Текст книги "Презренный кат (СИ)"

Автор книги: Алексей Филиппов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Та чуть-чуть опешила от предложения облачиться в чужой наряд, попыталась перечить, но, осекшись о строгий взгляд Еремея, исполнила всё, что требовалось в точности. И через некоторое время шли по тверской дороге не подозрительные монах с бабой, а два смиренных служителя божьих.

Солдаты странников даже не остановили и вели себя странно, совсем не по-солдатски. Они не грозились штыками, не дрались прикладами, а мирно сидели по обочинам дороги и лишь изредка отпускали не очень пристойные шутки в сторону проходивших мимо особ женского пола.

– Чего это они здесь сидят? – кивнув головой в сторону военных, поинтересовался Чернышев у шагающего рядом рябого мужика. – Странно как-то и не проверяют никого.

– Второй день сидят, – махнул рукой мужик. – Говорят, что сам царь-император на днях должен проехать, вот они его и ждут. Не дай бог во время проезда высокой персоны на дороге оказаться. Ой, не дай бог.

– А чего так?

– Замять могут. Я вот года три назад попал в переплет. Не приведи Господи. Тогда вот тоже император проезжал здесь. Как гонец царский промчал, так солдаты стали всех с дороги за обочину гнать. Ой, что тут началось. Еле выбрался я из той кутерьмы, а вот рядом со мною бабенка бежала, так у неё солдаты ребятенка затоптали Прямо, как сейчас вижу, как солдатский сапог головенку младенчика давит. Там такая неразбериха была. Баба упала, ребенка выронила, а тут солдат своим заморским каблуком на голову ему и наступил. Всмятку раздавил мальцу голову. А всё из-за чего? Государю – императору дорога чистая нужна была. Ему же недосуг время свое драгоценное попусту тратить. На то он, поди, и императором над нами поставлен, чтоб перед ним всегда дорога чистой была.

– У, изверг лупоглазый, – выслушав печальный рассказ мужика, прошептала чуть слышно Настасья. – Не царь он, а сатана.

– Тихо! – одернул за рукав своего спутника Чернышев. – Умом тронулась? В застенок захотела?

Он резко свернул в сторону от словоохотливого мужика и постарался затеряться в толпе около веселого пирожника. Пирожник, рассыпая направо и налево шутки с прибаутками, споро торговал пышными булками. Булки были столь соблазнительны, что Еремей не удержался, нащупал в кармане полушку и купил теплое угощение. Расплачиваясь за покупку, кат заметил, что рябой говорун подошел к солдату, что-то зашептал ему на ухо, часто кивая головой в сторону пирожника. Надо было бежать. Чернышев опять ухватил Настасью за рукав, и рванули они за ближайший угол избы, там перемахнули через плетень и по крапивным зарослям побежали вперед в надежде выскочить на торную тропинку. Однако вместо тропинки за зарослями ждал их покосившийся сарай. Осторожно выглянув из-за угла, Еремей увидел бегущих рысцой мимо сарая троих солдат с рябым мужиком. В заросли крапивы служивые свернуть не догадались.

– Наверное, к лесу побежали, – замахал руками рябой мужик. – Давайте догоним братцы. Не монахи это, бунтовщики переодетые. Уж я-то монахов знаю. У меня дядя при монастыре звонарем служит. Меня вокруг пальца не обведешь. Я крамольную речь от праведной сразу отличу. Ряженые они, точно ряженые. Затеяли они что-то против батюшки нашего императора Петра Алексеевича. Не иначе, как покушение. У них и ножи, поди, под рясами спрятаны? А может, и пистоли за поясом имеются?

Солдаты кивнули головами, что-то посовещались, послали одного назад, а сами припустили за мужиком к лесу.

– Нас ищут, – стукнул кулаком по трухлявой стене сарая кат. – По светлому нам из города теперь не выйти. Уж больно приметные мы. Вот ведь как опять получается. Вот незадача-то. Чего же делать-то остается? Давай-ка мы с тобой Настасья, вон в том сарае на всякий случай спрячемся.

Они тихонько пробрались через покосившиеся ворота и сразу закопались в солому. На самую малость успели. Только они соломой головы прикрыли, а рядом с сараем протопало не меньше десятка солдат.

