Текст книги "Презренный кат (СИ)"

Автор книги: Алексей Филиппов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Десять?

– Десять. Представляешь Филя, мы с тобой под пули турецкие лезли, а этот толстобрюхий гад вино ковшами хлестал в шатре. Ему десять рублей серебром, а нам кукиш с маком. Это как понимать?

– Вот бы его сейчас сюда, – мечтательно прошептал монах. – Я бы с него всё спросил: и за полтину ту, и за мясо тухлое, и за батюшку моего, которому по командирскому навету голову возле кремлевской стены отсекли. За всё бы поквитался.

– Я бы тоже спросил, – поддакнул Волк, выставляя на стол, завернутую в рогожу бутыль. – Мне много за что спросить можно. Настрадался я тогда из-за них, из-за всех полковников этих. Ты-то вот с нами в Москву тогда не пошел, а мы по справедливости разобраться хотели.

– Разобрались?

– Разобрались, да только не мы, а с нами. Сперва из пушек картечью нас посекли, а потом стали другие подарки раздавать. Мне вот ноздри выдернули и в Пустозеро сослали. Отцу моему, Евграфу Кузьмичу голову отрубили, и твоего батюшку сия участь не миновала, а с полковника всё, как с гуся вода. Давай Филя помянем товарищей наших: тех, кто в бою пал от сабли вражеской и тех, кого в застенке да на плахе замучили. Какие люди были? Ты отца-то моего помнишь?

– Так как не помнить? – кивнул головой Дементий. – Здоров был дядька Евграф. Помнишь, как он яблоко в ладони зажал, а мы с тобой два здоровенных лба разжать не смогли. А ты Никиту Федотовича, дядю моего не забыл? Помнишь, как с мушкетом он ловко управлялся?

– Конечно, помню. Никто у нас в полку не мог проворнее его мушкет снарядить. Глазом моргнуть не успеешь, а дядька Никита уж с оружием наизготовку стоит. Давай за них чашу поднимем.

Монах приглашению противиться не стал и пили они в тот вечер горькое вино большими кружками, вспоминая былые годы да радостно почесывая седые затылки от этих воспоминаний. Долго пили.

– Мы ведь тоже вот с Ананием чуть было под «слово и дело» не попали, – поведал своё последнее приключение монах, после очередной чары. – Разговорился народ про антихриста, а солдаты тут как тут. Будто ждали где-то разговора этого? Чудеса, да и только у вас тут творятся. Люди разговорились, а у меня прямо свербит что-то в душе. Не сидится мне на месте. «Не будет нам счастья, – думаю, – от этого рассказа». Ухватил я Анания за рукав и на улицу увлек. Вот ведь как бывает.

– А зачинщиком разговора не мужик плешивый был, – утирая усы, поинтересовался сторож. – Брови у него еще такие лохматые.

– Он, – радостно встрял в разговор Еремей, неожиданно получив возможность поучаствовать в беседе. – Точно, плешивый мужик с лохматыми бровями всё и начал. Точно, я же рядом с ним сидел. Он-то и начал про всё разговоры. Он.

– Его Васькой Подколодным кличут, – засмеялся хозяин. – Он ведь что стервец придумал? Сам первый подлый разговор заводит, а потом собеседника в тверской застенок сдает. Сперва ему, как доносчику первый кнут был, а сейчас только по пятиалтынному за каждого смутьяна платят. В достатке Васька теперь живет, а был ведь голь перекатная. Однако нашел себе дело прибыльное и уважение тем заслужил. Вы вот что, как увидите его ещё раз, так сразу бегом. Он хитрый лис, любого окрутит. Васька тут даже ко мне подкатывал, да так ловко, что пришлось мне оглоблю в руки взять. Еле угомонил стервеца.

– Вот ведь ирод, – сокрушенно покачал головой Дементий. – На горе ведь людском наживается. Грех это великий.

– Кому грех, а кому достаток, – вздохнул сторож и вновь наполнил кружки. – Ладно, братцы, хватит про этого доносчика языки чесать. Ты лучше Филя, расскажи, в какой баталии тебя глаз лишили.

– Да если бы в баталии, – махнул рукой монах, – а то ведь совсем по-другому было. Рассказать, не поверите.

