Текст книги "Сказки старого Арбата"

Автор книги: Алексей Арбузов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

БАЛЯСНИКОВ. Что же тебе поведал Шурик Давыдович? На какой срок и куда вышла Наташа Кретова?

ХРИСТОФОР. Замуж она вышла… а на какой срок, Шурик Давыдович не сказал.

ВИКТОША. Невероятно! У меня такое впечатление, что весь мир вокруг меня выходит замуж, хотя сделать это должна была именно я. (Помолчав.) Нет, погодите!… Но она же две недели назад писала, что окончательно разлюбила своего жениха…

ХРИСТОФОР. Правильно. Это и Шурик Давыдович подтвердил. Но она не за своего жениха замуж вышла, а за его большого друга. Отличная была свадьба – всю ночь пили шампанское, а утром в Теберду отправились.

БАЛЯСНИКОВ. Шампанское? Все ясно!… Вот что означали эти ночные выстрелы.

ВИКТОША. Но как она могла уехать в Теберду, выйти замуж, наконец, зная, что в Москве мне решительно не у кого остановиться.

ХРИСТОФОР (с жаром). Просто удивительно, как это ее не остановило.

ВИКТОША (горестно). Но я и в Ленинград-то не могу теперь вернуться…

БАЛЯСНИКОВ. Отчего?

ВИКТОША. Я… Я убежала оттуда.

БАЛЯСНИКОВ. Убежали? Почему?

ВИКТОША. Потому что завтра… я должна была выйти замуж.

БАЛЯСНИКОВ. Но так ли уж необходимо убегать из города в день своей свадьбы? Христофор, это что-то новое.

ХРИСТОФОР. Федя, не становись ретроградом, пойми – молодость всегда права. А вдруг им захотелось заключить брачный союз в столице нашей родины?

БАЛЯСНИКОВ. Ну что ж, пожалуй, в этом есть своя милая странность. (Виктоше.) А где в таком случае ваш жених?

ВИКТОША. Но именно от него я убежала!

БАЛЯСНИКОВ. Вас хотели насильно за него выдать?

ВИКТОША. Вовсе нет! Просто я опасаюсь, что он не будет со мной счастлив. Я прямо-таки ужасно боюсь этого.

БАЛЯСНИКОВ. Но почему?

ВИКТОША. Вы знаете, он слишком умный. Он всего на год меня моложе, но в его присутствии даже я чувствую себя ужасно малоинформированной… Да-да, Левушка поразительный юноша, и было бы смешно надеяться, что его чувства хватит надолго.

БАЛЯСНИКОВ. Но… вы так красивы…

ВИКТОША. А толк-то какой? Ну зачем умному человеку красивая жена – не дурак же он?

ХРИСТОФОР. И верно, Федя. Зачем?…

БАЛЯСНИКОВ. Блохин, помолчи! (Виктоше.) Сколько вам лет?

ВИКТОША. Двадцать мне уже… (Горестно.) Двадцать.

БАЛЯСНИКОВ. Двадцать? Ха! Мне бы эти годы!

ХРИСТОФОР. Неужели ты опять женился бы, Федя?

БАЛЯСНИКОВ. Видишь ли… (Обернулся к Витоше.) В браке несомненно есть и свои привлекательные свойства – с одной стороны. Чего уж никак не скажешь о другой.

ХРИСТОФОР. А по-моему, все дело в том, что не надо все время разводиться… В этом все дело.

БАЛЯСНИКОВ. Эту мысль ты уже развивал неоднократно, а в данную минуту нам нужны новые идеи! (Торжественно.) Виктория Николаевна, я прошу вашего позволения предложить вам провести эту ночь в соседней комнате. В свою очередь, мы с Христофором переночуем здесь в кабинете. Эти кресла и тахта дают нам величайший простор для всевозможных вариантов и комбинаций.

ВИКТОША. Спасибо… Вы такой милый…

ХРИСТОФОР (энергично). Боже мой, Федя, какие мы с тобой идиоты! И как это сразу не пришло нам в голову. (Радуясь.) Ведь мы же завтра уезжаем на пароходе в Астрахань, для того чтобы окончательно сосредоточиться… И оставляем, таким образом, в Москве две совершенно пустые квартиры!

БАЛЯСНИКОВ. Уезжаем? (С интересом поглядел на него.) Удивительный ты все-таки человек, Блохин.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Промелькнула неделя, но порядок в квартире навести не удалось, хотя присутствие женщины кое в чем все же ощущается. Снова поздний вечер. Погода продолжает оставаться прекрасной. В полутемную комнату входят с улицы Балясников и Виктоша, веселые и уставшие.

БАЛЯСНИКОВ (зажигает свет). Ну, вот вы и дома!

