Текст книги "Сказки старого Арбата"

Автор книги: Алексей Арбузов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

БАЛЯСНИКОВ (очень раздраженно поглядел на Кузьму). А этот тип почему тут оказался? Это ты впустил его в дом, Блохин?

ХРИСТОФОР. Знаешь, Федя, я вот все время размышляю и совершенно не могу понять, отчего я нахожусь тут, когда там кипят пельмени. (Поспешно уходит.)

БАЛЯСНИКОВ (Кузьме). Ну, что раздумываешь – тебя же ждет у гастронома этот тихий припадочный. Вдвоем вы составите весьма впечатляющую компанию.

КУЗЬМА. Сначала объясни, как понять присутствие здесь этой девицы?…

ВИКТОША (вскипая). Во-первых, никакая я не девица…

КУЗЬМА. Ах вот как.

ВИКТОША. То есть я девица, но зовут меня Виктория.

БАЛЯСНИКОВ (ища путей к согласию). Вот видишь.

ВИКТОША (более ласково). Правда, некоторые из моих друзей зовут меня Виктошей.

КУЗЬМА. Будем надеяться, что мне называть вас таким образом не придется.

ВИКТОША. Это почему же? Пожалуйста, разъясните.

КУЗЬМА (он как-то не по-хорошему взволнован). Во-первых, ваше присутствие здесь мне решительно не нравится… В отличие от вашего жениха я несколько старомоден, и слово "любовь" для меня совершенно не потускнело… Тем более что я еще ни разу не был влюблен, несмотря на то что мне уже двадцать два года. И если уж я полюблю, это будет… это будет…

ВИКТОША. Ну, что же это будет? Очень ведь интересно.

КУЗЬМА. А вот увидите!

ВИКТОША. Но каким образом это увижу я?

КУЗЬМА (теряясь в поисках подходящего ответа и приходя посему в ярость). Можно

было бы не задавать дурацких вопросов! (Шумно уходит.)

БАЛЯСНИКОВ. Черт побери… Я почему-то все время боялся, что он меня снова укусит.

ВИКТОША. Да… крайне невоспитанный юноша. Вам не кажется, что в этом доля и вашей вины?

БАЛЯСНИКОВ. Они так быстро растут, что ее даже не успеваешь осознать – свою вину.

Тяжело ступая, обессиленный от беды входит Христофор и печально опускается в кресло.

ХРИСТОФОР. Это ужасно. Боюсь сказать тебе правду, Федя.

БАЛЯСНИКОВ. И тем не менее скажи ее, Блохин. Всегда и везде говори правду, и ты прослывешь остроумным человеком.

ХРИСТОФОР. Я просто в полном отчаянии, Федя. Оказывается, когда я был тут, мне надо было быть там. Рядом с пельменями. Я упустил момент, Федя, и знаешь, за последние минуты они приобрели какой-то удивительный вид. С одной стороны, они очень сейчас похожи на клейстер, а с другой, как ни странно, несколько напоминают кашу-размазню, которую, кстати, я так любил в детстве.

ВИКТОША (весело изумляясь). Подумать только – никогда не был влюблен! Ну и фрукт этот ваш Кузьма.

ХРИСТОФОР. И знаешь, о чем я сейчас подумал Федя? Нам всем необходимо как можно скорее сосредоточиться.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Еще десять дней минуло. Погода наконец испортилась. На улице льет дождь. Слабо вечереет. В комнату только что вошел Кузьма. Христофор с укоризной следит за тем, как он снимает плащ, отряхивается от капель дождя.

КУЗЬМА. Христофор, я отчаянно промок. Почти два часа я находился под дождем…

ХРИСТОФОР. Догадываюсь, Кузнечик. Ты тут удивительно наследил.

КУЗЬМА. Еще бы… (Жалобно.) Мне холодно, я продрог… И вообще я так несчастен.

ХРИСТОФОР. Опять с тобой что-нибудь стряслось?

КУЗЬМА. И не говори! Мне так грустно – это во-первых. (Оживляясь.) А во-вторых, я сдал эскизы кукол в театр. Корабли сожжены.

ХРИСТОФОР. Беда. (Осторожно.) Они хоть симпатичные?

КУЗЬМА (с мечтательной грустью). Хороши. Они убийственно хороши, Христофор. (Помолчав.) Завтра маэстро возвращается в Москву, и все будет решено. (В волнении прошелся по комнате.) Отец дома?

ХРИСТОФОР. Во-первых, сейчас это не наш дом – тут временно находится Виктоша. Та самая достойная девушка, которую ты уже видел. А во-вторых, именно сию минуту отец вышел с ней погулять по Сивцеву-Вражку. Несомненно, она очень творчески на него повлияла. Давно не помню, чтобы он так работал… С невиданным восторгом, с потрясениями! Микеланджело – и только! Какой-то внутренний огонь пожирает его, Кузя, и я даже за него боюсь.

