Текст книги "Знаменитые русские о Риме"

Автор книги: Алексей Кара-Мурза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Между тем приливы депрессии продолжают мучить Тургенева.

Из писем Анненкову: «Вы меня хвалите за мое намерение прожить зиму в Риме. Я сам чувствую, что эта мысль была недурная, – но как мне тяжело и горько бывает, этого я Вам передать не могу. Работа может одна спасти меня, но если она не дастся, худо будет! Прошутил я жизнь, – а теперь локтя не укусишь. Но довольно об этом. Все-таки мне здесь лучше, чем в Париже или в Петербурге»; «Увы, я могу только сочувствовать красоте жизни – жить самому мне уже нельзя. Темный покров упал на меня и обвил меня; не стряхнуть мне его с плеч долой. Стараюсь, однако, не пускать эту копоть в то, что я делаю, а то кому оно будет нужно? Да и самому мне оно будет противно».

В Риме Тургенев продолжает жить под впечатлением своих непростых отношений с Полиной Виардо. Одна из римских знакомых писателя вспоминала:

«Раз сидим мы с ним в Риме на Пинчио. Проезжает мимо нас в коляске дама, похожая немножко на нее ‹Виардо›, так он, как сумасшедший, вскочил и бросился за коляской, конечно, не догнал, вернулся запыхавшись и после все мне расписывал, какая она, должно быть, необыкновенная женщина, судя по наружности…»

Однако, несмотря ни на что, римская зима оказалась плодотворной и в творческом отношении, по-видимому, переломной для Ивана Сергеевича Тургенева. В конце 1857 г. он закончил в Риме работу над повестью «Ася» и отослал готовую рукопись в «Современник». Успех «Аси» в России сильно вдохновил его, что явствует из письма Анненкову:

«Отзыв ваш об „Асе“ меня очень радует. Я написал эту маленькую вещь, только что спасшись на берег – пока сушил „ризу влажную мою“, – а потому я бы вовсе не удивился, если б моя первая – после долгого перерыва – работа не удалась. Оказывается, что она вышла изрядная, и я искренне этому радуюсь».

В январе 1858 г. Тургенев начинает в Риме работу над повестью «Первая любовь» и романом «Дворянское гнездо»; одновременно он сотрудничает с журналом Е. Корша «Атеней», куда пересылает свои корреспонденции об Италии.

Об этом, втором посещении Тургеневым Рима Борис Зайцев написал в книге «Жизнь Тургенева»:

«Осень и Рим шли к его настроению. Некогда этот Рим наполнял красотой молодую его душу. Теперь помогал изживать горе. Виардо ему не писала – не отвечала на письма… Риму и надлежало перевести Тургенева с одного пути на другой. Нелегко это давалось. Рим пустил в ход все свои прельщения. Осень была чудесна. Все синеющие небеса, вся роскошь Испанской лестницы с красноватыми башнями Trinita dei Monti, величие Ватикана, задумчивость базилик, тишина Кампаньи, фонтаны, сивиллы, таинственная прахообразность земли – все говорило об одном, в одном растворяло сердце. У Тургенева были глаза, чтобы видеть. Были уши, чтобы слышать. „Рим – удивительный город: до некоторой степени он может все заменить: общество, счастье, даже любовь“. Вечность входила в него, меняла, лечила. Делалось это медленно. Он и сам не все видел. Иногда болезнь неприятно раздражала и томила. Темные мысли – о судьбе, смерти, бренности – именно с этого времени крепче в нем гнездятся. И все-таки Рим врачевал».