ВИКТОША. Как я устала!… (Опускается в кресло.) Где мне тягаться с вами… Пять часов мы шатались по Москве, а вам хоть бы что…

БАЛЯСНИКОВ (весело). Я и сам устал как собака.

ВИКТОША (огляделась). А где Христофор Иванович?

БАЛЯСНИКОВ. Отбыл домой и спит небось как младенец. Отправлюсь-ка и я по сему случаю… Составлю ему компанию. (Идет к двери.)

ВИКТОША. Посидите немножечко.

БАЛЯСНИКОВ (остановился). Неужели не надоел?

ВИКТОША. Еще нет. Есть в вас нечто пленительное, Федор Кузьмич.

БАЛЯСНИКОВ. Отчасти. (Подошел к окну.) Отличная на улице ночь, не правда ли?

ВИКТОША. И Москва – чудо из чудес. Дожить до двадцати и ни разу сюда не приехать! Я все-таки уникум.

БАЛЯСНИКОВ. Ленивая балда.

ВИКТОША. Не ругайтесь. На моих руках оставалась своенравная и капризная девица. А средства к жизни были невелики… несмотря на все мои портняжные успехи. Конечно, я могла бы спровадить ее в детский дом и путешествовать себе на здоровье, но это было бы не в традициях нашей семьи. А семья у нас была просто великолепная. Мои родители были ужасно старомодные чудаки – они умерли в один и тот же год, наверное, потому, что одному без другого было просто нечего делать.

БАЛЯСНИКОВ. Счастливцы. Завидую.

ВИКТОША. Да, в юности иногда невесело приходилось… Наверно, я бы совсем захирела, когда бы не постоянная моя мечта – одеть всех женщин Советского Союза в привлекательную одежду. И чтоб были все они красивы, изящны и, я бы даже позволила себе прибавить,– обольстительны.

БАЛЯСНИКОВ. А вы знаете, что такое обольстительная женщина?

ВИКТОША. Конечно.

БАЛЯСНИКОВ. Откуда, простите?

ВИКТОША. Во мне это сидит.

БАЛЯСНИКОВ. Нахалка вы.

ВИКТОША. Мама рассказывала, что я еще в трехлетнем возрасте обольстила в Павловске одного пятилетнего типа, с ним просто чуть родимчик не случился, когда мы съезжали с дачи. Словом, в детстве я вела жизнь легкомысленную, как видите. Зато в юности пришлось расплачиваться; не до путешествий мне было в мои молодые годы. (Помолчав.) А знаете, я сейчас даже не жалею, что не видела Москвы раньше, – уж очень мне повезло неделю назад, когда я на вас напала… Вы великий гид – сколько мне тут открыли чудесного… Один музей боярского быта чего стоит!… Я теперь такие платья сочиню, старомосковские, – весь мир оцепенеет. А о Москве как вы рассказываете… неповторимо!

БАЛЯСНИКОВ (усмехнулся). Москва… Она несуразная… Милая. Иногда вдруг сдуру прикинется чем-то совсем на себя непохожим. А иногда покажется такой родной… до слез. Сколько десятков лет прогуливаюсь я по этим улочкам, спешу на работу, задумываюсь, веселюсь, прихожу в ярость… На каждом перекрестке случались тут со мной разные разности. Иногда чудеса. Скажем, на Тверском бульваре с десяток, наверное, чудес произошло. Даже умирал два раза. Один раз, правда, выжил. Другой раз – не удалось.

ВИКТОША. Как это?

БАЛЯСНИКОВ. Так и умер. Лживый, все проигравший, жалкий

БАЛЯСНИКОВ. Не позволил я ему жить. Умертвил подлеца. Понятно?

ВИКТОША. Смутно.

БАЛЯСНИКОВ (беспокойно). Человек, как змея, должен сбрасывать кожу, если он стремится к совершенству. Быть неповторимым – вот счастье, вот смысл. (Восторгаясь новой идеей.) Или стать лучше всех. Вот прекрасно-то.

ВИКТОША (вздохнув). Стать скромным – тоже, наверно, неплохо.

БАЛЯСНИКОВ (ворчливо). "Скромным", "скромным"… Это не уйдет. Когда я умру, знаете, какой я буду лежать скромненький.

ВИКТОША. Однако… вы остряк…

БАЛЯСНИКОВ (его понесло). Быть остроумным – уже значит быть правым. Во всех наших бедах виноваты люди, лишенные юмора. А что до смерти, то чем больше думаешь о ней, тем менее она страшит, и, только когда ты о ней забываешь, она тебя пугает.

ВИКТОША. Федор Кузьмич, вы мне ужасно нравитесь.

БАЛЯСНИКОВ. Снова ложь. Спокойной ночи!

ВИКТОША (вдогонку ему). Вы счастливы?

БАЛЯСНИКОВ (обернулся). Да.

