра… – и убежала наверх.

Сашка вышел на крыльцо, покрутив головой, обнаружил Адаша и, пройдя мимо амазонок, спустился к нему.

– Ну как, государь? – поинтересовался Адаш.

– Нормально поговорили, – с удовлетворением констатировал Сашка. – Завтра опять пойду.

Они вышли из Кремля и не торопясь направились в дом боярина Федора Воронца.

– Государь, возьмешь меня завтра с собой? – поинтересовался Адаш.

– Нет, я вечером пойду один.

– Как же ты в Кремль пройдешь? А я пароль знаю.

– И я знаю, – похвалился Сашка.

– Гм, – хмыкнул Адаш. – Сдается мне, государь, что не государственные дела тебя завтра в Кремль ведут. Уж не к боярыне ли Тютчевой собрался?

– А ты зачем? Старых знакомых проведать? – в тон ему отреагировал Сашка. – Уж не амазонка какая тебя зацепила?

– Да, понимаешь, государь, – неожиданно засмущался старый вояка. – Ты ж начальницу стражи видел…

– Куницу-то?

– Ее самую. Семнадцать лет назад мы… Дочка у нас есть. Обещала показать.

– Ну что с тобой поделаешь. – Сашка рассмеялся и по-дружески хлопнул своего наставника по плечу. – Придется брать тебя с собой, старый черт.

XIII

В Кремле царила суета. Ржание лошадей, заливистый лай собак, громкие голоса и беготня, беготня, беготня… Великий князь собирался на охоту. Как всегда, в самый последний момент вспоминалось, что забыто нечто важное, посылался человек… Казалось, этому не будет конца. Охота намечалась долгой, на неделю, не меньше, – князь выезжал с большой свитой в лесную заимку. Наконец тронулись, и из ворот потянулась целая процессия размером с небольшое войско с обозом, выступившее в дальний поход.

Харлампий Тютчев в охоте не участвовал – удалось отговориться, сославшись на сильную простуду. Но по роду службы своей при сборах не только присутствовал, но и принимал самое деятельное участие. Боярин Тютчев надзирал за великокняжеской кухней и кухонным хозяйством, отвечая за то, чтобы в этом большом и сложном организме под названием «двор великого князя Владимирского» все были ежедневно и не менее трех раз в день досыта накормлены и довольны. Начиная с самого князя Дмитрия и до последней кошки Мурки, обитающей в острожном подвале.

Тютчев был из новых, так называемых молодых бояр. Боярский сан он получил от князя Дмитрия. Молодой великий князь не доверял старым родам, тесно связанным с Ордой, предпочитая опираться на новых, своих людей. И свежеиспеченный боярин отвечал на княжеское доверие неизбывной верностью и усердием. Да и вся многочисленная родня его (у Харлампия было шесть братьев и две сестры, а уж двоюродных – не счесть) тянулась за ним, неукоснительно следуя слову удачливого родственника. И не зря. Один из братьев уже стал начальником кремлевской стражи. Остальные братья и зятья пока ходят простыми дружинниками в великокняжеской дружине, но и это неплохо. Стабильное жалованье дружинника – мечта каждого мелкого помещика.