КУЗЬМА. Однако все это не мешает ему прохаживаться с этой девицей по Сивцеву-Вражку… Да еще в проливной дождь!

ХРИСТОФОР (вразумительно). По Сивцеву-Вражку он прохаживается с ней потому, что утром он завершил главную часть своей работы. Он почти в обморок упал от изнеможения, когда на заре часы внезапно пробили пять. А с Виктошей всю неделю он почти не прогуливался – он ее отдал на мое попечение. Взгляни, какой на мне замечательный костюм. Это мы его купили, чтобы я производил хорошее впечатление всюду, гуляя с Виктошей. Ведь я бываю с ней не только во всяческих музеях, где она срисовывает всевозможные наряды, – она также берет меня на показы мод, где мне приходится общаться с удивительно проворными манекенщицами. Как видишь, я даже переменил прическу, – все говорят, что это как-то меня скрашивает.

КУЗЬМА (волнуясь). Христофор… Послушай, Христофор, я решился! Сегодня я ему скажу все!

ХРИСТОФОР. Что… скажешь?

КУЗЬМА. Все!… О куклах. Ведь будет просто мерзко, если о моей победе он узнает внезапно… и не от меня.

ХРИСТОФОР. Погоди… А ты уверен?

КУЗЬМА (почти с отчаянием). Ну говорю тебе – они убийственно хороши! А каково ему будет об этом узнать? К тому же во всей этой истории есть что-то глубоко несправедливое… Почему "Елену" не поручили делать ему? Неужели мой отец настолько постарел? (Хватает Христофора и трясет его.) Совсем стал бездарен?

ХРИСТОФОР (вырывается). Сейчас же перестань мять мой новый замечательный

костюм… Виктоша никогда не простит тебе этого. (Прислушивается.) Тише!… Они идут. Кузьма, умоляю тебя, соблюдай приличия…

В комнату входят промокшие от дождя Виктоша и Балясников. Им весело.

ВИКТОША (смеется). Вы удивительно искусно скачете по лужам, Федор Кузьмич… Никогда не видела, чтобы это совершали с таким упоением.

БАЛЯСНИКОВ. Скакать через лужи – моя страсть… И вообще дождь одно из самых веселых явлений природы… если на него взглянуть чуть нетрезво. (Заметив Кузьму.) А, и ты здесь. (С некоторой опаской.) Довольно мило с твоей стороны… Зашел навестить Христофора и теперь уходишь?

КУЗЬМА (обозлился). Ты здорово догадлив. (Направляется к двери.)

ВИКТОША (очень ласково). А ну-ка стоп, стоп, стоп. Зачем вам отсюда уходить?… Да еще в такой дождь? По-моему, будет куда лучше, если вы останетесь и мы все вместе будем пить чай.

КУЗЬМА. Но я…Но мы…

ВИКТОША. Вот и прелесть. Видите, с каким бесконечным восторгом он остается, Федор Кузьмич.

БАЛЯСНИКОВ (Кузьме). Знаешь сам, как я радуюсь, когда ты являешься сюда… Правда, обычно это добром не кончается, но почему бы не попробовать еще раз… Тем более что сегодня… такой день!

КУЗЬМА (тревожно). Какой день?

БАЛЯСНИКОВ. Скоро узнаешь. А сейчас отправимся на кухню, Христофор. Я попытаюсь создать неповторимый настой чая. (Уходит.)

ХРИСТОФОР. А вы не скучайте тут, пожалуйста. (Поспешает на кухню за

Балясниковым.)

ВИКТОША (после молчания). Ну, как вы думаете, будем мы тут скучать?

КУЗЬМА (он снова оробел). Я… я не знаю.

ВИКТОША. Однако как вы неподдельно оробели… Я даже отсюда слышу, как у вас зуб на зуб попадает.

КУЗЬМА. Послушайте, вы… Я ведь могу и… и…

ВИКТОША. И – что?

КУЗЬМА (подумав). Уйти я могу – вот что!

ВИКТОША. Я оцепенела. Но вы не уйдете. Вы довольно боязливая личность. В течение недели всюду ходите по моим пятам, понурый, скрываетесь в подворотнях… И даже не пытаетесь со мной заговорить. Поймите, теперь это делается не так.

КУЗЬМА (притаился). А как?

ВИКТОША (ласково). Иначе. Не стану же я вас учить. (Строго.) Это было бы просто неприлично. (С интересом.) Кстати, почему возникаете только вечером? Где ж вы днем?

КУЗЬМА. Днем я учусь.

ВИКТОША. Но ведь вы и работаете, я слышала?

КУЗЬМА. Работаю я по ночам.

ВИКТОША. Чудесно. А когда же вы спите?

КУЗЬМА. В перерывах.

ВИКТОША. Это надо будет взять на вооружение. (С нескрываемым наслаждением.) А теперь объясните, почему вы повсюду ходите за мной?…

КУЗЬМА. Мне просто очень дорог мой отец, и я, естественно…

ВИКТОША. Но последнюю неделю я путешествую одна или с Христофором Ивановичем.