– А ты расскажи, может, и поверим. Верно ведь Ананий? – подмигнул развеселившийся сторож Чернышеву. – Расскажи пока у нас вина и времени для рассказа твоего вполне достаточно. Чего таишься?

– Может и вправду рассказать, – развел перед грудью руками Дементий. – Только вряд ли вы мне поверите.

– Расскажи, расскажи, – дружески подбодрил гостя хозяин. – Может, и поверим, если врать особо не будешь. Так ведь Ананий?

– Ну, слушайте тогда, – ещё раз тяжело вздохнул монах и залпом выпил свою кружку. – На другой год после Азовской осады это было. Вы тогда к Москве пошли, а мы у Воронежа остались. Зиму хорошо просидели, а по весне решили опять к Азову сходить. Самовольно решились. Как раз войска тогда для другого похода собираться стали, да только нам невтерпеж было. Сам город нам не нужен был. Мы опять по окрестностям решили погулять. Ну, чего мне перед вами-то правду скрывать, пограбить решили мы деревушки мелкие. Побезобразничать маленько, одним словом. Одну деревню разграбили, на вторую пошли, а там вот и в турецкую засаду попали. Сначала басурмане в нас из мушкетов палили, а потом саблями крушить пошли. Злые они были, ни дать, ни взять – собаки бешеные. Как я тогда уцелел, до сих пор понять не могу. Из сотни мы двое выжили. Я да Акимка Осинин.

– Помнишь такого, Сема?

– Как не помнить, – усмехнулся хозяин. – Мы с ним в Воронеже из-за одной молодицы раза три на кулачках сходились. Славно я ему тогда нос раскровенил. Славно.

– А он тебе синяки в другой раз под оба глаза засветил. Помню я, как вы у реки хлестались. И в третий раз у тебя Семка тоже какой-то ущерб был.

– Ладно, ладно, – махнул рукой Волк. – Помнит, он. Ты давай кончай вспоминать, а лучше расскажи, чего дальше-то чего с вами было?

– В полон нас с Акимом, значит, взяли, – тихонько вздохнул монах. – Турки нам тоже головы хотели сразу отрубить. Пенек на центр деревни вытащили, на колени нас бросили, саблями к шее примеряться стали. Я уж молитву отходную для себя читать начал. «Всё, – думаю, – упадет сейчас моя буйная головушка к басурманским ногам». Я уж и глаза от страха закрыл, а тут, вдруг, тащат нас от пенька страшного и бросают в яму вонючую. Вот доложу я вам други мои, где мучения были настоящие. Вот где муки адовы. В яме они в той были. Других таких нигде нет. Это я теперь точно знаю. Уж сколько мы там сидели, не знаю, только вот в дерьме своем по пояс быстро очутились. Эти сволочи нас только дынями гнилыми кормили, а мы с голодухи бросались на них, как ворон на падаль. Акимка так в яме от живота и помер. Царство ему небесное. С неделю я с ним с мертвым сидел. Опух он весь, смердит, а турки сверху только смеются да зубы свои белые скалят. Чуть-чуть я от вони этой души богу не отдал. На самую малость не околел. Только не дали мне эти псы помереть. Вытащили меня, отмыли в море и на лодке к веслу приковали. Года два я там греб. Старался. Из-за того старался, что в яму больше не хотелось. Пусть тяжело было на лодке, но против ямы здесь сущий рай. И так я расстарался братцы мои, что через два года расковали меня. Расковали, значит, и продали турецкому вельможе из Царьграда-города. Там моя жизнь и вовсе наладилась. Сперва я на скотном дворе навоз убирал, камни для построек таскал и на удачу свою приглянулся управляющему всем хозяйством вельможи того. Хотите, верьте мне братцы, хотите, нет, а сделался я вскорости садовником. Вот где жизнь у меня настоящая пошла. Так хорошо я зажил, что, и службы ратной мне не хотелось вовсе. Представьте себе – даже и не думал я тогда о сабле острой. Совсем не думал. Ожениться решил на чужбине. Чего, думаю от добра, добра искать? Присмотрел я одну гречанку на соседней улице. Управляющему о мечте своей поведал. Одобрил он меня. Всё у нас с гречанкой, как надо складываться стало, и вот тут оказия со мною получилась. Приехала к хозяину племянница. Неописуемой красоты, доложу я вам, была девка. Глаза, что жемчужины черные, уста – кораллы красные, волос густой да иссини черный. Запал я на неё с первого взора. Нельзя было, но запал. Как увижу её, так ноги с руками в дрожь, а перед глазами круги красные.