Болезнь, однако, заставила Тургенева покинуть Рим вопреки его желанию и планам:

«Как же мне не пенять на судьбу, наградившую меня таким мерзким недугом, что по милости его я превращаюсь в Вечного Жида. После двухмесячной борьбы я с сокрушенным сердцем принужден оставить милый Рим и ехать черт знает куда – в поганую Вену советоваться с ‹доктором› Зигмундом. Здешний климат развил мою невралгию до невероятности, и доктор меня сам отсюда прогоняет. Ну скажите, не горько ли это? Не гадко? Я всячески оттягиваю и откладываю день отъезда…»

14 марта 1858 г. И. С. Тургенев выехал из Рима во Флоренцию, а затем через Геную, Милан и Триест – в Вену. Между тем в своих «Литературных воспоминаниях» П. Анненков изложил свою версию отъезда Тургенева из Рима:

«Кроме недуга, игравшего тут, конечно, важную роль, но под конец уже и ослабевшего, как увидим, – тут была еще причина психическая. Тургенев не мог быть жильцом Италии, как ни любил ее. Он представлял из себя европейски культурного человека, которому нужен был шум и говор большого, политически развитого центра цивилизации, интересные знакомства, неожиданные встречи, прения о задачах настоящей минуты… Чуткость Тургенева к красотам природы, к памятникам искусства, к остаткам древнего величия не подлежат сомнению… Ему недоставало только мужества заключиться в себе самом и довольствоваться анализом великих ощущений и мыслей, навеянных Италией. Этой ценой только и покупалось право жить в Италии и репутация мудрости, полученная некоторыми лицами, сделавшими себе удел из блаженного созерцания. Но в натуре Тургенева не было пищи для долгой поддержки созерцания: он искал событий, живых лиц, волн и разбросанности действительного, работающего, борющегося существования… Замечательно, что с 1858 года он уже никогда не возвращался в любимый им Рим, в превозносимую им Италию».

Сергей Семенович Уваров

Сергей Семенович Уваров, граф (25. 08.1786, Москва – 4.03. 1855, Москва) – государственный и общественный деятель. Попечитель Московского учебного округа, президент Российской Академии наук (1818–1855), министр народного просвещения (1833–1849). Сочинял стихи, с легкостью изъяснялся на семи языках, был признанным в Европе эссеистом на философские и литературные темы. Удалившись на покой, получил степень магистра классической филологии Дерптского университета.

Будучи убежденным консерватором в своей официальной политической линии (известна его классическая триада для России: «самодержавие, православие, народность»), Уваров в повседневном общении был достаточно либерален. В своем имении в Поречье под Можайском он создал свободную и благоприятную атмосферу для своих гостей – университетских профессоров, литераторов, которые часто сравнивали Поречье с «русскими Афинами», «платоновской Академией». Главный зал усадьбы, спроектированный и построенный архитектором-итальянцем в сотрудничестве с Карлом Брюлловым, был отведен под «храм искусства». В библиотеке усадьбы стояли бюсты Рафаэля, Микеланджело, Данте, Тассо, Ариосто, Макиавелли. Библиотека насчитывала двенадцать тысяч томов.

Один из участников «пореченских дискуссий», Г. А. Щербатов (будущий попечитель Петербургского учебного округа), вспоминал об Уварове:

«Он был общителен, любил возбуждать прения, слушать чужие речи не по долгу учтивости, но с желанием самопроверки, и не признавал невежами только тех, которые, при однородных с ним условиях просвещенного и развитого ума, тем не менее могли с ним расходиться во взглядах по вопросам спорным. Я лично был тому свидетелем».

Граф С. С. Уваров посетил Рим (а также Венецию) в 1843 г. в пятидесятисемилетнем возрасте. Годом позже в своем имении Поречье он написал на французском языке воспоминания об этом путешествии – «Рим и Венеция в 1843-ем году» (в данной книге используется главным образом перевод М. Ровберга).

Испанская лестница и церковь Св. Троицы (фото начала XX в.).

Александр Иванович Герцен

Александр Иванович Герцен (6.04.1812, Москва – 21.01.1870, Париж) – писатель, философ, публицист, общественный деятель. С 1847 г. – в эмиграции. В своих «Письмах из Франции и Италии» писал, что к осени 1847 г. ему в Париже сделалось «невыносимо тяжело»:

«Хотелось моря, теплого воздуха, пышной зелени и людей – не так истасканных, не так выживших из сердца… В Италию, в Италию!»