Велики милости князя Дмитрия: боярский сан и приличное жалованье, да и должность сама по себе неплоха. Стать поставщиком для обеденного стола самого великого князя стремится каждый купчишка. И все они идут на поклон к боярину Харлампию. Одна беда – жадны купчишки до неприличия. Все норовят долю боярина Тютчева не от своей цены отнять, а в цену великому князю надбавить. Но с такими Харлампий расстается без всякого сожаления. Но… Растут доходы, так ведь растут и расходы. Дети простого дворянина обошлись бы без всякого образования (дай бог, читать научились бы у местного попа), а столичный боярин Тютчев, хочешь не хочешь – должен нанимать детям учителей. А разве можно жить в той избе, которую еще дед ставил? Пришлось в имении новые хоромы возводить. Да и в Костроме дом нужен, ведь не все ж время во дворце отираться, ночевать рядом с прислугой; хочется и в собственной постельке на пуховых перинах понежиться рядом с женушкой. А женушка… С одной стороны, конечно, хорошо, что великая княгиня ее в свою свиту взяла, постельничей назначила. Но с другой… Дети, как сироты, растут, не видят ни отца, ни матери. Обычно Ольга хоть через день дома ночевала, а тут всю неделю дома не была. А с отъездом великого князя на охоту – тем более великая княгиня ее не отпустит. Опять же няньку пришлось нанять, чтоб за малыми присматривала. И не какую-нибудь, а из Англии, как нынче модно. И все денег стоит. А одежду взять? Во дворец абы в чем не походишь. Правда, и здесь князь жалует. Вот соболиную шубу подарил со своего плеча. Но князь Дмитрий высок и тучен, а Харлампий мелок и тощ. Вот и лежит княжеская шуба в сундуке. Что с ней делать? Ну не продавать же (не приведи господь, великий князь узнает). Может, детишки подрастут – сгодится кому. Старым родам хорошо. У тех меха из поколения в поколение переходят. А что делать Харлампию? Все приходится приобретать наново. И все расходы, расходы, расходы… Слава богу, Некомат, добрый человек, иногда деньгами ссужает, но… их рано или поздно все одно отдавать придется.

Так и стоял на обочине боярин Тютчев, погруженный в раздумья о собственной жизни, а охотничья кавалькада все тянулась перед ним, как воинская колонна перед воеводой, принимающим парад.

– А ты, Харлампий Бяконтович, что ж не на охоте? – Кто-то тронул боярина за плечо. Харлампий оглянулся. Некомат. Стоит – кутается в свой иноземный плащик.

– Простыл я. – Тютчев пару раз шмурыгнул носом, потом достал из кармана шубы платок и тщательно, демонстративно высморкался. – Жар у меня, так все кости и ломит.

– В баню бы тебе надо, – с сочувствием посоветовал Некомат.

– Да вот, сейчас великого князя провожу и отправлюсь домой. И в баньку схожу, и отлежусь после.

– В городе останешься или в деревню к себе поедешь?

– Да уж поеду, пожалуй, в деревню. Банька там у меня знатная. Боярыня моя, наверное, с великой княгиней останется. Так что… Да, в деревню поеду.

– Ты погоди – в деревню, Харлампий Бяконтович. Разговор у меня к тебе есть. Обожди чуть-чуть здесь, в Костроме.

Харлампий вспомнил о долге, отчего настроение его из озабоченно-делового стало просто скверным.

– Ежели дело есть, говори сейчас.

– Нет, – отказался Некомат. – Не здесь и не сейчас. Чуть попозже заеду к тебе домой.

Харлампий, понятно, в баню не пошел (какая баня с таким настроением). Приехал домой и, не обедавши, расположился в горнице – дожидаться незваного гостя. Некомат явился вскоре, долго ждать себя не заставил.

– Ты погляди, чтоб чужих ушей не было, – попросил он Тютчева.

Харлампий выглянул за дверь, потом запер ее на ключ и провел гостя в дальнюю комнату, служившую ему кабинетом.

– Здесь можешь говорить спокойно, никто не услышит, – успокоил он Некомата.

– Слышал, что собираешься дочь свою старшую за Тимофея Вельяминова отдавать.

Харлампий аж крякнул при упоминании об этом своем намерении. С той самой минуты, когда он увидел своего будущего зятя впервые, не было ни одного часа, чтобы он не вспомнил об этом молодом человеке.

– А ты-то откуда об этом знаешь, Некомат Параизович?

– Сорока на хвосте принесла.

Харлампий тяжело вздохнул.