– Услышь меня любовь моя, тобой сейчас любуюсь я. Вся моря синь в твоих глазах, и яхонт алый на губах, – промолвил задумчиво Чернышев, увлеченный рассказом своего спутника.

– Вот так именно я и думал, – встрепенулся от слов Еремея монах. – Только не синь моря у неё в глазах была, а чернота колодца бездонного. Увидел я её и обомлел. Вот думаю, баба так баба. Ничего за такую отдать не жалко. И всё бы ничего было, но она тоже во мне что-то нашла. Представляете?

– А чего ж не найти-то? – всплеснул руками сторож. – Парень ты был в то время хоть куда. Высокий, кудрявый, глаз голубой. Помню я, как бабы воронежские на тебя смотрели, и помню, как ты на них. Было же когда-то время такое Филька! Прости нас Господи! Было! Так что правильно на тебя девка глаз положила. Правильно!

– Сначала искоса она на меня взирала, – оставив без внимания замечание своего друга, продолжил свое повествование Дементий. – Стрельнет так глазом в мою сторону, а у меня уж и душа в пятки. Я тоже от неё не отстаю: то розу на её половину подброшу, то шепну любезность какую ненароком на ушко. Я ведь по-турецки тогда здорово наловчился. Короче, сошлись мы с ней вскоре. Она же в отдельной комнате жила и стал я туда почесть каждую ночь ужом ползать. Две недели в счастье великом был, и вот тут её с нашего двора увели. Замуж выдали в гарем визиря ихнего. Её оказывается, для этого в город из деревни и привезли. Волком я тогда по саду заметался. Руки на себя, хотел наложить. Хотите верьте, хотите нет, а я уж петлю на грушевом дереве для себя примерил. Вот как она смутила меня. Не будет, думаю, жизни мне без неё. Всё не по душе стало. И голову мою, будто туман густой заслал. Потом одумался я немного. Про петлю думать перестал, а душе покоя по-прежнему нет. Опять мне домой сбежать захотелось, опять к сабле с мушкетом потянуло. Гречанке своей от ворот поворот дал, деньги, накопленные, из кубышки достал. Короче, начал к побегу готовиться. Всё придумывал я, как мне получше из Царьграда выбраться. И тут я с купцом одним на базаре познакомился. Взялся он меня до самого Азова доставить. Конечно, цену приличную спросил, но тогда для меня цена та приемлемой оказалась. Приготовился, значит, я к побегу и решил напоследок ещё разок на неё глянуть. «Погляжу, – думаю, – разок последний и не увижу больше». В ночь к дворцу визиря того подобрался. Известный был дворец в городе. Знатный. Через стену высокую я перемахнул и ползком по саду на женскую половину пробираться стал. Забрался туда, ищу её, а найти не могу, и вот тут стража меня ухватила. Ой, и злые они были тогда. Злее, чем под Азовом раз во сто. Глаза кровяные, орут, что черти возле ворот адовых, и никак успокоиться не могут. Сперва избили меня крепко, в подвал темный посадили, а потом оскопили, и глаза кат турецкий раскаленным кинжалом мне пожег. Думал, умру от боли, но выжил, однако. Послал мне Господь еще испытание одно. Видно справедливо послал за дурость мою?

– А дальше что? – спросил Чернышев, нетерпеливо теребя свою бороду. – Дальше-то как всё было? Как ты дальше-то без глаз?

– Дальше. А дальше ничего хорошего. Выбросили меня куда-то. Я ведь от боли той сознание потерял. Очнулся, не знаю где. Спасибо люди добрые подобрали. Долго болел я, а потом отошел. С нищими жил, милостину на улице просил. Глаза-то у меня потом с год гноились, вот мне и подавали охотно. Сведут меня к базару, а там уж я сам стою. Долго по базару я тогда промышлял. Может быть, и до сих пор там стоял, да только вот с болгарским священником познакомился. Богомилом его звали. Пожалел он меня и увез к себе в монастырь. Молится, как полагается научил и стал я потихоньку оживать. Помог мне Господь наш и путь истинный встать. Вот там, в монастыре и снизошло на меня счастье великое. В каждодневной молитве оно, а остальное всё тлен. И вот чудо какое, спасибо мне захотелось туркам за уродство свое сказать. Вы мне не поверите, конечно, но захотелось. Не познал бы я без них истинного блаженства. Точно бы не познал. Помолился я несколько лет в монастыре, и странствовать пошел. Долго я по разным дорогам шагал. Где только не был, каких только речей не слышал, пока до Петербурга не добрался. Приняли меня в обитель Пресвятой Богородицы, и решил я здесь свой век доживать. Так бы и жил, наверное, если бы про обет не вспомнил. Видно Господь надоумил? А ты же Семен тоже тогда со мною на ладье был. Ты-то, какой обет богу дал?