В Ницце Герцен получил рекомендательное письмо от своего друга И. П. Галахова к старожилу русской колонии в Риме – художнику А. А. Иванову, живущему в Риме с 1830 г.:

«Почтеннейший Александр Андреевич! Рекомендую вам близкого мне приятеля и москвича, Александра Ивановича Герцена. Познакомившись, оба увидите, как далеко может идти ваше знакомство; я могу только заверить, что г. Герцен с участием и признательностью воспользуется вашей одолжительностью, которой в Риме для опытного художника немало повода…»

Для поездки в столицу Папского государства Герцен получил в Генуе визы тамошнего полицейского управления и главного папского консульства в Генуе, разрешающие въезд в Рим через портовый город Чивитта-Веккиа. В Чивитта-Веккиа были проставлены также визы местного русского императорского консульства и городского управления полиции.

А. И. Герцен приехал в Рим 28 ноября 1847 г. и поселился в доме № 18 по Via del Corso – этот адрес прославится благодаря ставшим известными всей революционной Европе герценовским «Письмам с Виа дель Корсо». В большой квартире на третьем этаже разместилась семья Герцена: сам Александр Иванович, его жена Наталья Александровна, сыновья Саша и Коля, дочь Наталья и их воспитательницы.

Первое, что поразило Герцена в Риме, – это местная зима:

«Доселе здесь настоящее лето, иногда протапливается камин вечером, но днем дамы гуляют в соломенных шляпах и кисейных платьях. Говорят, что в феврале полная весна, – когда же зима?»

Что же касается самого города, то Рим поначалу не произвел на Герцена особо приятного впечатления. Но уже через некоторое время он пишет:

«Чем далее живешь в Риме, тем больше исчезает его мелкая сторона, и тем большее внимание сосредотачивается на предметах бесконечного изящества; грязные сени, отсутствие удобств, узкие улицы, нелепые квартиры, пустые лавки становятся все меньше и меньше заметны, и другие стороны римской жизни вырезываются, как пирамиды или горы из-за тумана, яснее и яснее».

Благодаря рекомендательному письму Галахова Герцен знакомится с Александром Ивановым, но при первой же встрече они едва не поссорились из-за отношения к «Переписке с друзьями» Н. В. Гоголя – книге, вызвавшей раскол в среде русской интеллигенции. А. А. Иванов книги еще не читал, но был, как известно, близким другом Гоголя, с которым долгие годы едва ли не ежедневно общался в Риме. Герцен же, напротив, прочитал «Переписку» Гоголя очень внимательно и, по его собственным словам, считал эту книгу «преступлением», «предательством русского европеизма и свободолюбия». Иванов немедленно информировал о состоявшемся разговоре самого Гоголя, жившего тогда в Неаполе. Гоголь достаточно быстро ответил:

«Герцена я не знаю, но слышал, что он благородный и умный человек, хотя, говорят, чересчур верит в благодатность нынешних европейских прогрессов и потому враг всякой русской старины и коренных обычаев. Напишите мне, каким он показался вам, что он делает в Риме, что говорит об искусствах и какого мнения о нынешнем политическом и гражданском состоянии Рима…»

В середине декабря 1847 г. в Рим приехал близкий друг Герцена – А. А. Тучков (генерал, бывший участник тайных декабристских обществ) с женой и двумя дочерьми – Еленой и Натальей (будущей женой Н. А. Огарева, а потом Герцена). В течение многих недель, проведенных в Риме, Герцены и Тучковы, поселившиеся неподалеку – в гостинице «Император» на Via del Babuine, были неразлучны.