– Вы куда все в лес? – строго заорал чей-то командный голос. – Ты сержант возьми пятерых и по округе пошарь. Вон в сарае посмотри, вдруг они там укрылись? Всякое бывает.

От резкого толчка жалобно заскрипела гнилая дверь и на лоб Чернышева пала липкая испарина.

– Теперь всё, – подумал он. – Теперь не уйти. И чего я эту бабу пожалел? Шла бы она и шла сама по себе, а теперь вот из-за её длинного языка Анюта пропадет. Без меня-то её у злодея некому вырвать. Вот беда-то.

Солдаты сосредоточенно тыкали залежи соломы штыками, и им до беглецов оставалось не менее аршина. Ещё пара тычков и всё. Вонзится острый штык в еремееву плоть, и пиши, всё пропало. Еремей закрыл глаза и стал отчаянно молиться, прося у господа хотя бы какой-нибудь помощи. Страстно просил, так страстно, что выпросил благодать божью. Видно не очень грешен был Чернышев. Видно еще грешнее на белом свете люди имеются. Пощадил и на этот раз ката Господь Когда крайний солдат замахнулся для укола по месту схрона Настасьи, с улицы раздался истошный вопль.

– Государь на подъезде! Всем солдатам на дорогу! Бегом ракудриттвую вашу мать! Чего телитесь! Да я вас на каторге всех сгною! Всех! Собачьи дети!

Солдаты, пришедшие в сарай, засуетились и, подгоняя друг друга, убежали. Еремей быстро выбрался из укрытия, взмахом руки позвал спутницу и метнулся к выходу. Надо было, воспользовавшись, счастливым случаем поскорее покинуть сарай. Вдруг солдаты вернуться? Надо было быстрее убегать к лесу, но убежать им сегодня, было не суждено. Ворота полуразрушенного сарая смотрели на дорогу, а как раз по дороге редкой цепью выстроились солдаты. Кат опять стукнул по стене многострадального сарая и повел Настасью вновь зарываться в солому. Больше деваться им было некуда. Они немного полежали молча, а потом Чернышев зашептал.

– А чего ты так Государя – императора нашего не любишь?

– А чего его любить? – чуть слышно фыркнула в ответ женщина. – Это же ирод настоящий. Ирод и сатана.

– Как чего любить? – удивленно вскинул густые брови Еремей. – Он же царь богом нам данный. Царя не любить нельзя. Грех царя не любить. От Бога он.

– Душегуб он, а не царь.

– А царям, милая моя, без этого нельзя, – грустно вздохнул кат. – Коли он не будет души губить, так его душу быстро сгубят. У них, у царей – всегда так. На то они и цари. Ты думаешь просто им? Ой, не просто. Уж я-то знаю. Так что ты особо строго царей не суди.

– А безвинных-то, зачем губить? – не унималась Настена. – Зачем?

– Так безвинных никто и не губит. Вину-то у всякого найти можно. Только поищи, как следует, не ленись и не одну найдешь, а с десяток, не меньше. Безвинных цари не губят. Да и не бывает безвинных людей на белом свете. Совсем не бывает, поверь мне, потому и не губит безвинных никто.

– Губят, как еще губят. Ты не знаешь просто. Вот батюшку моего сатана лупоглазый за что погубил?

– Бунтовщик был, поди, твой батюшка, вот и попал под государеву строгость. Речи, поди, любил он подлые вести. Вроде тебя вот. Я таких много перевидал. А от государя нашего Петра Алексеевича ни одному крамольнику не скрыться. За версту он их чует. И раз твой отец попал под государеву длань, то он точно бунтовщик. Я вот только не знаю: тайный он или явный?

– Никакой он не бунтовщик, – встрепенулась попутчица ката, – торговец он. Торговец смолой сосновой. Поехал батюшка в Петербург смолу продавать. Часть сам он накурил, часть у соседей скупил и поехал. Прослышал батюшка, что в Петербурге цены выгодные дают, нагрузил две телеги и пустился в дальний путь. Напарник с ним в последний день ехать отказался, вот батюшка и решился меня взять. Мне тогда только шестнадцатый годок шел. Девчонка ещё совсем была, да только взять-то с собой батюшке больше некого было, вот он и взял меня. Ругался очень, но взял. До города Петербурга мы быстро доехали, да и в городе все хорошо было. Наша смола корабельщикам понравилась, и велели они сразу же прямо к корабельной стройке товар подвезти. Их старшина место мне показал, а я уж батюшку к месту тому проводила. Только мы подъехали к стройке-то, а туда, как на грех, сатана лупоглазого принес.