ВИКТОША. Но ведь вы… один.

БАЛЯСНИКОВ. И что же? Поиски счастья всегда любопытнее, чем само счастье.

(Помолчав.) И потом, почему один? А мой верный Христофор? А вот эти, ребята?

(Показал на полку с куклами.) Разве плохая компания?

ВИКТОША (взяв в руки куклу). Вас, наверно, должны любить дети…

БАЛЯСНИКОВ (недоверчиво). Вы думаете? А я их страшно боюсь. Они снятся мне почти каждую ночь. Вооруженные дубинками и дротиками, готовые каждую минуту устроить мне темную.

ВИКТОША. Но за что же?

БАЛЯСНИКОВ. За то, что мне, дураку эдакому, не удалось создать более прекрасных кукол! Дети – величайшие оптимисты, они верят, что в мире может существовать и нечто получше того, что им известно.

ВИКТОША. Значит, те, кто с восторгом довольствуется существующим, – величайшие пессимисты?

БАЛЯСНИКОВ. Ну конечно! Их воображение мертво – они рады тому, что рады. А что тут веселого.

ВИКТОША. Все-таки вы порядочный болтун, хотя и продолжаете мне нравиться. Вот только в комнате у вас ужасающий беспорядок. Вы когда-нибудь прибираете ее?

БАЛЯСНИКОВ. Ежедневно. Но она все равно ведет себя, как хочет. Видите эту лампу? (Таинственно.) Так вот, несколько раз в день ставлю я ее на стол, однако она почему-то всегда оказывается на полу.

ВИКТОША. Довольно интересный феномен. Как вы его объясняете?

БАЛЯСНИКОВ. Терзаюсь в догадках. Видимо, в какой-то мере в этом повинны они. (Указывает на кукол.) Поглядите, как их много. (Почти шепотом.) И каждый себе на уме. Уверяю вас, они способны на все. Например, вот эта обезьяна. Две недели не хотела становиться сама собой… Сопротивлялась как могла. Куклы совсем как люди – не хотят становиться совершенными, и все тут. Правда, в конце концов я ее

смирил, – вон она какая теперь, неплохая. Но даже сейчас мне кажется, что она хитрит со мной… Да-да, клянусь вам! Она могла бы быть лучше.

ВИКТОША (разглядывая обезьяну). Не грустите, она и так хороша.

БАЛЯСНИКОВ. Не знаю… Я всех их ужасно люблю, но иногда мне делается грустно, ведь они могли бы быть прелестнее. (Помолчав.) Я часто думаю, а не исчезает ли душа, когда появляется умение? Беда в том, что с годами все отчетливее постигаешь законы прекрасного. Это губительно.

ВИКТОША. Губительно? Но почему?

БАЛЯСНИКОВ (грустно). Ничто так не мешает иногда в работе, как хороший вкус. (Помолчав, улыбнулся вдруг.) Вам этого еще не понять – вы у нас маленькая.

ВИКТОША. Вы правы, у меня, несомненно, все впереди. И меня это отчаянно радует.

БАЛЯСНИКОВ. Надеюсь все же, что старшие товарищи опекают вас… помогают в работе?

ВИКТОША. К чему? Помогать следует только талантливым людям. А по-настоящему талантливые в помощи не нуждаются! (Весело.) Взглянем-ка лучше на подоконник – на нем почему-то находится недопитая бутылка токая. Освободим посуду.

БАЛЯСНИКОВ. Вы – алкоголик.

ВИКТОША. Никогда! Сладкое виноградное вино – вот мой предел. (Разливает токай в рюмочки.) Не желаете ли произнести тост?

БАЛЯСНИКОВ. Желаю. (Поднимает рюмку.) За моего сына!

ВИКТОША (почему-то удивилась). У вас есть сын?

БАЛЯСНИКОВ. Мы враждуем с ним. Вот уже двадцать один год.

ВИКТОША. Сколько же ему лет?

БАЛЯСНИКОВ. Двадцать два. За его здоровье! (Не сразу.) Я мечтаю об одном – жить с ним вместе.

ВИКТОША. Ладно, вот за это и выпьем! (Пьет.) Хотя сказать правду, я думала, что вы произнесете какой-нибудь панегирик в мою честь… Сорвалось! Нет, видно, надо мне возвращаться в Ленинград.

БАЛЯСНИКОВ. В тот день, когда вы меня покинете, я стану самым разнесчастным из всех. (Берет гитару и шутливо, но с некоторой долькой серьеза поет.) "Не уезжай, ты мой хороший…"

ВИКТОША. А знаете, вы и таким вот образом, с гитарой, могли бы зарабатывать на пропитание.

БАЛЯСНИКОВ. Ну что ж, попробую по дворам походить. Правда, теперь с этим строго – еще тунеядство припишут. (Небрежно.) А в Ленинград-то вас тянет… Решили все-таки за Левушку своего выйти?