В те месяцы римляне возлагали большие надежды на нового Папу-реформатора Пия IX. Именно с упованиями на реформаторство нового Папы во многом связаны знаменитые строки Герцена из «пятого письма с Виа дель Корсо»:

«Я нравственно выздоровел, переступив границу Франции, я обязан Италии обновлением веры в свои силы и в силы других. Многие упования снова воскресли в душе. Я увидел одушевленные лица, слезы, я услышал горячие слова. Бесконечная благодарность судьбе за то, что я попал в Италию в такую торжественную минуту ее жизни, исполненную тем изящным величием, которое присуще всему итальянскому – дворцу и хижине, нарядной женщине и нищему в лохмотьях».

Герцен несколько раз специально ходил на папские службы (в Квиринальскую капеллу, в патриаршую церковь Santa Maria Maggiore):

«Мне очень хотелось прочесть на лице этого человека, поставленного во главу не только итальянского движения, но европейского, какую-нибудь мысль, словом, что-нибудь, и я ничего не прочел, кроме добродушной вялости и бесстрастного спокойствия…»

В Риме Герцен брал уроки итальянского языка у одного из революционных лидеров, Э.-Л. Гонзалеса. Язык давался ему легко, так как он уже учил итальянский еще во время московского ареста в Крутицких казармах. В те месяцы Герцен осматривает Форум, Колизей, Капитолий, Ватикан, многочисленные дворцы и картинные галереи. По его словам, он выработал определенный метод осмотра:

«Я обыкновенно ходил к двум-трем картинам, а с прочими встречался, как с незнакомыми на улице, – может, они и хорошие люди, может, дойдет черед и до знакомства с ними, ну а пока пусть себе идут мимо…»

Особое впечатление произвели на Герцена фрески Микеланджело в Сикстинской капелле, куда он ходил много раз, но никак не мог до конца проникнуться замыслом великого художника:

«Чем больше приглядываешься к великому произведению, тем меньше удивляешься ему; это-то и необходимо, удивление мешает наслаждаться. Пока картина или статуя поражает, вы не свободны, ваше чувство не легко, вы не нашлись, не возвысились до нее, не сладили с нею, она вас подавляет, а быть подавленному величием – не высокое эстетическое чувство. Пока человек еще порабощен великим произведением, произведения более легкие доставляют более наслаждения, потому что они соизмеримее, даются без труда, в каком бы расположении человек ни был».

Герцен вспоминает в мемуарах тот день, когда, как ему показалось, он, наконец, «прорвался» к пониманию гениального замысла Микеланджело:

«Я очень долго не мог сколько-нибудь отчетливо сладить с „Страшным судом“, меня ужасно рассеивали частные группы, к тому же картина довольно почернела, и я все попадал в капеллу в туманные дни. Как-то на днях, выходя вон из капеллы, я остановился в дверях, чтоб посмотреть еще раз на картину, – первое, что меня остановило на этот раз, было лицо и положение Богородицы. Христос является торжествующим, мощным, непреклонным, синий цвет остановившейся молнии освещает его; давно умершие поднялись, все ожило – начинается суд, кара, и в это время существо кроткое, испуганное окружающим, робко прижимается к нему, глядит на него, и в ее глазах видна мольба, не желание справедливости, а желание милосердия. Как глубоко понял Буонаротти христианский смысл Девы! Вот она, всех скорбящих заступница, готовая своей робкой рукой остановить поднятую руку сына, и когда от этой группы я стал переходить к окружающему, огромная картина сплавилась в нечто единое, бесконечное множество фигур со стороны, по бокам, получили смысл, которого я прежде не мог понять…»

Именно шедевры Ватикана, который он не считал обычной галереей искусств, подвигнули Герцена в его «Письмах из Италии» сформулировать разгадку «величия Рима»:

«Великая сторона Рима – это обилие изящных произведений, той гениальной оконченности, той вечной красоты, перед которой человек останавливается с благоговением, со слезою, тронутый, потрясенный до глубины души, очищенный тем, что видел, и примиренный со многим – так, как это было со всеми людьми в самом деле, приходившими со всех концов мира на поклонение изящному в Ватикане… и так, как это будет со всеми людьми грядущих веков до тех пор, пока время пощадит эти великие залоги человеческой мощи. Когда мучительное сомнение в жизни точит сердце, когда перестаешь верить, что люди могли быть годны на что-либо путное, когда самому становится противно и совестно жить, – я советую идти в Ватикан. Там человек успокоится и снова что-нибудь благословит в жизни».