– Государя что ли? – удивленно уточнил Еремей.

– Его. Только мне кажется не царь он, а бес настоящий. Сущий сатана. Я как его рядышком увидела, так обомлела вся. Глаза у него огнем горят, щека дергается, и мечется он: то туда – то сюда. То у плотника топор вырвет, и бревно тесать начнет. Ударит два раза по бревну, топор бросит и к кузнецу бежит, вырвет молот, стукнет по наковальне, а потом к паклевщикам. А за ним прихлебатели его бегают, да восхищаются неизвестно чем. Умения какие-то хвалят во весь голос. Смеются сами, наверное, над ним из-под тиха. Хитрые они. Ни одного дела у лупоглазого ведь не получается, а как делу получиться, если он его бросает, не успев, как следует начать. Бегает, руками машет, кричит на всех, а никакого дела до конца справить не может.

– Вот здесь ты Настена врешь, – обиженно возмутился Чернышев. – Государь он по многим делам мастер: он и токарь, он и плотник, он и лоцман. У него умения такие, что другим и не приснятся. Мне про его умения очень верные люди сказывали. Такие сказывали, которые врать не умеют. Руки, говорят, у Петра Алексеевича золотые.

– Тебе сказывали, а я сама видела, – чуть слышно усмехнулась женщина. – Ничего он не умеет, как следует. Ничего. Хватается за всё, а хоть бы чего получилось? Я из-под телеги долго за ним следила. И вот подбегает лупоглазый к телеге нашей. Смолу пальцем тычет и орет: «это что!?». Будто сам не видит? Ему всё сказали, и уйти бы уж ему, но тут батюшка мой извергу на глаза попался, а тот орет: «Давай я тебя поцелую купец за товар отменный!». В другой раз может быть, всё и обошлось, но у батюшки за день до этого зуб заболел, да щека припухла. «Чего это у тебя? – опять орет сатана лупоглазый. – Дайте мне щипцы, лечить буду купца. Не хочу, чтоб он маялся сегодня!» Какой-то доброхот щипцы сразу подает, другой батюшке руки скрутил. Ирод щипцы отцу в рот сует, тащит оттуда зуб, и поднял его на всеобщее обозрение, дескать, смотрите какое гнилье, я вытащил, а зуб-то оказался здоровым Лупоглазый ногой топнул и опять щипцами в рот норовит да еще ругается при этом. «Все из-за тебя купчина, – вопит. – Это я в бороде твоей запутался, потому и с зубом промахнулся. Режьте ему бороду братцы!». Второй зуб тоже здоровым оказался и лишь третий немного с червоточинкой. Отец бледный стоит, кровь у него в бороды капает, а ирод не унимается. «Чарку купцу! – орет. – Пусть за оздоровление свое выпьет». Кто-то стакан с вином подал, а лупоглазому опять не так. Опять неймется. «Что это за чара? – сверкает он зло очами – ковш подайте, да чтоб поболее ковш был!». Заставили изверг батюшку ковш вина залпом выпить. Он как выпил его, так и упал здесь же у телеги, а в ночь помер. Закопали его, смолу забрали, и не стало у меня отца. Вот ведь что ирод с нами сотворил.

– А ты как же без батюшки-то в Петербурге жила? – еле слышно спросил Чернышев.

Настасья ничего ему не ответил. Лежала она тихо-тихо, и будто не было её рядом. Еремей ещё раз спросить не решился, отодвинул немного от лица солому и стал смотреть на сумрак под потолком сарая. Сначала в сумраке, ничего кроме плохо отесанных жердей, не было видно, а потом выплыл неизвестно откуда генерал Ушаков, и строго погрозив Еремею пальцем, зашептал.

– Не верь никому Чернышев, Государь наш Петр Алексеевич по всем делам мастер, а баба эта врагами к тебе подослана. Мерзавка она. Таких мерзавок сейчас много по государству русскому ходит. Смотри Чернышев, как бы и тебя она с пути праведного не свернула бы. Смотри.