КУЗЬМА. Христофор мне тоже дорог!

ВИКТОША. Так… Окончательно заврались. А дело-то проще простого. (Приветливо.) Вы безумно в меня влюбились.

КУЗЬМА (в страхе, но с некоторой долей нахальства). Ну уж безумно…

ВИКТОША. Уверяю вас. В меня все влюбляются. Хотя я не даю ни малейшего повода.

(Ласково.) Ну не странные ли люди… А?

КУЗЬМА (неожиданно воспрянул). Ну вот что. Хватит! В конце концов, кто вы такая?

ВИКТОША (гордо). Я портниха!

КУЗЬМА. Ну и что? Подумаешь… Безобразие какое.

ВИКТОША. Известный вам Левушка утверждает, что мой характер формировал стронций. (Ласково.) Может быть, в этом все дело?

КУЗЬМА (в изнеможении). Я ухожу… Довольно!…

Появляется воодушевленный Балясников. На подносе у него все, что надобно для чая; за ним шествует Христофор с различными угощениями.

БАЛЯСНИКОВ. А вот тем не менее и мы!

ХРИСТОФОР (принимаясь за сервировку стола). Ну как, не скучали вы без нас, детки?

КУЗЬМА. Я бы не сказал.

ВИКТОША. Кузьма Федорович сегодня в ударе – находчив, остроумен, говорлив…

ХРИСТОФОР. Говорлив? Ну, это у него в крови.

БАЛЯСНИКОВ. Блохин, не дерзи! Я болтаю потому, что слишком много видел. Меня раздирает от впечатлений. (Чуть грустно.) Даже ночами, в одиночестве, я не перестаю спорить – но на этот раз с самим собой… Да-да, я устраиваю собрания, выступаю в прениях и сам себе выношу резолюции… Я, кажется, немного устал, ребятки… Наверное, потому, что в искусстве труднее всего агитировать за разумные идеи, ибо как-то неловко доказывать очевидное. (Помолчав.) Одна беда – к себе ключ подобрать труднее чем к остальным.

Начинается чаепитие.

ХРИСТОФОР. А по-моему, все дело в том, что надо быть добрым. А быть добрым – это значит быть осмотрительным. Всего-навсего, Федя. Человек всю жизнь играет в игрушки, но в детском возрасте ему их покупают в магазине, а потом… страшно подумать.

КУЗЬМА. Он берется за живых людей? Не так ли?

БАЛЯСНИКОВ. Кузьма… Не надо. (Задумчиво.) Может быть, я и сам начинаю кое о чем догадываться. Забавно… с каждым годом душа делается мудрее, – но тело, черт его дери, продолжает валять дурака. Тебе еще не понять этого, Кузьма, ведь в юности тело и душа почти неразрывны… Но с возрастом душа приучается жить особняком – видимо, хочет привыкнуть к неизбежному. По ночам, во время сна, она учится отлетать от тела, и вот, когда она наконец научится… (Печально свистнул, помолчал.) Увы, человеку не следует заботиться только об одном – о смерти.

ВИКТОША. Довольно!… Я молода, эгоистична и надеюсь прожить долгую жизнь!… Как вам не совестно, Кузьма Федорович, мы оставили вас вовсе не затем, чтобы вы отравляли тут нашу атмосферу своим пессимизмом и неверием.

КУЗЬМА (он просто потерял дар речи). Ну, знаете…

БАЛЯСНИКОВ. При чем здесь он? (Весело.) Это мне самому взгрустнулось немножечко… Но чай приободрил меня. Великолепнейший напиток – когда-то он заменял мне завтрак, обед и ужин! О, в юности я зарабатывал так мало денег, что мне их вполне хватало на жизнь.

ВИКТОША. Вот, Христофор Иванович, полюбуйтесь, как весел и жизнерадостен этот человек. А теперь взгляните на сына – унылый, понурый, опустошенный…

БАЛЯСНИКОВ. Зачем преувеличивать – парень как парень. (Поглядел на Кузьму.) Эй, может быть, зубы заболели? У тебя как-то странно подрагивают челюсти.

ВИКТОША (сокрушенно). Он ими все время лязгает, Федор Кузьмич… Может быть, он простудился? Ему ведь очень много теперь приходится бывать на улице… Да еще в дождливую погоду.

БАЛЯСНИКОВ (отрываясь от еды). Кстати о дожде – а что поделывает наш бедняга Лепешкин? Как поживает это юное дарование?

КУЗЬМА. Проявляешь интерес к Лепешкину? С чего бы это?

БАЛЯСНИКОВ. Слышишь, Блохин, он думает, что мы боимся какого-то Лепешкина… Ха-ха!

ХРИСТОФОР. Хо-хо… Лепешкина бояться мы, конечно, не станем, но…

КУЗЬМА. Но завидовать?