Однако политические события заслонили собой величественные красоты классического Рима. В середине января Герцен 1848 г. узнает о начавшемся народном восстании на Сицилии.

«Новость эта, – писал он, – как толчок землетрясенья, двинула Рим; с этого дня физиономия Рима переменилась, он вступил в новую фазу пробужденья».

В связи с революционными событиями в Королевстве обеих Сицилий в Риме начинаются массовые манифестации с иллюминацией. Герцен участвует в народных шествиях, регулярно посещает Кафе изящных искусств (Caffe delle Belle arti), где собираются деятели культуры; Римский кружок (Circolo Romano) на Via del Corso (место встреч либерального дворянства и буржуазии); Народный кружок (Circolo Popolare), где собираются революционно настроенные ремесленники и рабочие. Наталья Александровна Герцен позднее писала Грановскому об этих неделях:

«Лучшее время было в Италии… сколько любви, сколько надежд!.. Все существо кипело деятельностью, в комнате делалось неловким оставаться, мы были дома на улице. Там встречались все как родные братья».

В начале февраля с женой, сыном Сашей и Тучковыми Герцен на несколько недель ездил в революционный Неаполь, а когда он в самом начале марта вернулся в Рим, пришла весть о начале революции во Франции. По его собственным словам, тогда, в ночь с 3 на 4 марта, он был в маскараде в театре «Tor di None», и там «часу во втором какой-то римлянин объявил присутствующим об изгнании Луи-Филиппа и о провозглашении республики во Франции. Известие было встречено восторженно».

В середине марта вслед за народным восстанием в Вене происходит революция в Милане – столице Ломбардии, находившейся тогда под владычеством австрийского императора. Герцен вместе с римлянами участвует в демонстрации перед австрийским посольством, которое находилось в Palazzo Venezia:

«Народ бросился с остервенением на герб, все наболевшее на душе его от австрийцев выразилось в злобе, с которою топтали, ломали ненавистный герб притеснения… Шествие дошло до Пьяцца дель Пополо, там сожгли его ‹герб› на большом костре…»

23 марта Герцен вместе с демонстрантами отправляется от Piazza del Popolo к Колизею, где присутствует на революционном митинге:

«Я не видал в жизни моей зрелища более торжественного, более величественного. Форум и Колизей были освещены заходящим солнцем… несметная толпа покрывала середину; на арках, на стенах, в ложах толпились люди».

В те дни в Риме Герцен поддерживает создание революционного ополчения, приветствует провозглашение республики в Венеции. Его, однако, тянет Париж – по мнению Герцена, судьба Европы решается именно там. О последних днях своего пребывания в Риме он писал так:

«С утра бежишь на Корсо слушать выдуманные и невыдуманные новости… Таким взволнованным, оживленным и ждущим необыкновенного еду из Рима».

28 апреля 1848 г. Герцен выехал из Рима в Париж через Чивитта-Веккиа, Ливорно, Марсель. Позднее в «Былом и думах» он написал:

«Я ехал из Италии влюбленный в нее, мне было жаль ее – там встретил я не только великие события, но и первых симпатичных мне людей…»