– Да какая же она мерзавка, господин генерал? – сразу же попытался разубедить начальника Чернышев. – Несчастная она. Видишь, как с отцом-то у неё получилось? Государь его облагодетельствовать хотел, а вон как оно получилось-то. У мерзавок так не получается. Какая же она мерзавка после всего этого? Ты вот сам посуди.

– Такая же, как и ты, – не дал кату закончить оправдательной речи генерал и уполз ужом под застреху.

Еремей захотел ему что-то крикнуть вслед, но не смог, будто крепкими нитками, сшили ему рот, никак губ раскрыть невозможно.

– Ну, раз я кричать ничего не могу, то надо хотя бы догнать Андрея Ивановича, – решил, быстро поднимаясь с соломы кат, и ловко юркнул под ту же застреху, что и генерал. – А то вдруг он плохое чего про меня подумает? Тогда уж очень нехорошо получится. Вдруг обидится, а генералов никак обижать нельзя.

Там за застрехой оказался широкий колодец, в который Еремей прыгнул без малейших сомнений. Просто так взял и прыгнул, не думая, а что же ждет его там внизу? Внизу могло быть всё, что угодно: и камни острые, и вода ледяная, да что там вода, там даже яма змеиная могла быть. Подумай Чернышев тогда хотя бы миг, он бы наверняка от такого безрассудного прыжка отказался. Да только вот он не подумал и летел теперь со свистом в темную бездну. И вот тут в полете у Еремея появилась возможность испугаться, да только он не успел. Вместо испуга на него изумление напало. Упал кат вместо змеиной ямы на солнечную земляничную поляну. Красиво было кругом: в сочной изумрудной траве, среди светло-голубых колокольчиков, сверкали на солнце алые ягоды вперемежку с белыми цветами, а над ними кружили светло-желтые шмели и розовые бабочки. Крылья бабочек так сверкали на солнце, что сияние над поляной висело, будто в столичном храме на великий праздник. Заглядеться бы на такую красоту подольше, но нельзя было. Шагал навстречу Чернышеву широким шагом сам Государь-Император Российский Петр Алексеевич и нес он в руках огромные черные щипцы.

– Иди ко мне Чернышев, – грозно крикнул император и поманил ката длинным пальцем. – Иди, не бойся.

Палец был такой длинный, что он и пальцем-то быть не мог. Присмотрелся к нему Еремей повнимательней и сообразил, что это и не палец вовсе, а змея с желтым ядовитым клыком. Чернышеву бы опять испугаться, но не тут-то было, не таков Еремей Чернышев: смело шагнул кат к императору и поклонился до земли. Уважительно поклонился. Даже на четвереньки от уважения после поклона встал. Так и стоял пока сапоги царские не увидел, а как увидел их, так сразу и обомлел. В крови алой те сапоги были.

– А чего у тебя батюшка с сапогами-то? – удивленно спросил Еремей императора, вглядываясь снизу в царское лицо.

– А чего? – не понял царь.

– В крови они у тебя.

– А, вон ты о чем, – махнул рукой император, – народа много по дороге ползало вот я их, и подавил в спешке маленько. Ничего, бабы русские еще нарожают, они это дело любят. А я ведь к тебе Ерема спешил, про болезнь твою тяжкую прослышав. Лечить тебя буду.

– А чего меня лечить? – расплылся в добродушной улыбке Чернышев. – Зубы у меня крепкие. Хочешь, палку ольховую одним махом перегрызу? Хочешь?

– А душа?

– Чего душа?

– С червоточиной она у тебя. Знаешь с какой?

– Погоди, погоди, это, наверное, из-за Марфы? – зачесал затылок кат. – Согрешил я выходит?

– Чего согрешил? – хмыкнул царь.

– А то и согрешил, что при живой жене хотел полюбовницу себе завести. Разве это не грех?

– Да какой это грех? – расхохотался в голос император. – Это не грех, это наоборот достоинство твоё. Я вот тебе чего по секрету Чернышев скажу: сам как бабу смачную увижу, так и бросаюсь на неё, будто ворона на цыпленка. Сразу свое беру. Потому и тебя за это осудить никак не могу. По настоящему ты поступил с Анютой, по-мужски. Не в том твоя болезнь, не в том.