– Храм я обещался построить, – тяжело вздохнул сторож. – Шалаша путного до той поры не построил, а вот на тебе про храм наобещал. Страшно уж очень тогда было. Просто жуть.

– Построил?

– Пока нет, но начал. Завтра покажу. Я ведь тоже в суете про обещание немного забыл, но Господь и мне напомнил. Видение на меня снизошло. Только меня с Пустозера отпустили, к Москве я стал пробираться, до села этого дошел. Хотел здесь по-людски пожить да вот подрался с солдатом. Уж и не помню из-за чего, да только подрались мы крепко. В кровь. Солдату ничего, а меня снова в яму посадили. Сижу я, значит, в яме, и слышу голос сверху. Кричит тот голос, иди, мол, Семен после ямы храм строить, только далеко не ходи, а то опять про обет свой забудешь. На погосте здешнем строй. Так прямо и сказал, что на погосте строить надо. Вот я здесь и строю.

Где-то далеко закричал петух, и всполошившийся хозяин быстро уложил гостей спать на соломенной подстилке.

– Правильно, правильно, – с благодарностью откликнулся на заботу монах. – Нам ведь идти надо поскорее. Итак задержались мы у тебя долго Сема. Поспим немного и в путь. Далеко ведь нам еще с Ананием шагать до Москвы-то матушки. А у тебя здесь хорошо, Семен. Тепло.

Глава 8

А наутро Дементий не поднялся. Приболел монах. Он надрывно кашлял, никак не мог найти себе места на узкой лежанке, метался из стороны в сторону и шептал запекшимися губами молитвы. Одну за другой шептал, не переставая, но лучше ему от этого не становилось. Крутила болезнь старца, несмотря на все молитвы его, крепко крутила. Еремей походил вокруг хворого товарища, послушал его хриплый шепот и спросил виновато.

– А может, я один пойду, батюшка. Некогда мне здесь сидеть. Я бы и рад с тобой посидеть да некогда мне. Мне Анюту спасать надо. Пропадет ведь она у злодея в лапах.

– Останься Ананий, – захрипел старик, хватая ката дрожащей рукой за одежду. – Христом Богом тебя прошу, останься. Я ведь тоже без тебя пропаду. А насчет болезни моей не сомневайся, я завтра же на ноги встану. Поможет мне Господь, не может быть, чтобы не помог. Мне же обещание выполнить надо. Поможет.

Стукнул кат злым кулаком по косяку дверному, позлился на свою податливость, но старика уважил, не ушел один и стал топтаться возле сторожки. Потом походил по погосту, поглазел на камни могильные да кресты и опять к избушке подошел.

– Чего маешься? – окрикнул его хозяин из зарослей ольхи. – В деревню сходи. К бортнику Михаилу Аверьяновичу и меда целебного попроси. Скажешь, что от меня пришел да объяснишь, что к чему. Михаил Аверьянович мужик понимающий, он не откажет. Напоим Фильку медом тем, так глядишь он к утру и оттудбит.

На деревенской улице было людно. Вдоль деревни всё также ехали телеги, шагали пешеходы, пугали бестолковых кур мчащие галопом всадники. Еремей расспросил мальца, пасшего хворостиной гусей, о том, где проживает бортник, и скорым шагом направился к его крыльцу.

– Постой-ка мил человек, – ухватила вдруг ката за рукав чья-то цепкая рука. – Подожди-ка. Постой, родимый. Спросить тебя чего хочу.

Чернышев испуганно обернулся и узрел перед собой того самого плешивого мужика из сарая. Мужик любезно улыбался маслянистыми глазами, кланялся беспрестанно и лепетал ласковым голоском.