БАЛЯСНИКОВ. Завидовать? Почему бы и нет! Только ничтожество не становится завистником в старости! Ничтожество, у которого старость выбила из рук все желания. (Яростно.) Ох, если бы вы знали, как я завидую… Чужой молодости, красоте, уму!…

ВИКТОША. Но есть ведь и… завидный успех?

БАЛЯСНИКОВ. Завидный успех? Нет, не знаю… Чужому успеху завидовать нельзя, он должен либо радовать, либо возмущать.

КУЗЬМА (обрадовался). Ты прав! Совершенно! Моя сила заключается в том, что я – это я, а не кто-нибудь другой. Быть самим собой – вот признак силы.

БАЛЯСНИКОВ. Именно!

ХРИСТОФОР. Наконец-то они хоть в чем-нибудь согласились. Как прелестно.

БАЛЯСНИКОВ (крайне миролюбиво). Должен тебе сознаться, Кузьма, что и я взялся за куклы для "Елены". Да-да, меня всегда привлекал этот сюжет.

КУЗЬМА (настороженно). И далеко ты зашел в своей работе?

БАЛЯСНИКОВ (восторгаясь). Куклы Париса и Елены мы завершили сегодня на заре. Утром Христофор отнес их нашему портняжке. (Посмотрел на часы.) Я жду его с минуты на минуту.

КУЗЬМА. И ты… покажешь свои куклы театру?

БАЛЯСНИКОВ. К чертям! Пусть торжествует Лепешкин.

КУЗЬМА (подозрительно). Ты полагаешь, что твои куклы так хороши, что, увидя их, Лепешкина прогонят из театра?

БАЛЯСНИКОВ (радостно). Конечно! Его прогонят тут же и в три шеи.

КУЗЬМА. Что? (Вспыхнул.) Хватит! Пришло время открыть все!… Знай, что Лепешкин – это вовсе не Лепешкин, а…

Звонок.

БАЛЯСНИКОВ (сорвался с места). Егорыч! Это несомненно он! (Стремительно убегает в переднюю.)

ХРИСТОФОР. Куклы! Принесли Париса и Елену! (Поспешно следует за Балясниковым.)

ВИКТОША. Ну что вы еще затеяли со своим Лепешкиным? Можно предположить, что вы об одном только и думаете – как досадить своему отцу…

КУЗЬМА (горестно). При чем тут Лепешкин!… Это мне предложил театр делать куклы для "Елены".

ВИКТОША. И вы осмелились скрыть это от отца?

КУЗЬМА. Я должен был его победить. Я мечтал об этом с колыбели. (Помолчав.) И все же… Когда я однажды подумал, что отец в соревновании со мной может проиграть я ощутил вдруг такую боль и тоску! Нет, это не была жалость, это была боль за него… За то, что уходит его время.

ВИКТОША. Да знаете ли вы, безумец, почему вам предложили эту работу? Отец рекомендовал вас…

КУЗЬМА (мгновенно приходя в ярость). Что? Опять?

ВИКТОША. Он так сердился, что театр предпочел вам Лепешкина.

КУЗЬМА. Он снова позволил себе рекомендовать меня?

ВИКТОША. Ну и что же?

КУЗЬМА. Нет, никогда я не прощу ему этого унижения… И поймите наконец, что я его безумно люблю.

ВИКТОША. Кого?

КУЗЬМА. Своего отца.

ВИКТОША. Честное слово? Какая вы все-таки прелесть. (Поцеловала его.)

КУЗЬМА (отчаянно). А вот за это вы мне ответите!

ВИКТОША. С удовольствием.

В комнату с двумя большими коробками, подняв хвост трубой, входит Балясников, за ним идет радостный Христофор.

БАЛЯСНИКОВ (торжествуя, поднимает вверх коробки). Их принесли!

ХРИСТОФОР (объясняя). Принесли их.

БАЛЯСНИКОВ (так же громогласно). Вот они – наши куклы!

ХРИСТОФОР (тихонько). Вот они, вот они…

В изнеможении от счастья, поглядев друг на друга, они падают в кресла и надолго замирают. Виктоша дотрагивается до коробки, Балясников тут же вскакивает на ноги.

БАЛЯСНИКОВ (глаза его горят). Вы хотите взглянуть на них, не правда ли? Вы все этого хотите? (Умудренно.) О, как я вас понимаю. (Христофору.) Ну что ж, не утаим, Блохин. (Ликуя.) Вот они! (Снимает крышку у коробки и показывает куклу Кузьме.) Елена! (Открывает крышку другой коробки и показывает куклу Виктоше.) Парис!

ХРИСТОФОР (тихонько). Нет, вы только поглядите – какие они милые.

ВИКТОША (шепотом). Необыкновенно… (Оборачивается к Балясникову и шепчет.) Необыкновенно. (Всматривается в куклу.) Погодите… Но это же Кузьма!

БАЛЯСНИКОВ (тихо улыбнулся). Что вы… Работая, вспоминал свою молодость.