Николай Алексеевич Некрасов

Николай Алексеевич Некрасов (10.10. 1821, Немирово, Подольской губ. – 8. 01. 1878, Петербург) – поэт, журналист, издатель. В августе 1856 г. выехал для лечения за границу: из Петербурга морем до Штеттина, потом поездом 3 часа до Берлина, далее поездом 21 час – до Вены, где его встретила приехавшая туда из Италии Авдотья Яковлевна Панаева. Венские врачи признали состояние Некрасова серьезным и рекомендовали провести зиму в Италии. Из Вены Некрасов вместе с Панаевой добирались поездом 14 часов до Лейбаха (Некрасов: «Эта дорога чудо из чудес!»), потом почтовым экипажем 18 часов до Триеста («экипажи и лошади подлейшие, везут скверно»). Из Триеста до Венеции плыли 6 часов на пароходе. Пробыв неделю в Венеции, Некрасов и Панаева выехали во Флоренцию: до Падуи 2 часа поездом, потом 36 часов в дилижансе. Пробыв несколько дней во Флоренции, они отправились почтовой каретой в Рим – этот путь занял еще 36 часов.

2 октября 1856 г. Некрасов и Панаева приехали в Рим, где остановились на Via del Corso, № 453. В письме И. С. Тургеневу 29 октября в Куртавнель Некрасов писал о своих римских впечатлениях:

«Рим мне тем больше нравится, чем более живу в нем, – и я твержу про себя припев к несуществующей песенке: Зачем я не попал сюда, здоровей и моложе? – Да, хорошо было бы попасть сюда, когда впечатления были живы и сильны и ничто не засоряло души, мешая им ложиться. Я думаю так, что Рим есть единственная школа, куда бы должно посылать людей в первой молодости, – в ком есть что-нибудь непошлое, в том оно разовьется здесь самым благодатным образом, и он навсегда унесет отсюда душевное изящество, а это понужней цинизма и растления, которым дарит нас щедро родная наша обстановка. Но мне, но людям, подобным мне, я думаю, легче вовсе не ездить сюда. Смотришь на отличное небо – и злишься, что столько лет кис в болоте, – и так далее до бесконечности. Возврат к впечатлениям моего детства стал здесь моим кошмаром, – верю теперь, что на чужбине живее видишь родину. Только от этого не слаще и злости не меньше. Все дико устроилось в русской жизни, даже манера уезжать за границу, износивши душу и тело… Зачем я сюда приехал!.. Под этим впечатлением забрался я третьего дня на купол Св. Петра – и плюнул оттуда на свет Божий – это очень пошлый фарс – посмейся».

Видимо, именно это письмо Тургенев прокомментировал в письме из Парижа А. И. Герцену 12 декабря:

«Кажется, он ‹Некрасов› хандрит и скучает в Риме. Он и в России скучал, но не так едко; плохо умному человеку, уже несколько отжившему, но нисколько не образованному, хотя и развитому, плохо ему в чужой земле, среди незнакомых и неизвестных явлений! Он чует смутно их значение, и тем больше разбирает его досада и горечь не бессилия, а невозвратно потерянного времени».

Герцен был согласен с Тургеневым – известна его ироническая фраза о Некрасове:

«Некрасов в Риме… это звучит вроде щуки в опере».

Некрасов звал Тургенева приехать на зиму в Рим (зима 1856/57 г. в Париже была необычно суровой), обещая сменить квартиру и взять лишнюю комнату для Тургенева:

«Жить зиму буду в Риме; теперешняя моя квартира не на солнце; ищу другую – и возьму такую, чтоб была лишняя комната для тебя, коли ты найдешь удобным у меня поселиться».

Некрасов действительно перебрался на новую квартиру – как раз с окнами на юг по адресу: Piazza di Spagna, № 32 (дом этот, рядом с Palazzo Borgognoni, существует и сегодня). Однако в тот раз Тургенев так и не решился выехать из Парижа в Италию: он приедет в Рим на следующую зиму. Зато Некрасов дождался в Риме приезда другого своего друга – поэта Афанасия Афанасьевича Фета, который приехал в Италию вместе с сестрой и поселился рядом с Испанской площадью на Via delle Carozzе. Оба заядлые охотники, Некрасов и Фет организовали в окрестностях Рима охоту на вальдшнепов.