– Я как тебя увидел, так сразу понял, что ты это знаешь. Какой же ты монах, если не знаешь этого? Ты должен знать.

– Чего должен? – поджимая руки к груди и хлопая недоуменными глазами, прошептал Чернышев.

– А вот про то кто же у нас сейчас Патриархом на Руси. А то я весь смутился в недоумении. Проснулся сегодня с утра и никак в толк не могу взять, кто же у нас сейчас Патриархом сидит. Стефан Яворский или Сильвестр Холмский, а может ещё кто? Про всё знаю, а вот про это не ведаю. Просвети монашек, Христом Богом тебя прошу, просвети, а то не будет житья мне дальше никакого. Опять ведь сегодня в ночь не усну.

– Не знаю я, – попытался вырвать рукав из пальцев плешивого Еремей. – Некогда мне, идти надо.

Ему сейчас совершенно не хотелось вести никаких бесед, особенно с этим вот плешивым мужиком. Уж больно нехорошо стало от его взгляда подлого и голоса сладкого на душе. Бежать хотелось от них в даль далекую. Однако мужик не хотел так просто отпускать намеченную жертву, он усмехнулся противно да ухватился за одеяние ката и другой рукой.

– Не знаю я ничего про патриарха твоего, – все еще миролюбиво повторил Чернышев, и тут заметил, как за ближайшей избой мелькнула солдатская шляпа. – Не знаю, пусти ты меня ради бога. И про Стефанов с Сильвестрами мне не ведомо ничего. Прости.

– Как же не знаешь-то? – не унимался надоедливый мужик. – Может ты и монах не настоящий? А?

Вслед за первой солдатской шляпой из-за угла высунулась вторая. Ждать больше было нельзя. Еремей резко вскинул кулак и с каким-то нахлынувшим удовольствием опустил его на блестящую лысину своего настырного собеседника. Крепко опустил. Мужик охнул, выпустил из рук одежду ката и сел в грязную лужу. Почему он сел именно туда, Чернышев интересоваться не стал, не до того ему было. Он, неумело подобрав полы рясы, пустился наутек в ближайшие кусты.

Когда запыхавшийся Еремей прибежал в избушку, сторож сидел рядом с постелью больного.

– А ко мне сейчас мужик тот плешивый подошел, – очень волнуясь, поведал Чернышев о происшествии в деревне. – Всё про какого-то Патриарха меня пытал. Так пристал, что я еле отцепился от него.

– Вот хитрец, – прошептал запекшимися губами Дементий, – знает ведь, что император наш патриаршество низверг, Синодом Святейшим заменив, вот и выискивает мужик недовольных. Хитрый подлец.

– А я вам сразу сказал, – усмехнулся хозяин, – как увидите, где Васькина плешь блестит, так бегите оттуда, будто мышь от совы. Васька ещё тот пройдоха. Он только и смотрит, кого бы на чистую воду вывести.

– Так я и не видел его, – стал оправдываться кат, – он сам из-за угла подошел да схватил меня за рукав. И меду-то я, поэтому не принес. Убежал ведь я. Вот ведь какая история со мною приключилась.

Сторож сочувственно помотал кудлатой головой и оправился за медом сам. Еремей потоптался возле лежанки больного, вышел на крыльцо, а потом опять подошел к лежанке.

– Ты чего маешься, как невеста перед выданьем? – еле слышно прошептал ему старик. – Иди, помолись, глядишь полегче тебе станет. В часовню иди, Семен сказал, что открыта она. Иди.

Кат вошел в часовню, неторопливо высек искру камнем, зажег свечи перед образом, встал на колени и стал шептать известные ему молитвы. Шептал он их старательно и не заметил, как вместо молитвы стал жаловаться образу на свою беспокойную судьбу последних дней. Долго жаловался он в тиши часовни. Жаловался и молился дотемна. Чернышев бы помолился еще, но сторож Семен позвал его отужинать.

На следующий день старику стало еще хуже. Он метался в бреду и беспрестанно звал какую-то Гюльнару. Пытался рвать на груди рубаху, вставать, но сразу же бессильно падал на лежанку. Семен покачал головой над бледным челом монаха и опять ушел в деревню за медом. Еремей не в силах помочь мучениям больного, присел рядом с ним на лавку и стал задумчиво глядеть в мутное окно. Не было ему времени вот так без дела сидеть, но старика он почему-то бросить не мог.