ХРИСТОФОР. Ну, а ты почему молчишь, Кузнечик?

КУЗЬМА (все время, не отрываясь, смотрел на куклу Елены). Я? (Подходит к Балясникову, с изумлением рассматривает его, пожимает плечами и недоуменно говорит.) Вот видишь. (Оборачивается к кукле Елены и снова смотрит на Виктошу.) Как вы прекрасны. (Нежно целует ее и неверными шагами направляется к двери.)

БАЛЯСНИКОВ. Эй, что все это значит?

КУЗЬМА (тихо). Конец…

БАЛЯСНИКОВ. Куда ты идешь?

КУЗЬМА (обернулся в дверях). Пойду и скажу Лепешкину, что он ни черта не стоит. (Уходит.)

ХРИСТОФОР. Кузя! Погоди… Миленький… (Убегает за Кузьмой.)

БАЛЯСНИКОВ (взрываясь). Какого черта… Почему он поцеловал вас?

ВИКТОША (смотрит на куклу Елену). Он вовсе не меня поцеловал.

БАЛЯСНИКОВ. То есть как?… Но кого же?

ВИКТОША. Вашу Елену.

БАЛЯСНИКОВ (жалобно). Ничего не понимаю… (Показывает на Елену.) Но она хоть понравилась вам?

ВИКТОША. Очень. Но вы ошиблись… (Улыбнулась.) Я не так хороша, как она.

БАЛЯСНИКОВ. Стойте! (Смотрит на куклу Елены, затем на Виктошу.) Удивительно.

(Искренне.) Я только сейчас понял это. (Помолчал.) Благодарю вас.

ВИКТОША. За что же?

БАЛЯСНИКОВ (тихо). Вероятно, без вас у меня ничего бы не вышло… Вы принесли мне счастье.

ХРИСТОФОР (возвращается). Он покинул нашу улицу в страшном смятении. (Поглядел на Виктошу и Балясникова.) А вы что тут молчите?

ВИКТОША (подошла к окну). Дождь, кажется, прошел… Я, пожалуй, поброжу немного… Нет, я одна… (Поспешно уходит.)

БАЛЯСНИКОВ (вновь рассматривает куклу). Странно… Я только сейчас понял, как они удивительно схожи.

ХРИСТОФОР. А я сразу заметил это, Федя… В первый день.

БАЛЯСНИКОВ (пылко). Христофор! Что мы станем делать, когда она покинет нас?

ХРИСТОФОР. Просто не представляю, Феденька. Вероятно, я уже никогда не надену этот замечательный костюм, который так идет мне. И стричься я не буду так, и прическу эту не буду делать никогда.

БАЛЯСНИКОВ. Это невозможно, Блохин! Мне все время кажется, что, если уйдет она, – уйдет и жизнь.

ХРИСТОФОР. Не горюй, а вдруг к нам на огонек заглянет еще кто-нибудь.

БАЛЯСНИКОВ. Христофор! Пожалуйста, не изумляйся, но, по-видимому… Я люблю ее, Христофор.

ХРИСТОФОР. Виктошу? Ну и что же… Я тоже люблю ее, Федя.

БАЛЯСНИКОВ. Блохин, ты непонятлив. (Значительно.) Я люблю ее.

ХРИСТОФОР (пугаясь). Что ты говоришь… Нет, Феденька…

БАЛЯСНИКОВ. А я говорю – да! Безумно люблю ее… Вот и все.

ХРИСТОФОР. В твои годы?

БАЛЯСНИКОВ. Черт побери, но именно в мои годы любовь приобретает оттенок безумия! (В отчаянии.) Но подумай… через десять – пятнадцать лет я превращусь в ничто, а она будет так же безнадежно прекрасна!…

ХРИСТОФОР. Феденька, дорогой, ты ужасно заблуждаешься, и вовсе не ее ты любишь… Просто ты понял вдруг, какое это удивительное чудо: женщина!… И в ту же секунду заметил, что ты окончательно и навсегда одинок. Только и всего, Федя.

(Помолчав.) А кто виноват? (Вздохнул.) Всех вокруг себя распугал.

БАЛЯСНИКОВ. Может быть… (Беспокойно.) Мне такое множество лет, Блохин, но любовь… Никогда она еще не была мне так необходима! Может, ты прав, и совсем не в Виктоше тут дело, а просто бьется во мне потребность любить, бушует, жжет сердце… (Восторженно.) Читать вместе веселые книги и печальные стихи, встречать рассвет в незнакомых городах, работать до изнеможения и хвалиться этим друг перед другом, молчать в звездные вечера и умирать от смеха в дождливую погоду, – о черт, как я готов к этому!… Но поздно, поздно… (Поглядел вокруг себя.) А наши куклы? Может, и они не годны ни к черту? И эти добрые детки просто утешали нас, бедных старичков? Утешили и обратились в бегство! Где они… Виктоша, Кузьма? Почему они ушли? (Беспомощно.) Блохин… Блохин, я больше никому не нужен.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Снова вечереет. На дворе опять отличная погода. Возле окна, в кресле, сидит Христофор и что-то вяжет, напевая. С улицы входит Балясников, он бодр и весел, но, пораженный Христофором, останавливается на пороге.

