Текст книги "Тятрокрушение"
Автор книги: Алексей Смирнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)
Смирнов Алексей
Тятрокрушение
Алексей Смирнов
Тятрокрушение
– Мы проиграли дело, товарищ директор.
– Проиграли? ...
Директор оцепенел.
– Проиграли, как есть, – подтвердил главный режиссер. – Мне позвонил адвокат.
Директор пошарил руками по столу.
– Дайте... дайте мне чего-нибудь, скорее...
Режиссер побежал в закуток за графином.
– Где у вас валидол? – крикнул он из угла.
– При себе... воды мне дай скорее.
Пока режиссер, плеская водой, бежал обратно, директор успел вцепиться себе в бороду.
– Когда же? – прохрипел он в отчаянии.
– Через три дня. Выселят и опечатают.
– Но как же... это же храм... и сюда...
– Увы, это так, товарищ директор. Придет судебный исполнитель и приведет людей в масках...
– И они, сапожищами... – директор схватился за голову. – Ведь здесь же тятр! Тятр! Мой тятр!
– Ваш тятр, – почтительно согласился режиссер.
– Это же культурное достояние!
– Культурное достояние.
– Нет, я не верю, – директор овладел собой и потянулся к телефону. Должен быть какой-то выход. Сейчас я позвоню. Сейчас я найду на них управу...
И он принялся вертеть диск.
Режиссер, как профессиональный плакальщик, стал расхаживать по обшарпанному кабинету и причитать на все лады:
– Тятр погиб. Тятр погиб!
Под его бормотанье директор забасил:
– Алло? Сачкова мне. Да-да, Сачкова. Давида Умарыча. Привет тебе, Умарыч! Послушай, Умарыч, у нас беда. Мы проиграли дело. У нас отсудили помещение.
– Тятр, тятр наш, – сокрушался режиссер.
– Умарыч, я этого так не оставлю! Придумай что-нибудь!
– Бедный, бедный наш тятр!
– Умарыч! Я тебя не узнаю! Да ты пойми же – это дело всей жизни! Это мой воздух, мой хлеб, мое последнее пристанище! Целых пять лет, Умарыч! Пять лет я положил на это дело! Такая труппа! Такие замыслы! ...
Режиссер остановился, взволнованно прислушиваясь и приглядываясь. Директор мрачнел, бас проседал.
– Ты говорил? ... С кем? ... И что Комитет? КУГИ что, я спрашиваю? Ах, вот оно что... А ты не пробовал этому, как его... Понятно... Они там спелись, они сговорились.... Я им – бельмо на глазу, камень в протоке...
Режиссер произнес одними губами:
– Конец тятру...
– Погоди, Умарыч, у меня тут... – директор прикрыл трубку. – Что ты визжишь? – зарычал он на режиссера. – Не скули! Сядь и сиди спокойно! Але, Умарыч. Ну хорошо, давай помозгуем без нервов, мы же с тобой битые-перебитые. У меня есть одна бумага из мэрии... Кому? Ты так думаешь? Да? А ты знаешь, что он был первым, кого я попросил? Да, да! Ну и вот, ты сам видишь...
Режиссер, шепча "все кончено, все пропало", ушел в угол и замер там. Его длинный нос уперся в обойную плешь, соприкасаясь с шершавой штукатуркой.
Директор не сдавался:
– Постой, Умарыч... Говорю тебе – я задействовал все каналы! Иначе с чего бы мне тебя беспокоить? Мне нужно, чтобы ты задействовал свои... Как нет? Как это – нет?! ...Ты что?! ...
И наступила тишина. В трубке шуршало, как будто там сыпался струйкой цветной песочек. Директор слушал. В какой-то момент он высунул огромный язык и с чувством облизнул толстые красные губы. Брови сошлись, потом разъехались, потом застыли в нейтрально-безнадежном положении. Глаза директора стали стеклянными.
– Я понял тебя, Умарыч, – перебил он собеседника усталым голосом. – Ты тоже не хочешь. Нет, не можешь, а не хочешь. Вот так. Да, вот так. Именно это я и хочу сказать. Ну, вот и все. И тебе того же. И тебя туда же. Сволочь! ...
Директор швырнул трубку, которая с грудным хрустом подпрыгнула на своем жестком ложе.
– Боже, какая свинья, – прошептал директор, глядя в одну точку. – Ты знаешь, что? Это все он. Теперь я понял. Это он приложил к делу руку. Аптекарь. Барыга. А я-то слепец! Все можно было исправить! Еще два дня...нет, день назад...было не поздно...
– Может быть, вам прилечь, товарищ директор? – всхлипнул режиссер. Прилягте на диванчик, полежите... Так и до беды недалеко. Куда мы без вас?
– А что я теперь? – горько усмехнулся директор, снова берясь за бороду. – И кто я теперь?
Режиссер вышел из угла и подсел поближе к директорскому столу. На штукатурке остался влажный отпечаток.
– Я чувствовал, – сокрушенно сказал директор, качая головой и обращаясь к себе. – Я знал, что рано или поздно, пусть даже перед самым стартом, перед самым взлетом – кто-то да подложит нам свинью. Я ждал подсечки. Я чуял подножку. Я слишком многое повидал. Пять лет! Пять чертовых лет!
И он обвел рукой помещение.
– Сколько во все это вложено! Сколько труда, сил, чистой веры! По камешку собирали, по крупинке, по креслицу, по лампочке... Ты помнишь?
– Как не помнить, товарищ директор.