– Скажу тебе как на духу. – Он даже приложил левую руку к сердцу. – Была такая мысль. И даже договорились вроде о сватовстве. Сам знаешь, какие у меня дела. Великий князь дает много, но много и тратить приходится. А деревенек у меня всего две; одна три двора, другая – пять. Сквернее, чем у самого захудалого дворянчика. Жить-то с чего? Спасибо тебе, выручаешь иногда деньгами. Но… Опять же отдавать надо. А с чего? Думал, дочь хорошо замуж выдам, глядишь, и мне что-нибудь обломится. Вельяминовы-то люди богатейшие. Выторгую у них сельцо дворов на сто лично для себя. Вот и новый поворот в жизни будет. Но… – Харлампий замолчал, поскреб козлиную бородку пятерней, вновь тяжело вздохнул. – Поглядел я на этого женишка тогда вот в цирке, вместе с тобой вот… Подумал-подумал… Боюсь, что с таким родственничком скорее государственным преступником сделаешься, чем разбогатеешь. Так что… Будет засылать сватов, я им сделаю от ворот поворот. А что?

– Да нет, ничего. Это хорошо, что ты так решил. Значит, ничто тебя не связывает с этим оболтусом. Это хорошо. Было бы гораздо хуже, если б ты на него надеялся, рассчитывал, а тут такое…

– Да какое такое? Говори ты толком, Некомат Параизович. Чего крутишь?

– Видишь ли, Харлампий Бяконтович… Жена твоя когда последний раз дома была?

– Да уже неделю как… – От нехорошего предчувствия Харлампий даже в лице переменился. – А что?

– Всю эту неделю молодой Вельяминов по ночам шастает во дворец. И проводит он эти ночи в одной и той же спальне. И это спальня твоей жены, Харлампий.

– Брешешь, – хрипло выдавил из себя Тютчев.

– Брешет кобель за забором, – жестко отрезал Некомат. – А я всегда дело говорю. Информация у меня верная и не единожды проверенная.

– Убью с-суку, – прошипел Харлампий и вдруг неожиданно взревел, как раненый зверь: – У-убью! И его и ее убью!

– Тише, тише, – принялся успокаивать его Некомат, – конечно, убьешь. Но надо подумать, как это лучше сделать. Как ты помнишь, это не такое уж и легкое дело. А если учесть, что во дворец с ним ходит и его телохранитель, этот ордынский сотник, то задача становится совсем непростой.

– И этот ходит к моей жене?

– Хуже. К начальнице амазонок. Если мы разворошим это осиное гнездо, то… Поэтому, Харлампий Бяконтович, обидчиков своих ты обязательно убьешь, но только если будешь действовать хитро и осторожно. С холодной и трезвой головой.

Тютчев вскочил со стула и принялся мерить комнату из угла в угол большими, энергичными шагами. Некомат молчал, Тютчев тоже. Так продолжалось несколько минут, пока Харлампий не остановился посреди комнаты.

– Знаю, как нужно действовать, – уже совершенно спокойно заявил он. – Начальник кремлевской стражи вызовет к себе главную амазонку и объявит ей, что по случаю отъезда князя, а вместе с ним и большей части дружины в Кремле вводится усиленный режим охраны.

– Нет-нет-нет, – запротестовал Некомат. – Нам нужно, чтобы он обязательно проник во дворец. Кремль закрывать нельзя. Нужно взять их с поличным.

– Ты не понял. Не собираюсь я закрывать Кремль. Усиленный режим подразумевает, что на стены поднимется многочисленная стража, а не пара дозорных. Контроль над входами передается амазонкам. Всем известно, что в охране – они лучшие. Таким образом, всех амазонок из дворца уберем. Останется там только их начальница – ночевать. Мы же из кремлевской стражи определим во дворец человек тридцать.

– Лучше пятьдесят.

– Хорошо, пусть будет пятьдесят. Как они проникают во дворец? Их амазонки пропускают?

– Нет. Через черный вход. У них есть ключ. Обычно там есть пост, но на эти дни старшая амазонка его убрала.

– Понятно, – обрадовался Тютчев. – Вот за дверью черного входа мы и будем их ждать.