БАЛЯСНИКОВ. Опомнись, Христофор… Что ты делаешь?

ХРИСТОФОР (с тихой радостью). Вяжу, Феденька. Многие умные люди уверяют, что это лучший способ сосредоточиться. А ведь нам это так необходимо. Беда только, что я как-то не могу верно схватить спицы и очень нервничаю поэтому.

БАЛЯСНИКОВ. Черт знает какой чепухой ты занят, когда люди вокруг живут напряженной трудовой жизнью… Печалишь ты меня, Блохин.

ХРИСТОФОР. Ну хорошо, извини, пожалуйста, но и объясни в то же время, отчего это у тебя так улучшилось настроение и где ты, собственно, был?

БАЛЯСНИКОВ (не без удовольствия). Посетил свою фабрику.

ХРИСТОФОР (продолжая вязать). Но сообщи, однако, зачем ты так поступил, если до конца отпуска у тебя еще целая неделя?

БАЛЯСНИКОВ (весело). Взгрустнулось мне, Блохин, взгрустнулось! А когда я туда явился, все страшно обрадовались и стали тянуть меня в разные стороны. Ну и я страшно обрадовался – все-таки прекрасно сознавать, что тебя тянут в разные стороны! Показали несколько новых игрушек. Некоторые – симпатичные. Особенно механическая гиена – сильно меня рассмешила. А также трубочист в цилиндре – очень меня растрогал. Но особенно радостно, что меня где-то недостает, понимаешь? (Прошелся по комнате.) А где Виктоша?

ХРИСТОФОР. Ушла в Дом моделей. У нее там встреча с таким знаменитым модельером, что его даже в Париж зовут.

БАЛЯСНИКОВ. Вот видишь – его зовут в Париж, а наши куклы для "Елены" лежат себе без всякого движения. Жить и не делиться с людьми тем, что создаешь, худшего наказания и не придумаешь. Но этот чертов маэстро предпочел меня какому-то мальчишке… Нет, уж тут ничего не поделаешь.

ХРИСТОФОР. А вот и ошибаешься, Феденька. (Хитро.) Очень даже многое можно тут поделать.

БАЛЯСНИКОВ. Христофор, что ты еще задумал? Отвечай!

ХРИСТОФОР. И ничего я совершенно не задумал, а только взял и отнес час назад твои куклы нашему замечательному маэстро.

БАЛЯСНИКОВ. Как ты посмел?…

ХРИСТОФОР. А мне это посоветовал совершенно один человек.

БАЛЯСНИКОВ. Кто?

ХРИСТОФОР. Не скажу ни за что. И вообще зря ты тут глаза вытаращил и руками махаешь. Пусть лучше наш маэстро придет в необычайный восторг.

БАЛЯСНИКОВ (жадно). И что же? Пришел он в восторг?

ХРИСТОФОР. А вот этого я совершенно не знаю, потому что отдал куклы не ему, а его замечательной жене, в связи с тем что он ушел в ателье укорачивать приобретенные им в поездке брюки. А вот сейчас он уже наверняка вернулся и любуется твоими куклами.

БАЛЯСНИКОВ. А если не любуется? Если, напротив, выражает свое недоумение? Или, нежно обняв жену, может быть, хихикает с ней вместе над нашей работой? Что тогда, Блохин?

ХРИСТОФОР. Тогда, конечно, дело плохо, но только этого не может быть.

БАЛЯСНИКОВ. Почему?

ХРИСТОФОР. Потому что, по-моему, ты – гений.

БАЛЯСНИКОВ. Блохин, не ври.

ХРИСТОФОР. Очень мне надо врать. Ну посуди сам, Федя.

БАЛЯСНИКОВ (размышляя). Вообще-то, конечно.

ХРИСТОФОР. Ну вот видишь.

Звонок телефона.

БАЛЯСНИКОВ (весело хватает трубку). У аппарата капитан Немо.

Мужской голос: "Федор, не валяй дурака… Как тебе не надоест, ей-богу!"

(Христофору.) Он!… Маэстро!

Мужской голос: "Должен сказать, что ведешь ты себя крайне непоследовательно. Сначала рекомендуешь мне молодежь, а затем сам, в секрете начинаешь работать над "Еленой". Впрочем, я привык к извивам твоего характера, и меня ты уже ничем не удивишь!"

Ладно, к чертям!… Но мои куклы? Произвели они на тебя хоть какое-то впечатление?

Мужской голос: "Они превосходны! Как только я их увидел, все другие кандидаты отпали сразу же. Особенно великолепна Елена – я просто влюбился в нее… Ты превзошел сам себя, Федор".

(Христофору.) Он влюбился в Елену!… Мужской голос: "Завтра утром я жду тебя в театре. Еще раз поздравляю. Ты

неисчерпаем". Вешается трубка.