ВИКТОША. Раздумала. Но надо будет ему терпеливо втолковать, что он уже давно меня не любит. Он ведь сначала этому, естественно, не поверит и страшно станет сопротивляться… Но – авось! Отваживать влюбленных – мое хобби.

БАЛЯСНИКОВ. Да, опасная вы личность… Бедный ваш Левушка.

ВИКТОША. Заблуждаетесь, не очень-то он бедный. Тип почище меня. И заговорит кого хочешь. Статистика, кибернетика – это его страсть просто. Он битком набит информацией… И среди друзей необычайно популярен. Я сначала дико в него влюбилась, а потом постепенно как-то сникать стала… Уставать, что ли. Впрочем, чтобы понять все это, его надо увидеть. Левушка неповторим.

БАЛЯСНИКОВ (нетерпеливо). Но по-настоящему-то вы кого-нибудь любили?

ВИКТОША. Вероятно, к старости это как-то выяснится… само собой.

БАЛЯСНИКОВ. Не очень рассчитывайте! В мои годы в подобных вопросах тоже порядочная неразбериха. На этом земном шаре уместилось такое множество народу, что найти свою половину крайне затруднительно. Особенно занятому человеку. Но печальнее всего, когда находишь ее слишком поздно… Впрочем, исполнять свои желания – значит терять их. Вот почему спрячем-ка их в самый дальний карман.

ВИКТОША. Вам взгрустнулось… (Наливает еще по рюмочке.) За оптимизм!

БАЛЯСНИКОВ. Вы ошибаетесь, если думаете, что это слишком веселый тост. Ведь оптимисты, как мы выяснили, – это те, кто смело смотрит в лицо правде. А правда бывает весела не слишком часто.

ВИКТОША. Дьявольски туманно. Вы позволите мне произнести тост?

БАЛЯСНИКОВ. Что поделаешь – говорите.

ВИКТОША (встает). Панегирик в честь Балясникова, Федора Кузьмича. (Поднимает рюмочку.) Какое счастье, что Наташа Кретова вышла замуж за большого друга своего жениха. Какая радость, что она уехала с ним в Теберду. Не случись этого… страшно подумать! Дорогой Федор Кузьмич, вы свели меня с ума, выношу вам за это благодарность. Старушкой, сидя у какого-нибудь атомного камелька, я буду со слезами на глазах рассказывать о вас своим внукам. Примите же уверения в моем огромном к вам почтении. (Опустошает рюмочку.)

БАЛЯСНИКОВ. Премного вам благодарен. (Берет гитару, наигрывает цыганочку.)

ВИКТОША (встает, принимает исходное танцевальное положение). Вы разрешите?

БАЛЯСНИКОВ. Валяйте!

Виктоша весело, с превеликим азартом танцует цыганочку. Балясников с восторгом следит за ней и, доиграв, подбрасывает гитару в воздух.

Неслыханно!

ВИКТОША. Вот она я! (Валится в кресло.)

Очень долго они сидят совершенно молча.

Как бы ваш Шурик Давыдович не проснулся.

БАЛЯСНИКОВ (негромко). Без двадцати час… Он не дремлет. В карты кого-нибудь обыгрывает.

ВИКТОША. Люблю я плясать.

БАЛЯСНИКОВ. Вам бы в актрисы уйти.

ВИКТОША. Там и без меня масса всевозможных дам сосредоточилось. А вот кто моих милых женщин прелестно оденет? Гляжу по сторонам и понимаю – только на меня надежда!

БАЛЯСНИКОВ. Вы молодчага. В нашей работе надо верить, что все от тебя зависит…

ВИКТОША. Зазнайством это не попахивает?

БАЛЯСНИКОВ. А что поделаешь? Надо. Назвался груздем, так не делай вид, что ты опенок. Вот я знаю твердо – лучше кукол, чем у Балясникова, нет.

ВИКТОША. И расчудесно!… (Взяла бутылку, весело посмотрела на Балясниковаа.) Допьем?… Что на донышке-то оставлять…

БАЛЯСНИКОВ. Ого!… (Погрозил ей пальцем.) Вы меня спаиваете.

ВИКТОША. Не бойтесь. Ничего с вами не случится. (Встает.) А теперь за моего сына!… Не все же за вашего.

БАЛЯСНИКОВ. Боги… У вас и сын есть?

ВИКТОША. Пока нету. Но ведь будет. (Поднимает рюмочку.) Я желаю ему всяческих удач, моему миленькому… И пусть он хоть немного будет похож на вас. Пусть! Вот за это.

Они пьют молча.

БАЛЯСНИКОВ (не сразу). Вам бы следовало надрать уши.