– А в чем же?

– Службу ты царскую предал. Вот в чем недуг твой братец. Очень уж Ушаков за тебя переживает. Нравишься ты ему умением своим, да только вот недуг тебя губит. От такого недуга тебя кроме меня и не вылечит никто. Только я тебе помочь смогу. Только я. Открывай скорее рот, совесть твою сейчас рвать буду. Давай!

Царь схватил Чернышева за плечо и стал трясти, повторяя беспрестанно повторяя сизыми губами: «Вставай. Вставай милый».

Еремей задрожал, напрягся, чтобы поскорей вырваться да убежать в чащу черного леса, и в момент рывка проснулся. Настасья стояла над ним на коленях, трясла за плечо и шептала:

– Вставай! Ушли солдаты и нам уходить надо.

Глава 9

Уже перед самой Москвой идти гораздо веселее было. Часто деревни да села вдоль дороги встречаться стали. Конечно, и леса дремучие были, не без этого, но обжитых мест становилось всё больше и больше. А тут ещё попутчик веселый попался. Носастый мужик в синей рубахе вез в Москву лапти продавать, вот и подсадил к себе на телегу усталых странников. И не просто посадил, а еще и веселил всю дорогу. Еремей-то с Настасьей хорошо, если в пути двумя тремя словами перебросятся, а лапотник сыпал разговором своим, как сеятель семенами на весенней пашне. Ни на мгновение не умолкал. Вот уж у него точно язык без костей был.

– Сказывают, в Неглинке-реке рыба говорящая завелась, – ведал он попутчикам очередную новость, старательно расчесывая правую щеку. – Вот если подстеречь её темной ночью, то про всё можно выпытать. Мой свояк слышал, что один мужик про жену свою недобрую весть от рыбы узнал. Раньше он догадывался, а рыба ему всё точности расписала. «Беги, – говорит – , сейчас к дому, но в избу не заходи, а в баню сразу». И всё, как по писаному получилось. Накрыл мужик в бане голубков. С цыганом его баба спуталась. Вот ведь как получилось. Я вот тоже товар свой продам и схожу рыбу ту постерегу, вдруг тоже чего интересного узнаю. А лапти у меня, любо-дорого посмотреть. Смотри какие, загляденье одно. На любую ногу есть: хочешь на мужскую, хочешь на женскую. Всё имеется. А не надо на то и на другое, так и для дитя у меня обувка сыщется. У меня сам боярин Лопухин один раз обувку покупал. Вот ведь, боярин, а не погнушался и доволен был. У меня для любого пара найдется. Только примеряй, не стесняйся. Всю зиму плел и в эту плести буду. Как из Москвы вернусь так сразу в лес на заготовки. Лыко драть сейчас в самый раз будет. В лесу нынче хорошо. Мы с мужиками построим шалаш на полянке и живем там с пол лета. Конечно, каждый сам для себя запас готовит, но живем вместе все. Летом время терять нельзя. Чуть растерялся и в зиму делать нечего будет. Мне бы только в Москве товар поскорее сбыть. Сейчас как въеду в Москву и сразу на Красную площадь. Мы там от нашей деревни место себе соорудили. Заплатить, конечно, пришлось, не без этого, зато нас теперь с товаром не гоняют. Ныне, не раньше, теперь строго стало: где хочешь торговать не будешь. В миг товар отберут. А вот на месте, по правилам устроенном, пожалуйста, торгуй, сколько влезет. У меня ведь многие лапти покупают. Бывает, что и отбоя от покупателей нет. Чего там говорить, бывает, даже на заказ делаю. Вот как.