– Что же делать-то мне теперь? – спросил неведомо кого кат и решил поискать ответа в молитве.

Он поднялся с лавки и уж хотел, было выйти из избушки, но тут увидел, что Дементий стал вновь подниматься с лежанки.

– Ты чего? Лежи, лежи. Нельзя тебе вставать, слаб ты ещё. Вот Семен меда принесет, и поправишься тогда, – подскочил Чернышев к монаху, но тот неожиданно резко оттолкнул его и, встав с лежанки, будто зрячий пошагал к порогу.

Еремей осторожно пошел за ним, надеясь в случае чего поддержать старика. А тот переступил порог, вышел из избушки и медленно пошагал между унылых крестов и заросших сорной травой могильных камней. Монах вышел на середину погоста и вдруг под ноги ему из-под обросшего мхом могильного камня бросился огромный черный кот. Дементий запнулся и упал на поросший свежим бурьяном бугорок забытой всеми могилки. Чернышев хотел подхватить падающего старика, но немного не успел и стал поднимать его уже с земли.

– Ананий, – прошептал вдруг старик. – Помоги мне Ананий. Видишь, умираю я. Не исполнил я обета. Не будет теперь покоя мне на том свете. Помоги мне Ананий. Отслужи на коленях молитву в храме Спасо-Данилова монастыря. Очень тебя прошу, отслужи. Пять ночей служи. Скажи Господу, что каюсь я во всех прегрешениях, скажи ещё, что глуп я по молодости был. Очень глуп. А ещё у Гюльнары прощения попроси, она же меня в побег звала, а я струсил. Ей же ведь тоже не хотелось к вельможе тому в жены идти. Мы ведь с нею любили друг друга. Понимаешь Ананий, полюбили! А вот кабы я не струсил? Тогда б, поди, всё по-другому было бы. Прости меня Гюльнар! Потом ступай в немецкую слободу и найди там Иогана Бахмана. Если найдешь, то передай ему поклон с криволожского погоста от батюшки его. Больше ничего не говори, он дальше все сам скажет. Обязательно передай поклон тот. Как передашь, так он для тебя всё сделает. Всё, чего пожелаешь. Нужна будет звезда с неба, так он и её достать сможет. Это плата моя тебе за услугу будет. А я больше не жилец, вот так вот Гюльнара, не смог я на тебя в последний раз посмотреть. Помоги мне Ананий. Мне не поможешь и сам не спасешься. Запомни это!

Старик потянулся руками к лицу Еремея, вздрогнул всем телом и обмяк среди частого бурьяна.

Похоронили брата Дементия здесь же на погосте, рядом с недостроенной стеной Семенова храма.

– Скоро и я Филипп рядышком с тобой лягу, – угрюмо качая головой, пробормотал Семен, когда они вдвоем с Еремеем сели за скромную тризну по усопшему. – Только я должен свой обет исполнить. Должен, я ведь не Филька Худяков, я слово всегда держу. А вот как сдержу, так и лягу с ним рядышком. Мы с ним знаешь, какими по молодости друзьями были? Водой не разольешь. Ну, прямо, как братья родные жили. И вот как судьба посмеялась: встретились в последний раз на погосте. Чудно. Судьба выходит наша такая. Планида. Давай еще Ананий выпьем за упокой души новопреставленного Филиппа.

– Дементия, – попытался поправить хозяина кат.

– Это для вас он Дементий, а для меня навсегда Филькой Худяковым останется. Чтобы он с собой не творил, а как был Филькой, так им и останется. Пусть вечная память ему будет.

– Пусть, – кивнул головой Чернышев и осушил до дна свою чашу. – Хороший человек был.

Выйти в путь получилось у Еремея только на следующий день и то не раньше полудня. Сначала проспал он малость, потом Семена дожидался. Не решился Чернышев без прощания уходить, потому и ждал.

Сторож проводил его немного, и устало поплелся к своему строению. Работы там было непочатый край, но Семен не спешил. Он страшился того, что после совершения обета жизнь его потеряет всякий смысл, а пожить ему еще очень и очень хотелось. Ужас, как хотелось пожить.

Не успел Еремей после околицы погоста и версты пройти, а на пути его опять старый знакомец. Стоит у кустов Васька Подколодный, бабенку молодую тискает да разговором донимает.