ВИКТОША (тихо). Какая глупость… Зачем это? Не надо мне надирать уши – мне ведь так хорошо сейчас. (Почти шепотом.) Нет, вы скажите, почему мне так хорошо? А я знаю. Потому что я сижу в этой удивительной комнате и все эти веселые звери, и этот поросенок-оптимист, и эта наглая, бесшабашная собака – они все тут сидят со мной вместе и слушают внимательно, как мы хорошо с вами беседуем… Как мы совершенно замечательно беседуем с вами. Ведь правда? А теперь расскажите мне что-нибудь самое чудесное.

БАЛЯСНИКОВ. Я лучше прочту.

ВИКТОША. Что?

БАЛЯСНИКОВ. Стихи. Тютчева. Это мне заклинание. Нет – молитва. Я твержу его по ночам. (Читает, весело торжествуя.)

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять,

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, -

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости

На обновляющийся мир,

Где новые садятся гости

За уготованный им пир;

От желчи горького сознанья,

Что нас поток уж не несет

И что другие есть призванья,

Другие вызваны вперед;

Ото всего, что тем задорней,

Чем глубже крылось с давних пор, -

И старческой любви позорней

Сварливый старческий задор.

ВИКТОША (тихонько). Как прекрасно… Как хорошо… Как весело.

БАЛЯСНИКОВ (подходит к ней, нежно прижимает к себе и целует в лоб). Мне пора. Спокойной ночи. (Быстро выбегает из комнаты.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ранний вечер следующего дня.

Христофор Блохин, надев пестрый клеенчатый передник, хозяйничает в комнате, а в дверях стоит только что вошедший с улицы веселый, озабоченный Федя Балясников.

БАЛЯСНИКОВ. Ну, как дела?

ХРИСТОФОР. Мне кажется, что мы вполне можем рассчитывать на удачу.

БАЛЯСНИКОВ. Смотри не ударь в грязь лицом, Блохин, я сообщил Виктоше, что ты величайший пельменный мастер.

ХРИСТОФОР. Прошу тебя, не рассуждай так громко, Феденька… Она все еще спит.

БАЛЯСНИКОВ. Прекрасно. Ей необходимо восстановить силы. Ты ведь знаешь, какой интенсивный образ жизни она здесь ведет. (Восторгаясь.) С утра до вечера она носится по домам моделей. Посещает показы мод, швейные фабрики, встречается с модельерами, бывает на выставках… Сегодня, например, мы целый день провели в Третьяковке. Величайшие творения мы рассматривали молча, но неучей и эпигонов я не пощадил – охрип, черт побери! К тому же ей досталось от меня и вчера – до поздней ночи мы бродили по Москве, и я показывал ей места, где был счастлив когда-то.

ХРИСТОФОР. Значит, и ей ты демонстрировал магазин изотопов?

БАЛЯСНИКОВ. В конце концов, почему обязательно изотопы… Я был счастлив в разных концах города. (Весело вздохнув.) И имей в виду, я чувствую величайший прилив сил! Мне кажется, что именно сейчас я способен на великое. Меня просто распирает от жажды дела.

ХРИСТОФОР. Это, несомненно, прекрасно, Феденька, но хотелось бы все же узнать, почему тебя распирает?

БАЛЯСНИКОВ. Почему? (Подумав.) Есть вещи, Блохин, вдаваться в которые опасно. (Внутренне ликуя.) Но, так или иначе, мы завтра же засядем за дело… Куклы для "Прекрасной Елены"!

ХРИСТОФОР. А юный Лепешкин? Ведь куклы заказаны ему.

БАЛЯСНИКОВ (ребячливо и хитро). И пусть! Разве не радость работать для самих себя?

ХРИСТОФОР. А вот это твое заявление не найдет никакой поддержки у нашей мыслящей общественности. Уж не хочешь ли ты забраться, избави тебя бог, в башню из слоновой кости? Ох, не сносить тебе головы, Федор.

БАЛЯСНИКОВ. Блохин, замолчи! Я давно не был в таком творческом состоянии, как сию минуту. Прекрасная Елена… Три богини! Передать в кукле всю прелесть женщины, все ее совершенство… До сих пор это удавалось только японцам – теперь пришел наш с тобой черед, Блохин!… (Надевает шляпу и бежит к двери.) Я скоро вернусь… А ты весь отдайся пельменям… (Убегает.)

ХРИСТОФОР. Все-таки ну никак не хочет утихать этот человек. Клокочет – и все тут. С ним рядом находиться все равно что в одной кастрюле с перцем и лучком кипеть. Очень жарко и как-то безвыходно. Хотя в то же время повышаешь свой собственный тонус – тоже кипишь за компанию.

Звонок.

Это еще кому бы?

Уходит и тотчас возвращается с Кузьмой, несколько перепуганный и смущенный.