Тем временем из России приходят сообщения о большом успехе сборника стихотворений Некрасова: полторы тысячи экземпляров разошлись в две недели – такого не бывало со времен Пушкина. Эти сообщения и, по-видимому, сама обстановка Рима вдохновили Некрасова. В ноябре-декабре 1856 г. он активно работает в Риме над поэмой «Несчастные» (так в народе называли в России политических преступников – каторжан и ссыльнопоселенцев). Тема эта давно волновала поэта, но ранее была запрещенной; политическая амнистия была объявлена в России Александром II только в августе 1856 г.

В конце ноября Некрасов сообщал Тургеневу:

«Я не писал к тебе потому, что работал. 24 дня ни о чем не думал я, кроме того, что писал. Это случилось в первый раз в моей жизни – обыкновенно мне не приходилось и 24 часов остановиться на одной мысли».

Поэма «Несчастные» – одно из самых сильных и в то же время загадочных произведений Некрасова. Существует версия, что она задумана как антитеза «Медному всаднику», и ее центральным сюжетом, как и у Пушкина, является противостояние героя и «рокового города», «имперской столицы». Если это так, то некрасовская интерпретация образа Петербурга явно навеяна тогдашним Римом – к тому же сам Некрасов неоднократно писал, что тот ноябрь «был в Риме дурен и холоден», «как подует ветер широкко, так от волнения грудь теснит» и т. д.

…Воображенье

К столице юношу манит,

Там слава, там простор, движенье,

И вот он в ней! Идет, глядит —

Как чудно город изукрашен!

Шпили его церквей и башен

Уходят в небо; пышны в нем

Театры, улицы, жилища

Счастливцев мира – и кругом

Необозримые кладбища…

О город, город роковой!

Между тем в середине декабря до Некрасова доходят из Петербурга тревожные сообщения: его стихи вызвали недовольство в придворных и правительственных кругах. Пошел слух, что власти намерены закрыть редактируемый им журнал «Современник», а самого поэта заключить в Петропавловскую крепость. Эти сообщения так взволновали Некрасова, что он, по его собственным словам, «скомкал поэму» и «не сделал половины того, что думал» (впоследствии, поскольку само название «Несчастные» было запрещено цензурным комитетом, стихотворение было опубликовано в «Современнике» под заглавием «Эпилог ненаписанной поэмы»).

В декабре-январе в Риме наступила хорошая погода: «Здесь воздух чудо – тепло, как летом». В начале января Некрасов, по-видимому, все еще надеясь на приезд Тургенева в Рим, писал ему:

«Благодетельная сила этого неба и воздуха точно не фраза. Я сам черт знает в какой ломке был и теперь еще не совсем угомонился, – и если держусь, то убежден, что держит меня благодать воздуха…»

Не дождавшись Тургенева, Некрасов сам 20 января 1857 г. выехал из Рима и через Чивитта-Веккиа и Ливорно отправился во Францию и 6 февраля приехал в Париж. 22 февраля 1857 г. он столь же неожиданно покидает Париж и 26 февраля возвращается в Рим. В начале марта он пишет Тургеневу в Париж:

«Вчера гулял на лугу, свежо зеленеющем, в вилле Боргезе и собирал первые цветы! На душе хорошо».

Узнав, что его друзья, В. Боткин, Дружинин и Григорович, также собираются ехать в Италию, он предлагает им свой вариант маршрута, рекомендует итальянские вина «Orvietto» и «Aliatica di Firenza» («недороги, легки, и выпить можно ведро – безвредно для здоровья»), а также советует, как следует осматривать итальянские достопримечательности («только подступайтесь исподволь, не обращайте себя в смотрительную машину, а то оскомину набьете»).

15 марта 1857 г. Некрасов уехал из Рима в Неаполь (там он прожил три недели, поднимался на Везувий с Н. Боткиным и другими знакомыми), а 6 апреля 1857 г., к пасхальным праздникам, возвратился в Рим.