Немного погодя, наслушавшись хвалебных рассказов про лапти, решил Чернышев Настасье обувку новую купить. Не просто так решил, а после того, как глянул, увлеченный разговором об обуви, на её, избитые тяжелыми дорогами, башмаки. Глянул и ужаснулся От вида их ужаснулся. Места на башмаках живого не было, вот и решил кат своей спутнице подарок сделать, благо в кармане рясы кое-какая наличность еще звенела. Всего за один алтын говорливый возница осчастливил Настасью новой обувкой, да так крепко осчастливил, что она нежно прильнула к груди ката и даже попыталась поцеловать того в щеку. Лапотник хотел подивиться столь странным отношениям между божьими странниками, но махнул рукой и вместо удивления поведал историю грешника Федота из звенигородской обители. С намеком была история. Федот тоже с кое с кем из своих товарищей миловался да к дьяволу в лапы и попал. Историю мужик ведал долго, немного путано, часто сбиваясь на рассказ о достоинствах своего товара, а под конец вообще спутался, обозвав Федота Егором, и обитель уж была не звенигородская, а вроде как давыдово-вознесенская. Короче, опростоволосился мужик на самом въезде в златоглавую Москву. Крепко опростоволосился. Однако он не смутился и быстро рассказал о знаменитом московском разбойнике Евсее Сухоруке. Рассказец был довольно занятен, да только дослушать до конца не получилось. Москва началась.

Монахов на въезде в старую столицу не тронули, а вот с лапотника сразу алтын мыти да три камня для московской мостовой взяли, чем расстроили его до полного молчания да грусти. Не камнями, конечно, расстроили, а алтыном медным, он же сегодня на копейку всего рассчитывал, не знал бедолага, что указ на днях новый вышел. Не успел в деревне своей про повышение мыти лапотник прознать вовремя, потому и загрустил крепко. Так крепко загрустил, что мигом всю разговорчивость потерял. Потому и поехали молча по бывшей столице утомленные путники.

Народу здесь было так много, что телеги чаще стояли, чем ехали. То здесь постоят, то там. Вот потому радушно попрощавшись с расстроившемся возницей, Еремей с Настасьей продолжили свой путь пешком.

– Слышь, – обратился Чернышев к спутнице, когда они выбрались из суеты проезжей дороги на тихую улочку, – а ты случаем не ведаешь где здесь графьев Апраксиных дом, может быть?

– Как не ведаю? – всплеснула руками Настасья. – Конечно же, ведаю. В белый город тебе идти надобно, там хоромы Апраксинские. Наша изба как раз по соседству с ихним дворцом на пригорке стояла. Как раз через ручей от ихнего огорода. Грех, конечно, вспомнить, но очень я любила с чердака за двором боярским наблюдать. Апраксины род известный был. К ним ведь бывало, вся Москва съезжалась.

– А чем же он знаменит был род этот?

– Как чем? Сама царица из этого рода вышла. Мария Федоровна.

– Это ж, какая царица?

– Как какая царица? Жена старшего братца изверга лупоглазого. Федора Алексеевича супруга. Царство ему небесное. Хороший, говорят, был человек, не чета нынешнему сатане. Вот бы его к нам в цари обратно. Вот бы счастье для людей было.

Изба Настасьи стояла около двух корявых дубов и была в большом запустении. Еще немного ей до развалин оставалось. Когда-то богатое жилище, осунулось, заросло, покосилось, будто потерявший веру в себя человек. Грустная картина предстала перед утомленными дальней дорогой путниками. Неимоверно грустная. Женщина растерянно остановилась у полуразрушенного крыльца, ахнула, ладошкой рот свой зажала, и плечи её судорожно затряслись.

– Ну, чего ты, чего? – прижал к себе плачущую женщину Еремей. – Чего теперь реветь-то? Чего теперь слезами-то поправишь? Не реви. Может, и образумится у тебя всё? Ты не реви только.

– А вы, чьи божьи люди будете? – внезапно заскрипел из-за плетня противный старушечий голос.

– Как чьи? Ничьи, мы сами по себе, – быстро отстранив от себя рыдающую спутницу, развел руками Чернышев. – Шли вот мимо, глядим изба нежилая. Решили посмотреть. А чего нельзя?

– Мне-то что, – махнула сморщенной ладошкой старуха, – смотрите. Здесь за просмотр денег не берут. Я-то думала, что может быть, вы родственники Куриловым будете. Вот несчастное семейство. А если просто посмотреть, то стойте сколько влезет. Здесь можно стоять, не живет ведь никто.

– А чего с Куриловыми этими стало? – решил на всякий случай немного поговорить со старушкой кат. – Чего так избу-то они запустили? Нехорошо ведь так.