КУЗЬМА (разглядывая его). Так… Интересная картинка.

ХРИСТОФОР (объясняя свой фартук). Хозяйствую, Кузнечик.

КУЗЬМА. А неделю назад на Волгу собирались…

ХРИСТОФОР. Передумали. Решили здесь сосредоточиться. На берегу.

КУЗЬМА (значительно). Он дома?

ХРИСТОФОР (после раздумья). Спит.

КУЗЬМА. С чего бы это? (Направляется в соседнюю комнату.)

ХРИСТОФОР (хватает его). Кузя, не ходи, умоляю… Утомился он и проснется не скоро… Впоследствии загляни. Или давай завтра встретимся – семь вечера под часами у телеграфа. А сейчас мне на кухню надо.

КУЗЬМА. Зачем?

ХРИСТОФОР (будучи находчивым). Пельмени готовить должен.

КУЗЬМА. Совсем вы тут сдурели. (Делает движение к соседней комнате.)

ХРИСТОФОР. Кузя, остановись!

КУЗЬМА. Э… Постой… (Пронзительно взглянув на Христофора.) А он один там?

ХРИСТОФОР. Он?… Он-то один…

КУЗЬМА. Глядишь ты на меня как-то… подозрительно. Признавайся – почему на Волгу не уехали?

ХРИСТОФОР (с оглядкой). Работать решили. Японцев превзойти должны.

КУЗЬМА. Каких еще японцев?

ХРИСТОФОР. Неужели не понял? Куклы для "Прекрасной Елены" делать будем.

КУЗЬМА. То есть как?

ХРИСТОФОР. Правильно – встал он на нашем пути, проклятый Лепешкин. Ну и пусть. А мы все равно работать станем.

КУЗЬМА (не сразу). Наврал я отцу про Лепешкина… Не его вовсе в театр пригласили.

ХРИСТОФОР. А кого же?

КУЗЬМА. Меня.

ХРИСТОФОР. Ох! (Хватается за сердце.) Вот это бомба! (Глядит на него.) Иди-ка

сюда, милый мой, дай я тебя расцелую. Вот это успех! (Обнимает его и целует.) А теперь ищи всюду нашего великого маэстро и немедленно отказывайся от работы.

КУЗЬМА. Отказываться?

ХРИСТОФОР. Молод ты у нас. Кузнечик, и все у тебя впереди, а у отца… Может, это его последнее слово… Лебединая песня…

КУЗЬМА (помолчав). Я к тебе, Христофор, и пришел за этим. Ты с малолетства меня знаешь – сколько раз с отцом разнимал. Я ведь, как себя помню, все враждую с ним… Помнишь, пять лет мне исполнилось, мы за столом чай пили, а отец всех высмеивал… А я ем вафлю и думаю, что же он, дурак эдакий, над всеми потешается? Подошел и укусил что было силы… Только ты меня тогда и спас, помнишь, как он разъярился?

ХРИСТОФОР. Еще бы не разъяриться – подошел кроха, ангелочек эдакий, и вонзился зубами в мизинец.

КУЗЬМА. Не мог я тогда сдержаться… И сейчас ничего ему простить не могу! Особенно когда с женщинами его встречаю – прямо все вспыхивает во мне…

ХРИСТОФОР (поглядел на дверь соседней комнаты). Кузя, солнышко, а пойдем лучше на кухню.

КУЗЬМА. Зачем это?

ХРИСТОФОР. А поглядишь, как я пельмени делаю.

КУЗЬМА. Нет, ты дослушай… Я должен его победить! Я себе эту задачу поставил еще в ту минуту, когда меня из родильного дома принесли, а он сказал, что я на обезьяну похож… Я должен доказать ему… И докажу. (Обнял Христофора.) Сердишься?

ХРИСТОФОР (ласково). Кузя, ты уже взрослый – не мне учить тебя. Только одно помни – тебе жить, а отцу последние годы солнышко светит… Будь здоров.

КУЗЬМА. Ему не говори, что заходил. Не надо.

ХРИСТОФОР (с облегчением). Уходишь?

КУЗЬМА. Только в институт позвоню. (Подходит к телефону.)

ХРИСТОФОР (радостно). Гляди дверь за собой захлопни хорошенько. (Весело поспешает на кухню.)

Кузьма набирает нужный номер телефона, и в это время в дверях появляется

Виктоша, она в пижаме, в ночных туфлях.

КУЗЬМА (потрясен). Это еще что такое? (Рассматривает ее.) Как вы сюда попали?

ВИКТОША (с интересом). А вы как?

КУЗЬМА. Что вы здесь делаете?

ВИКТОША. Я?… Отдыхала.

КУЗЬМА. Да как вы смеете!…

ВИКТОША. Что… я смею?