– Ни в коем случае. Надо дать им возможность проникнуть на второй этаж. Во-первых – они разделятся. Сотник останется на третьем, а Вельяминов спустится на второй. Вам будет проще действовать. Возьмете сначала Вельяминова, а потом сотника. И, во-вторых – на каком основании ты его задерживаешь? Потому что он направляется в спальню твоей жены?

– Я не собираюсь его задерживать, – гордо ответил Тютчев. – Я его заколю на месте, как барана.

– Оч-чень хорошо. Боярин Тютчев заколол любовника своей неверной жены на женской половине великокняжеского дворца. Интересно, что скажет на это великий князь, когда вернется с охоты? Не знаю, что после этого будет с твоей карьерой, но боярыне Ольге уж точно не быть больше придворной дамой.

– Как же быть? – Харлампий Тютчев выглядел растерянным. Его великолепный, хорошо продуманный план Некомат разрушил одним мизинцем.

– Ты не будешь никого убивать на месте, – принялся объяснять Некомат, диктуя Харлампию почти что по слогам. – Ты никому не говоришь о неверности своей жены. В том числе и ей самой. Ты арестовываешь государственных преступников, пробравшихся во дворец с целью убить великую княгиню и наследников великого князя. Бунтовщик Вельяминов хотел вырезать семью великого князя и, воспользовавшись его отсутствием, провозгласить себя самого великим князем Владимирским. А вот и ордынский ярлык о его признании великим князем. – Некомат вытащил из плаща свиток с подвешенной к нему тамгой. [11]11
  Тамга – царская печать Орды.


[Закрыть] – Ты изъял этот документ у преступника. Возьми и спрячь его хорошенько. Потом отдашь великому князю. Вельяминова, сотника и амазонскую начальницу арестуешь и посадишь в кремлевский острог до прибытия великого князя. Вот тебе и целый заговор. Понятно?

От величественной красоты Некоматова плана у Харлампия дух захватило.

– П-понятно. – Он даже стал слегка заикаться.

– Сделаешь все правильно, прощу тебе долг. Да что там долг… Думаю, Дмитрий Иванович тебя так наградит, что этот долг покажется тебе сущей безделицей.

Харлампий явственно представил, как будет вручать князю Дмитрию ордынский ярлык, свидетельствующий о злодейских замыслах Тимофея Вельяминова. Раскрыть государственный заговор, спасти от лютой смерти семью великого князя – это вам не безделица какая-нибудь. Эдак, глядишь, он повыше всех встанет. Первым после великого князя.

– А что же ты сам не скажешь великому князю, Некомат Параизович? – стараясь казаться равнодушным, спросил Тютчев. Больше всего в этот момент он опасался, что Некомат скажет: «Ты прав, Харлампий, давай сюда ярлык. Сам отдам его Дмитрию», – но не спросить его об этом не мог, уж больно щедрый подарок делал ему Некомат. – Великий князь тебе доверяет больше всех, ты у него первый советчик.

– Недосуг мне дожидаться князя Дмитрия. Срочно надо ехать по торговым делам в Холмогоры, а оттуда в Англию. – Некомат усмехнулся. – Ты не сомневайся, Харлампий Бяконтович, ярлык подлинный. Мне его лично в руки Мамай давал. Только запомни хорошенько: ты его у Тимофея Вельяминова изъял, когда того на месте преступления задержал, а не от меня получил. Великая княгиня всю последнюю неделю пилила Дмитрия: «Выслушай Тимофея да выслушай Тимофея… Не верь Некомату да не верь…» Так что, Харлампий, негоже мне светиться в этом деле. Тебе и карты в руки – спаси великую княгиню, пусть она осознает, как была неправа. А о неверности своей жены молчи. Молчи год, молчи два, а лучше – всю жизнь. На старости лет с ней разберешься. – Некомат поднялся. – Проводи меня, Харлампий Бяконтович. И езжай в Кремль, к своему брату. Срочно, не откладывая ни на минуту.