– Беда с ними стала. Хозяин-то по торговым делам уехал. Я уж и не знаю куда: то ли в Новгород, то ли в Петербург этот новый? Уехал он и дочку с собой старшенькую взял. Такая смышленая была девчушка, такая смышленая. Всё с внучкой моей, с Дунюшкой играла. Царство ей небесное, внучке моей. Померла она в зиму от лихорадки. Как на рождество её скрутило, так и всё. Помучалась маленько и померла. Вот здесь на полянке веночки они плести любили. Поплетут немного, оденут их на головы и бегают друг за дружкой. Звонкие девчонки были. И за что же Господи на нас напасти такие? Уж не знаю, как Настенка за отцом увязалась, как он её с собой взял? Но сгинули они вместе, и не было от них весточки, наверное, целый год. Степанида-то всё это время переживала, извелась вся, глазоньки свои подчистую выплакала, а от муженька ни весточки, ни привета. Будто в омут черный канул. И вот видно с тоски захворала она. Чирьями какими-то вся покрылась, и чесаться стала. Помаялась бедная лето и слегла. Страх смотреть на неё было. Страх. Высохла будто щепка, посинела вся. Ведь я последнее время ходила за ней. Таяла она бедненькая, словно церковная свеча зимним вечером. А к яблочному спасу и умерла. Ребятишек её сродственник забрал.

– Какой сродственник?! – вскрикнула, молчавшая до того мига Настена и повернулась лицом к старухе.

– Я уж и не знаю какой, – испуганно заморгала рассказчица, – приехал и забрал. А ты-то монашек кто всё-таки будешь? Как ты на Степаниду молодую похож, ну очень похож. Одно лицо, можно сказать. Вот чудеса.

Старуха перестала моргать, удивленно покачала головой и, сделав длинный шаг в сторону Насти, неожиданно резко сорвала с её головы монашеский клобук. Настасья вскрикнула от неожиданности этой, дернулась назад и на её плечи, покрытые темным одеянием, упали густые русые волосы.

– Баба! – схватившись за грудь, простонала старуха. – Грех-то, какой. А кто ж ты будешь-то?

– Настена я, – чуть слышно прошептала женщина. – Неужто не узнаешь меня бабушка Федосья? Неужто?

Бабка Федосья закрестилась, широко раскрыла рот, силясь, что-то сказать, но кроме испуганно-удивленных вздохов ничего у неё не получалось. Так простояли они несколько мгновений в молчании, а потом бросились в объятья друг друга. Обнимались женщины так долго, что Чернышев устал переминаться с ноги на ногу да кашлять, пытаясь обратить на себя внимание. Хотя и с трудом, но своего он всё-таки скоро добился, от слезных объятий баб оторвал и даже осторожно про обед сумел намекнуть.

Старуха привела их в свою покошенную временем хибару и первым делом заставила Настасью переодеться.

– Снимай поскорее мужеский наряд милая, – бормотала она, доставая что-то из сундука, – грех ведь бабе в таком одеянии ходить. Грех. Скидывай быстрее. Сейчас я тебе хорошую одежонку достану. Баню я вам сейчас затоплю, чтоб вы дорожную пыль поскорее смыли. Потом похлебки гороховой для вас сварю, раз вы так с дороги оголодали. И репа пареная у меня есть. Сейчас. Сейчас.

Пока Федосья рылась в сундуке, кат шепотом выяснил у Настасьи, как поскорее добраться до хором Апраксина. Не терпелось ему на пристанище подлого похитителя посмотреть. Так любопытно было, что он даже похлебки решил не дожидаться. Сразу помчал.

Торопливо сбежав с пригорка, Еремей Матвеевич уткнулся в высокий частокол. Таким частоколом обычно люди свои богатства от любопытных взоров да шаловливых рук укрывают. Чем больше богатства в доме, тем выше и чаще частокол. Эту истину на Руси все знали, в том числе и Чернышев. Он тоскливо посмотрел вверх на остро заточенные колья забора и для начала решил осмотреть двор злодея в щелочку. Однако, стоило кату прильнуть к забору, как со стороны двора со злобным рычанием бросился на колья огромный пес. Еще две сердитые псины поддержали сердитого товарища громким лаем. Собаки устроили у забора такой шум с лаем, что кат решил отложить свои искания до утра. Отложил, несмотря на огромное желание поскорее вырвать Анюту из злодейских лап. Еремей решил, что идти сейчас напропалую бесполезно и напрасно. Нахрапом такую крепость не возьмешь, здесь маневр нужен. Про маневры Чернышеву часто солдат Трондин рассказывал во время редких передышек при розыскной работе.