ХРИСТОФОР. Ну?

БАЛЯСНИКОВ (со слезами на глазах). Я неисчерпаем.

ХРИСТОФОР. Видишь! Я тебе это говорил.

Балясников, подумав, подходит к Христофору, и молча целует его.

Ты и представить себе не можешь, какая для меня радость видеть тебя счастливым,

Феденька. Пойдем-ка скорее к холодильнику и разопьем по этому случаю бутылочку чешского пива. Я купил его сегодня ранним, ранним утром.

БАЛЯСНИКОВ. Неисчерпаем… (Пожав плечами.) Все может быть. (Уходит с Христофором на кухню.)

Отворяется дверь – из прихожей появляются Виктоша и Кузьма. Их движения замедленны; не глядя друг на друга, как зачарованные, они бродят по комнате и что-то тихо бормочут. Но вот Виктоша садится на ручку кресла, улыбается сама себе. Кузьма подходит к ней, восторгаясь, оглядывает и наконец целует. За этим следует долгое молчание.

КУЗЬМА. Знаешь, мальчиком я прыгнул с третьего этажа. По собственной инициативе. Все время об этом думаю сейчас.

ВИКТОША. А по-моему, тебя обязательно сшибет встречный транспорт. Когда ты переходишь улицу, ты никогда не смотришь в сторону движения.

Поцелуй.

КУЗЬМА. В школе-то я учился не слишком хорошо. Особенно в девятом. Все время думал о тебе – не успевал делать успехи.

ВИКТОША. Но альпинизмом тебе заниматься не следует. И в драки вмешиваться не надо. Зачем тебе это?

КУЗЬМА. Но я и не вмешивался. Просто на танцах мне было всегда скучно. Я постоянно ждал, что придешь ты, но ты не приходила.

Поцелуй.

ВИКТОША. А ты часто простужаешься?

КУЗЬМА. Нет. Но мне всегда хотелось иметь аквариум.

ВИКТОША. А давай купим тебе лучше теплые носки!

КУЗЬМА. Я до тебя очень любил рыб. Мог часами наблюдать за их жизнью.

ВИКТОША. И довольно. И хватит. И больше не надо.

Поцелуй.

КУЗЬМА. Погоди… А где мы будем с тобой жить?

Ритм сцены меняется – они словно пробудились от сна.

ВИКТОША. А где мы будем жить?

КУЗЬМА (подумав). У меня. (Восторженно.) Скоро из Ташкента вернется моя тетка. У нее очень сложный характер, и я ее горячо люблю.

ВИКТОША. Нет… (Помолчав.) Мы будем жить здесь.

КУЗЬМА (вспыхнул). С ним? Никогда!…

ВИКТОША. Он сказал, что это единственная его мечта – быть с тобой.

КУЗЬМА. Он так сказал?

ВИКТОША. Пойми – он такой одинокий.

КУЗЬМА (сопротивляясь.) Сам виноват!

ВИКТОША. А может быть, виноваты они – эти женщины?… Оказался он для них слишком труден, и так они и не поняли, дурочки, какое он чудо.

КУЗЬМА. Невероятно! Ты просто неравнодушна к нему!…

ВИКТОША. Конечно. И мне бы хотелось никогда с ним не расставаться.

КУЗЬМА. Что?

ВИКТОША. Ни один человек, Кузьма, ты слышишь, ни один человек в мире так не нравился мне, как Федор Кузьмич… Но полюбила я почему-то тебя. (Разглядывает его.) Хотя рядом с ним ты невелика птица. Ни пава ни ворона. Темный лес. Пойди пойми. Горе мое луковое.

Снова поцелуй, на этот раз довольно длительный.

КУЗЬМА (независимо). Знаешь, Виктоша, я вот сейчас подумал немножко – пусть все по-твоему будет.

ВИКТОША. Вот и я так считаю. (Ласково.) Хорошо, когда люди во всем согласны.

КУЗЬМА. Только ты сама с ним поговори… Мне страшновато. (Прислушивается.) Он на кухне с Христофором… А я пока по переулочку погуляю.

ВИКТОША (лукаво). Все уладится, не бойся…

КУЗЬМА (любуясь, смотрит на нее). Знаю. (Дотрагивается до ее волос, быстро уходит.)

ВИКТОША (подходит к двери, ведущей в кухню). Федор Кузьмич!…

БАЛЯСНИКОВ (тотчас возникая). Вернулись? Чудесно…

ВИКТОША. А что вы сияющий какой-то?

БАЛЯСНИКОВ. Решительная виктория, Виктоша! Жив еще Федька Балясников, не вышел в тираж… И куклы для "Елены" будет делать он!

ВИКТОША. А как же… Лепешкин?

БАЛЯСНИКОВ. Изъят из обращения, бедняга… (Улыбнулся.) Вы где пропадали? В преддверии старости умный ищет одиночества, а дурак общества… Я, кажется, дурак, Виктошенька… Соскучился по вас.