КУЗЬМА. Ну скажу я ему сейчас два добрых слова! (Бежит в соседнюю комнату и тотчас возвращается.) Черт побери, никого нет.

ВИКТОША. А кто там должен быть? Какой вы, однако, странный…

КУЗЬМА. Нет, это вы странная, если позволяете себе, в вашем возрасте… ходить по этой комнате.

ВИКТОША. Что вы тут безумствуете? Во-первых, я вас совершенно не знаю…

КУЗЬМА. Зато я вас вполне раскусил. Нечего сказать, хороша штучка! Такая на вид благостная, в какой-то мере даже симпатичная, милая, в конце концов…

ВИКТОША (растерялась). Вот несчастье-то… Да он зареветь готов… Не волнуйтесь, пожалуйста. (Гладит его волосы.) Кто вы такой?

КУЗЬМА (горестно). И не говорите.

ВИКТОША. Ну хорошо. А зовут-то вас как?

КУЗЬМА. В том-то и дело. Кузьма.

ВИКТОША. Кузьма… Какое красивое имя.

КУЗЬМА (изумился). Ей-богу?

ВИКТОША. Только любящая мать могла найти для, сына такое редкое, мужественное имя.

КУЗЬМА. Да не мать это вовсе, а он… ваш Балясников!

ВИКТОША. Погодите… Как же я сразу не догадалась… Ведь вы – почти он!

В дверь стучат, вслед за этим на пороге появляется очень молодой и не менее

серьезный человек с маленьким чемоданчиком в руках. Это Левушка. Он деликатен, демократичен, говорлив. На темечке у него высится милый, непокорный хохолок.

ЛЕВУШКА (вежливо и непринужденно). Виктория, здравствуй… Весьма рад, что мне наконец удалось тебя найти. (Кузьме.) Добрый вечер.

КУЗЬМА (растерянно). Здравствуйте…

ВИКТОША. Левушка… (Никак не может сообразить. следует ли ей радоваться появлению жениха.) Но как ты очутился здесь?

ЛЕВУШКА. Соседи Наташи Крестовой при содействии какого-то Шурика Давыдовича указали мне на эту квартиру. А Шурик Давыдович сообщил, что ты живешь здесь уже целую неделю.

КУЗЬМА (в ярости). Черт побери!… Ловко!…

ЛЕВУШКА (Кузьме). Вы полагаете? Впрочем, вполне возможно. (Виктоше.) Вначале твое исчезновение удивило меня, – что ни говори, ты выбрала для него не самый удачный день. Но затем я понял, что мы имеем здесь дело с чисто стихийным самовыражением собственного "я". В конце концов, тебе было просто необходимо вывернуть наизнанку все, что так глубоко таилось в уголках твоего сознания. Однако, хотя термин этот и несколько потускнел от времени, я все же тебя люблю. Ты видишь, я ни на чем не настаиваю, ничего не требую и, может быть даже, ничего не хочу… Но все же не стоит забывать, что моя мама закупила к нашей свадьбе некоторые продукты, часть из которых уже испортилась, в то время как другая их часть видимо, испортится в течение следующей недели.

КУЗЬМА (Виктоше, шепотом, в испуге). Кто этот сумасшедший?

ВИКТОША. Мой жених…

КУЗЬМА (все еще подавленный речью Левушки). Вот этот?

ЛЕВУШКА (удовлетворенно). Итак, ты уже неделю живешь в этой комнате! Ну что ж, моя любовь способна выдержать и этот эксперимент. Прежде всего, мой друг, мы должны все имеющиеся версии как-то классифицировать. (Кузьме.) Не могли бы вы, например, назвать свою фамилию?

КУЗЬМА. Балясников.

ЛЕВУШКА (сердечно жмет ему руку). Это многое проясняет. (Виктоше.) Значит, именно с ним, мой друг, ты провела эту неделю?

ВИКТОША. Левушка, нет… Уверяю тебя – нет.

ЛЕВУШКА (дружественно, но чуть свысока). Надеюсь, ты не станешь думать, что я ревную тебя, милая. Допустим, что у вас и возникла некоторая близость. Допустим, Балясников, что она возникла даже вполне реально. Вполне ощутимо, если можно так сказать.

КУЗЬМА. Черт вас возьми, сейчас же замолчите!

ЛЕВУШКА. Но уверяю вас, Балясников, я и на вас ни в коей мере не в претензии. Конечно, абсолютного восторга от известия, что вы были близки с моей невестой, я ощущать не могу… Но, с другой стороны, не пора ли вывести наружу те чувства, которые извечно подавлялись репрессивными формами разума и реальности?

ВИКТОША. Ну, Левушка, я прошу тебя, перестань. Этот Кузьма совершенно тут ни при чем. И квартира эта принадлежит его отцу – Балясникову-старшему.