– Война брат ты мой Еремей Матвеевич, – частенько размышлял в слух пожилой солдат, усевшись за прокопченным столом застенка, – это не только стрельба да атака. Война – это в первую очередь маневр. Без маневра ни один полководец битвы не выиграет. Это бывало, стенка на стенку ходили да друг в друга копьем тыкали, а теперь вот всё с умом делается. Со смыслом особым, так сказать. Сейчас в лоб мало, кто прет, сейчас всё больше на хитрость да на внезапность налегают. Раньше окружит войско крепость и стоит оно там до победы или поражения, а ныне вот нет. Не так всё. Теперь, видишь, что крепость сразу взять не получилось, отходи и маневр делай. Присмотреться надо издалека, слабые места выглядеть, а уж потом и на штурм. Теперь без маневра только дураки живут. Вот помню, у Сойкиной мызы схватились мы со шведом. Сначала напролом поперли, да только не своротили неприятеля с насиженного места. И тогда вот командир наш маневру применил. По мелководью отряд с тыла к шведу направил, а уж как вышли они из воды, как вдарили в штыки, так сразу и сломался швед. Так побежал, только пятки сверкали. Напрочь басурманина мы тогда разбили и в крепость, как полагается, вошли. Правда, крепость так себе оказалась, но на безрыбье и рак рыба. Порадовались мы там чуть-чуть и дальше воевать пошагали. Вот оно как ловко с маневром воевать.

Солдат поговорить любил и потому всегда говорил долго и непонятно, но про маневр упоминал часто. Еремей иногда его слушал с удовольствием, иногда нет. По-разному он к рассказам старого вояки относился, но вот маневр сегодня решил совершить.

– Чего я напролом полезу? – почесал он затылок, усевшись в зарослях молодого лопуха. – Напролом только вред один выйдет. Поймают, посадят в застенок, и пропала Анюта. Здесь надо сначала выглядеть место, где Анюта томиться, а уж потом её и вызволять можно будет. И с собаками как-то вот разобраться надо.

Высматривать Чернышев решил с утра и, вспомнив про гороховую кашу, направился от забора к избушке Федосьи, надеясь найти там кроме сытного ужина, еще и место для достойного отдыха после тяжкого пути.

Но только вот у самого порога, намерения ката здорово спутались. Зазвенели по Москве колокола, призывая горожан к вечерней молитве, а перед Еремеем из этого звона образ брата Дементия внезапно всплыл. Явственно так показался, можно сказать в полной красе. Всплыл и вроде как сразу же с вопросом.

– Не забыл Ананий просьбу мою? – насмешливо прозвенели колокола. – Или недосуг всё вспомнить? Ты уж вспомни ради бога, а то нет мне покоя в царстве небесном. Мытарят меня здесь за обещание неисполненное. Крепко мытарят.

– Да как же забыл про просьбу-то? – тут же у порога соврал звенящему спросу кат. – Ничего я не забыл. Сейчас передохну маленько, даже не передохну, а поем только и молиться пойду. Никак нельзя мне про обещание свое забывать. Грех это.

До Свято Данилова монастыря Еремея отвела, уже одетая в подобающий ей наряд Настасья. Она сначала накормила Чернышева, хотела уговорить его немного отдохнуть на соломенной постели в избушке бабки Федосьи, но, скоро поняв бесполезность своих стараний, молча проводила ката к нужному тому храму. К монастырским воротам подошли они в темноте. Храм уже хотели закрыть, но нежданных гостей монахи выслушали.

Еремей немного путано изложил своё дело какому-то пожилому, но весьма понятливому монаху, сунул ему в руку медную монету и был оставлен в храме на ночь. Настене остаться с собой кат не позволил, и даже строго прикрикнул на неё. Женщина протяжно вздохнула, в карман Еремеевой рясы ржаной сухарь, перекрестилась и вышла из храма вон.