ВИКТОША (взволнованно). У меня новость… Не один вы удачливый. Я только что из Дома моделей – беседовала с некой знаменитостью, кое-что показала ему из своего запаса… (Еле сдерживая восторг.) Федор Кузьмич, милый, мне предлагают работу здесь, в Москве… И такие возможности сулят!…

БАЛЯСНИКОВ. Чудо! (Весело.) Значит, не один я молодец – оба мы хороши! (Берет ее руки.) Итак… Москвичка?

ВИКТОША (почти шепотом). Эхма… чем черт не шутит.

БАЛЯСНИКОВ (торжественно). Москвичка Виктория Николаевна… погодите-ка…

(Изумился.) А я даже фамилии вашей не знаю.

ВИКТОША. Милый, и замечательный Федор Кузьмич, боюсь, что здесь в Москве я заведу новую фамилию.

БАЛЯСНИКОВ (у него дрогнул голос). То есть?

ВИКТОША (улыбаясь). Вам она придется по душе… ей-богу. (Тихо.) Балясникова.

БАЛЯСНИКОВ. Что?

ВИКТОША. Виктория Николаевна Балясникова.

БАЛЯСНИКОВ (молчит, потом целует ее руки). Нет… Нет… Никогда, Вика.

Виктория вдруг поняла все и слово проронить боится.

То, что вы сказали, это такое счастье для меня… И если это не шутка и вы действительно решили… Значит, и тут не догнала меня молодежь. (Отчаянно.) И здесь не вышел в тираж Федька Балясников!… Правда?

ВИКТОША (охваченная боязнью, волнением и почему-то даже счастьем). Правда.

БАЛЯСНИКОВ. Но сегодня мы с вами забудем об этом. Навсегда. (Зло и весело.)

Поздно, Виктоша… Вы только представьте, каким я стану лет через пятнадцать… Вот смех-то! А вы по-прежнему будете такая же молодая… и прекрасная. Нет – конец! Сегодня мне не страшно сказать вам это. (Яростно.) Я дважды победил сегодня… Смешно, но сейчас я даже чувствую себя бессмертным. Но на этом опускается занавес. Мы оба обо всем забыли. Да?

ВИКТОША (улыбаясь как-то странно). Да…

БАЛЯСНИКОВ (весело меняя тон). Перебирайтесь в Москву, мы уговорим Христофора переехать ко мне, а вы пока расположитесь в его квартире… (Утешая ее.) И не печальтесь – пройдет время, и вы забудете меня, обязательно забудете… Вас пленит какой-нибудь прелестный юноша. Мне будет нелегко узнать об этом, и я его возненавижу.

ВИКТОША. Возненавидите?

БАЛЯСНИКОВ. Конечно. Но – увы – не подстрелю. И кинжал в его грудь не всажу тоже. Пройдут годы, и наконец я приглашу его к себе выпить чайку с вишневым вареньем. Но будем верить, что до этого еще далеко. (Шутливо.) Хоть эту надежду оставьте мне, ладно?

ВИКТОША (ласково). Оставлю вам все надежды, которые могут еще вас радовать.

БАЛЯСНИКОВ. И не грустите. Все пройдет.

ВИКТОША (усмехнулась). Наверно. (Помолчав.) Маленькое отклонение от нашего серьезного разговора… Вы всегда хотели, чтобы Кузьма жил вместе с вами… Мне кажется, этот день наступил.

БАЛЯСНИКОВ (взволнованно). Вы думаете, он согласится?

ВИКТОША. Почти уверена. Пусть это случится… Это моя последняя просьба.

БАЛЯСНИКОВ. Последняя?

ВИКТОША. Сегодня. (Улыбнулась.) И еще… Вы не должны сердиться на него. Но куклы предложили делать не Лепешкину, а ему… Он боится признаться вам… Простите его, ладно?

БАЛЯСНИКОВ (постигая весь смысл происшедшего). И он работал над куклами?…

ВИКТОША. Он даже сдал их в театр…

БАЛЯСНИКОВ. Сдал в театр… Мой Кузьма!… И они отвергли моего сына? Они посмели? Отлично, милый маэстро, сейчас я поднесу вам дулю!… (Набирает номер телефона.)

Мужской голос: "Алло…"

Ну вот что – это я!

Мужской голос: "Федор?… Что случилось?"

Какого дьявола! Оказывается, мой сын сдал тебе эскизы кукол, а ты не только ничего не сказал мне, но даже отверг его работу. Имей в виду – человек, который хоть в чем-то отказывает моему сыну, не может оставаться моим другом!

Из кухни выходит Христофор. Виктоша некоторое время стоит в двери, а затем исчезает в своей комнате.

Мужской голос: "Ну, Феденька, будь хотя бы минимально благоразумен. Кузьма сделал отличную работу, я уже решил подписать с ним договор, но именно тут появились твои куклы".