ЛЕВУШКА. Ага, значит, твой партнер к тому же еще и немолод. Ну что ж, статистика поздних браков показывает их относительную недолговечность. К тому же программа пожилых влюбленных довольно ограниченна – они бренчат на гитаре, дарят цветы в корзинах, поют цыганские романсы и в лучшем случае декламируют стихи. Словом, бремя возраста довлеет над ними полностью.

На пороге комнаты возникает Федька Балясников, волокущий огромную корзину с цветами. Впрочем, этой корзины присутствующие до поры до времени не замечают.

ВИКТОША. Но, Левушка, уверяю тебя, что и в этом случае ты удивительно

ошибаешься.

ЛЕВУШКА. Несомненно одно – в своей подавляющей степени претензии стариков бывают безосновательны. Их действия, спонтанно возникающие из чувств, почти всегда обречены на неудачу. Вот почему разумные и прогрессивные акции с их стороны обычно малоэффективны. (Заметил Балясникова с корзиной.) Вы из цветочного магазина? Поставьте цветы в угол и уходите.

Баляcников прямо-таки опешил от этого предложения.

Мне кажется все же, что старость следует уважать. Сколько ни дискутируй, старики немало сделали для нас – могли бы, конечно, и больше, но особого упрека бросать им не станем. Не будем мы чрезмерно обвинять и вашего отца, Балясников.

БАЛЯСНИКОВ (в ярости). А ну-ка вон отсюда, негодяй этакий! (Хватает его за шиворот, приподнимает и несет к выходу.)

ХРИСТОФОР (войдя в комнату, с изумлением взирает на это). Федя, а скажи, пожалуйста, куда ты его несешь?

БАЛЯСНИКОВ (картинно). К выходу.

ХРИСТОФОР. А пожалуйста, объясни в то же время, кто это такой?

БАЛЯСНИКОВ. Молодой человек. (Одной рукой выносит Левушку из комнаты.)

КУЗЬМА. Черт подери… все-таки эффектности у моего отца не отнимешь.

ХРИСТОФОР. Подумать только, какие тут разыгрались страсти! Только стал я бросать в кипяток пельмени, как услышал вдруг отдельные возгласы… А ты, Кузьма, поступил очень некрасиво, обещался, что уходишь, я в тебе уверился, но ты, оказывается, вовсе не ушел и все еще тут находишься.

ВИКТОША (Кузьме). Я вижу, он вам совсем не понравился, мой Левушка?

КУЗЬМА. Будь я на его месте и застигни вас вот таким образом, я бы тотчас пристрелил вас, не сходя с места.

ВИКТОША (с интересом). Ей-богу?

КУЗЬМА. Клянусь.

ВИКТОША. Вы, видимо, просто хулиган, а он серьезный, думающий юноша.

БАЛЯСНИКОВ (возвращается, отряхивает руки). Насколько я понимаю, это был, по-видимому, ваш пресловутый жених?

ВИКТОША (вздохнув). Я вижу, он и вам не понравился.

ХРИСТОФОР. А знаете, что самое замечательное? Я вот здесь стою уже несколько минут и совершенно не понимаю, что тут у вас происходит.

В дверях возникает Левушка. По-прежнему деликатный и невозмутимый, он направляется к Балясникову.

ЛЕВУШКА. Надеюсь, вы догадываетесь, что я не могу оставить у вас чемоданчик, в котором лежит моя чистая сорочка, а также завтрак, приготовленный еще в Ленинграде моей мамой. Виктория, повторяю, что я тебя люблю, хотя эгоизм собственника-одиночки с его животным страхом потерять свою маленькую крепость смешон в наше время не меньше, чем пресловутые комплексы безнадежно устаревшего Фрейда. (Кузьме.) Вы мне понравились. Я буду ждать вас внизу у гастронома, – почему бы нам и не поспорить с вами еще на какую-нибудь тему. (Балясникову.) Не позволяйте волнению провоцировать вас так безоглядно. Помните, человек появился на свете оттого, что обезьяна когда-то сошла с ума. Нам с вами предстоит проделать обратную эволюцию. (Подходит к Христофору и представляется.) Лев Александрович Гартвиг, студент Ленинградского математического института. (Идет к двери и останавливается на пороге.) Мир начинен динамитом; для того чтобы он не взорвался, мы должны соблюдать полное спокойствие. (Достойно удаляется.)

ХРИСТОФОР. Какой милый юноша! Жаль только, что совсем нельзя понять, о чем он тут толковал.

БАЛЯСНИКОВ. Непостижимо! И вы могли согласиться стать женой этого шизика?

ВИКТОША. Конечно, могла! Иногда я бываю готова и не на такие поступки. Вам и во сне не приснится. Но я почти всегда вовремя удираю – это мое второе хобби.

КУЗЬМА. Почти всегда!… Однако звучит крайне многозначительно.