– Не противься, милая, – шепчет ей Васька маслеными губами. – Чего уперлась? Я ведь всё по-хорошему хочу сделать, а не абы как. Пойдем за кустики. У меня уж там и сенца охапка припасена. Пойдем, потешимся. Что ты неподатливая какая, будто пава заморская. Пойдем. Что ты глупая упрямишься? Я тебя чай не в подвал пыточный зазываю? Пойдем.

И так подлец увлекся уговорами своими, что не заметил, как Чернышев к ним совсем близко подошел. Так близко, что стоит только руку протянуть и можно еще раз хорошего щелчка по плешине дать. Еремей, конечно же, вмешиваться не стал бы, если бы женщина не вырывалась из хватких рук Подколодного. Коль не вырывалась бы, тогда б дело житейское было, а уж, коль бьется баба, словно синица в силке, то, значит, чего-то здесь не так. Чего-то не по-хорошему. Не по-людски.

– Уйди Ирод! – шипела рассерженная баба, отталкивая Васькину руку. – Пусти, а то кричать буду, людей соберу.

– А ты кричи, – заржал Подколодный, хватая своей лапой женщину за грудь. – Кричи. Кто тебя здесь услышит? А если услышит кто, то меня испугается. Меня, знаешь, как все здесь боятся. Я всех здесь в кулаке держу. И тебя, если так дальше артачится будешь, быстро в застенок отправлю. Я же из деревни за тобой иду и вижу, по всем ухваткам твоим, что беглая ты. Может ты кликуша? Указ-то ведь вышел, чтобы вас всех в застенок отправлять. Уж я-то знаю. А ну-ка полай по-собачьи. Вот полаешь, так сразу и пущу. Полай, милая, полай.

– Никакая я не кликуша, – вырываясь от насильника, закричала в голос женщина. – Пусти сволочь.

Только вырваться ей как следует, не удалось, ухватил её Васька поперек живота, приподнял легко над знмлей и потащил к густым кустам. Так бы и утащил, наверное, несчастную, если бы крепкий кулак ката вновь не приласкал лысый череп, да так неудачно для Подколодного приласкал. Ещё у него шишка от прошлого удара не зажила и опять на это самое место напасть. Сел Василий в сырую осоку, закатил глаза, наблюдая ими неприятную цветную круговерть и стал мысленно клясть судьбу-злодейку и подлую бабу.

Пока Подколодный разбирался со своей головой, Еремей с незнакомкой свернули с проезжей дороги на чуть приметную тропку и торопливо скрылись в лесу.

– Ты кто такая? – спросил Чернышев у женщины, когда опасность, по его мнению, уже миновала.

– Курилова я, Настасья, – исподлобья глянув на спасителя, ответила баба и стала торопливо поправлять платок. – В Москву мне надо. Очень надо. Отпусти меня мил человек.

– Так и мне в Москву надо, – развел руками Чернышев. – Вместе пойдем. Вдвоем сподручнее и веселее.

– Нельзя со мною идти, – потупила взор Настасья. – Беглая я.

– Как так беглая?

– А вот так. Беглая и всё тут.

Женщина фыркнула, будто испуганная кошка и стремглав бросилась в заросли молодой малины. Еремей за ней. Чего вдруг на него такая блажь напала? Спроси его кто в тот миг, не ответил бы. Ладно бы за красавицей какой побежать, за Анютой, например, а то ведь так себе бабенка, как говорится: «ни рожи, ни кожи». Молоденькая, правда, а в остальном, ничего особенного. И вот тебе на, побежал. Не под каким видом не следовало за вздорной бабой бежать. Своих дел невпроворот, и так уж задержался невесть на сколько дней, а тут еще с ней упрямицей возись. В Москву-то надо бегом уж бежать, а он за бабами по малине скачет. Не дело мужик затеял. А всё от чего? Душа у него на редкость добрая была, да только вот беда, проявить перед людьми эту доброту совсем негде было. На службе нельзя, там дело серьезное. Дома тоже особо с добротой своей не разгуляешься. Жену из узды, ни под каким видом выпускать не положено, а мальчишек жалко. Привыкнут они дома к доброму отношению, а как в жизнь пойдут, так и обломаются сразу. Не любит жизнь тех, кто к добру привык. Гнет их жизнь в три дуги и не просто гнет, а насмехаясь да еще с удовольствием. Вот так и лежал в душе Чернышева спрессованный пласт невостребованной доброты. Крепко лежал, а последнее время прорвалось там что-то. Сперва Анюту пожалел, а теперь вот, обдирая лицо колючими малиновыми ветвями, догнал строптивую беглянку.