– В этом же...в этом же вся жизнь, – не мог успокоиться тот. – И сюда с автоматами, благоухая псиной... как дико! как грязно и тупо!
– Прилягте, товарищ директор...
– Отстаньте вы! ... Вашего тут и на рубль нету. Как же они посмели?! Это народный тятр! Открытие первого сезона! Премьера! Комедия! Годы приготовлений! И отобрать под какой-то собачий офис! Помяните мое слово здесь будет склад! Как раньше, под картошку... Как церкви поганили... Им ничего не свято. Им наплевать, что у нас искусство! Высшее!
– Мне тоже обидно, – режиссер осмелился встрять в монолог. – У меня тоже – концепция, ноу-хау, эксклюзив! ...
– Ну да, я понимаю, – согласился уничтоженный директор. – Ты не сердись на меня. И тебе несладко, и мне, и всем пропадать...
Директор помолчал. Потом вдруг с размаху треснул кулаком по столу, взрываясь последним взрывом:
– Ведь сами ломают голову – чем занять народ? Твердят, что люди пьют, что людям некуда себя деть, пойти некуда, везде цены, как на Бродвее! Спивается нация! И вот им, пожалуйста – нате, приходите, пользуйтесь! Билеты уже напечатаны! Деньги – смешные! Голый энтузиазм, одно подвижничество! А детям-то сколько радости! Но нет! Не тут-то было! ...
Режиссер ломал пальцы, не зная, чем помочь делу.
– Ступай домой, – директор постарел за считанные минуты. – Ступай, дорогой. Не надо тебе все это видеть. Ты был мне, как сын родной. Ступай. Оставь старика... Я тут сам попрощаюсь...
Тот, не заставляя себя упрашивать, направился к вешалке, снял пальто и берет.
– Товарищ директор, обещайте мне, что все будет в порядке.
– Конечно, сынок, иди смело. Не в петлю же мне, хоть и хочется...
Режиссер потоптался на пороге и осторожно вышел. Директор, глядя в одну точку, барабанил по столу короткими пальцами. Настучавшись, взял со стола готовую программку, развернул, проглядел и выронил обратно.
Посмотрел на телефон, потянулся к трубке, но передумал.
– Финита, – пробормотал директор. – А как все начиналось. Что за время, Господи, что за нравы!
Он тоже взял пальто, набросил на плечи, нахлобучил на лысину высокую шляпу. Выйдя из кабинета, директор отправился в зрительный зал.
Там он долго бродил по проходам, оглаживая бархатные кресла. Потом взгромоздился на сцену, повернулся к залу лицом и медленно поклонился. Еще раз повернулся и поклонился скромным декорациям. По привычке проверил на прочность какую-то конструкцию, заглянул в маленькую оркестровую яму, припечатал отставшую половицу.
– Трудное прощание, – вздохнул он, глядя в пол и не решаясь уйти навсегда. – Кто же знал! Неделю, как установили. Еще фабрикой пахнет...
Он шмыгнул носом, воображая будущие собрания акционеров и совета директоров. Псу под хвост. Для них ли все делалось? Офисы-склады, фирмы-веники. Глядишь, и впрямь овощами завалят, по самую люстру.
Директор махнул рукой и поплелся за кулисы. Он поискал в кармане полосатых брюк, вынул оттуда здоровенный ключ, блеснувший тусклым золотом, и отпер дубовую дверцу.
Протиснулся в темную комнату, в которой стояла страшная вонь. Испуганный шепот сразу смолк, едва директор переступил порог. Он безошибочно протянул пятерню и снял с гвоздя плетку-семихвостку. Семь хвостов оканчивались свинцовыми шариками.
– Деточки мои, – позвал директор. – Ау! Мальвина, Пьеро, Артемон! Буратино-плутишка! О чем вы тут шепчетесь, голуби?
Ответа не было. Перед директором смутно виднелись глиняные горшки, построенные в шеренгу. Поверх горшков настороженно сверкали лучистые глазки.
– Все пошло прахом, деточки мои, – повинился директор и сел на расшатанный табурет. – Бродить нам холодными и голодными, без крова и печки...
Он вытянул плеткой по нарисованному очагу, холст разошелся.
– Кругом одни иллюзии, – директор развел руками. – Я ли вас не растил? Я ли вас не готовил?
В горшках молчали.
– Эх, – вздохнул директор, встал и пошел вдоль горшков, колотя их плеткой. Горшки рассыпались; из них выползали чудовищные белые уродцы с искривленными хребтами, недоразвитыми конечностями и разбухшими головами. Горшки были самой причудливой формы: бокастые, горластые, витые, ветвистые, вытянутые. И пятилетние карлы, которые безвылазно, от рождения сидели внутри, принимая форму посуды, мокро шлепались на пол и пробовали ползти на свет.
– Будем бродяжничать, – озабоченно приговаривал директор, подталкивая уродцев к выходу. – Нам теперь одна дорога – под землю, в метро. Будем, так сказать, передвижниками... Странствующий аттракцион... Пьеро, вот тебе дудка... Бери скорей, как дам больно... Мальвина, вот тебе губная гармоника... Прижми плавничком-то, прижми, пусть под мышкой будет...
Уродцы ползли и пыхтели.
– Пять лет – и нате, Бог дал, Бог и взял, – ныл директор, вышагивая следом. – Риск-то какой! Воровать по коляскам – это вам не в собраниях заседать...
Он прихватил шарманку, запахнулся в бороду, будто в артистический шарф, и замахнулся плеткой. Но никого не ударил, просто чуть-чуть подстегнул.
30 октября 2001