– Ты это, того, – ухватив за рукав, резко дернул на себя испуганную женщину кат. – Ты бегать кончай, и вместе пойдем. Пропадешь ведь одна. А я тебе плохого ничего не сделаю.

– Нельзя нам с тобой, – заморгала белесыми ресницами Настасья. – Никак нельзя. Я же тебе сказала, что беглая я.

– Я тоже беглый, – буркнул Еремей, сглатывая неизвестно откуда взявшийся в горле комок. – Меня тоже ищут. А ты одна в лесу пропадешь. Пошли вместе.

Настасья неожиданно всхлипнула неизвестно отчего, прижалась лицом к Еремеевой груди и зарыдала в голос. Так жалостливо зарыдала, что у Чернышева жалостливый комок к горлу подкатил. Гляди того, сам мужик заревет.

– Ладно, ладно, – успокаивал испуганную женщину кат, поглаживая, будто малого ребенка по голове, – будет мокроту-то разводить. Пойдем уж.

Скоро они вышли на торный путь, и, смешавшись с торговым обозом, пошагали по пыльной уже дороге.

– Слышь-ка дед, – спросил Чернышев, шагающего рядом старика, – до города далеко тут?

– Да рядом Тверь милок, рядом, – судорожно замотал спутанною бородой старик, указывая вперед корявой клюкой. – Сейчас на берег реки выйдем, а там уж и до города рукой подать. Здесь она родимая, а значит, и до Москвы уж недалече осталось. Тверь – она ведь в Москву дверь. Так у нас в народе говорят.

Когда вышли к реке, народ заволновался.

– Застава впереди, – послышались озабоченный голоса. – Солдаты поголовно всех проверяют. Ищут кого-то.

– Ничего не ищут, – поправляли озабоченных, голоса уверенные. – Положено проверять, они и проверяют. Здесь всегда так. Тверь город большой, здесь без солдат никак нельзя, это вам не Волочек какой-нибудь. В Твери люди сурьезные живут, и потому здесь без строгости им никак не положено.

Еремей ухватил свою спутницу за руку и бочком, бочком сошли они на обочину, а уж с обочины в ольховые кусты.

– Нам с тобой Настена к солдатам никак нельзя попадаться, – прихлопнул на шее какую-то летучую тварь, задумчиво вздохнул кат. – У тебя вообще бумаг никаких, а у меня бумага на двоих.

– Как на двоих? – опять захлопала ресницами Настасья.

– А вот так. Записано там, что идем мы в Данилов монастырь вдвоем: я и брат Дементий. Вот была бы ты на старика похожа, тогда б может, и за Дементия сошла. Царство ему небесное. А из бабы, какой Дементий? Совсем ты в юбке на Дементия не похожа. Ни капельки. Вот такие у нас с тобой Настена дела. Будем вечера ждать, чтобы ночью солдат обойти. Авось получится.

Еремей хотел еще раз вздохнуть об очередной задержке в пути, но тут сзади их, за кустами раздался колокольный перезвон. Кат встрепенулся от торжественного звона колоколов, потом постоял немного в стойке охотничьей собаки, почуявшей близкую дичь, для чего-то погрозил Настене пальцем и скрылся в зарослях. Выбравшись из кустов в другую сторону от дороги, Чернышев невольно улыбнулся своему везению. Перед ним возвышалась монастырская стена. Это было именно то, что сейчас Еремею нужно. То самое. А дальше ещё лучше: из малоприметной калитки в стене, вышел щупленький монашек с веревкой в руках. Куда он отправился, кату было совсем не ведомо. Может за хворостом в близлежащий кустарник? Может за козой, пасущейся на зеленой лужайке? А может ещё куда? Только теперь это всё было совсем уж не важно. Дойти смог инок только до притаившегося в кустах Чернышева. Кат ловко стянул с монаха одеяние, связал его, засунул в рот какую-то тряпицу из кармана и, комкая в руках добытую не очень праведным путем одежду, помчал к Настасье.