«Все эти дни я смотрел разные религиозные дивы, подобных которым нигде нельзя увидать, кроме Рима, – писал он Л. Н. Толстому. – Сейчас воротился с самой эффектной церемонии. Папа с балкона благословлял народ и кидал буллы. Огромная площадь Св. Петра битком была набита народом и экипажами. Зрелище удивительно красивое – в размерах колоссальных. Сегодня вечером Св. Петр будет весь мгновенно освещен – пойду смотреть».

23 апреля 1857 г. Некрасов выехал из Рима во Флоренцию, затем во Францию, а потом в Россию. В стихотворении «Тишина» (1857), которое он начал писать в Риме, есть такие строки:

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль!

Храм воздыханья, храм печали —

Убогий храм земли твоей:

Тяжеле стонов не слыхали

Ни римский Петр, ни Колизей!

Следующий раз Н. А. Некрасов оказался в Риме лишь через десять лет – весной 1867 г. Тогда он путешествовал по Европе вместе с сестрой, А. А. Буткевич, и артисткой французского (Михайловского) Санкт-Петербургского театра Селиной Лефрен-Потчер. В Ницце, где Некрасов собирался поработать, дамы уговорили его ехать в Рим.

Они наняли «веттурино» (возницу) с коляской четверней и в четверг 25 апреля выехали из Ниццы: по береговой полосе несколько суток через Геную до Специи, потом – поездом до Флоренции. Оттуда Некрасов писал Л. А. Еракову:

«Поеду ли в Рим, не знаю, может быть, отправлю одних дам, а сам примусь за работу. Просто хочется работать, и каждый день просыпаюсь с каким-то чувством, похожим на сожаление 50-летней женщины о потере своей невинности. Но напьешься – и как рукой сняло! Это хорошо – не правда ли? А что еще в нас лучше, это то, что, находясь среди превосходной горной природы, мы не забываем отечества. И в сию минуту передо мною икра и селедка, только что купленные, и мы сейчас намерены на деле доказать свой патриотизм».

Путешественники побывали еще в Неаполе, а 24 мая 1867 г. прибыли в Рим. Об этом пребывании Н. А. Некрасова в Риме сведений совсем немного: известно только, что он несколько раз посещал дом живописца В. И. Якоби (автора известной картины «Привал арестантов») и его супруги А. Н. Якоби (детской писательницы и «русской гарибальдийки»), а также общался с некоторыми другими русскими художниками и скульпторами, жившими тогда в Риме, – А. А. Поповым, В. Л. Верещагиным, А. А. Рацциони, П. П. Чистяковым, Н. А. Лаверецким.

Базилика Santa Maria Maggiore (фото конца XIX в.).

Иван Сергеевич Аксаков

Иван Сергеевич Аксаков (26. 09. 1823, с. Надеждино Оренбургской губ. – 27.01.1886, Москва) – публицист, поэт, общественный деятель. Окончил Санкт-Петербургское Училище правоведения. Служил чиновником в Правительствующем сенате и Министерстве внутренних дел; по служебным делам объездил многие города России. В 1855 г. участвовал в ополчении в Крымской войне. Посвятил себя литературно-издательскому труду.

После смерти императора Николая I и воцарения Александра II выезд русских за границу был значительно облегчен. Воспользовался этой возможностью и Аксаков: в 33-летнем возрасте он впервые отправился в большое европейское путешествие, чтобы, наконец, «завершить свое бродяжничество и приняться за серьезное дело». В середине марта 1857 г. выехал из Петербурга в Германию, потом некоторое время жил в Париже, откуда, с соблюдением предосторожностей, ездил в Лондон к лидеру русской эмиграции А. И. Герцену. Затем, через Орлеан, Лион и Марсель отправился в Италию. В те дни он писал родным:

«Я не боюсь зноя, напротив, люблю его; ехать прямо в Италию из России мне просто не хотелось; меня в большей степени, чем Италия, интересовала жизнь и быт действующих народов. А теперь я с большим наслаждением туда отправлюсь».

На пароходе между Генуей и тосканским портом Ливорно Аксаков встретился с художником Н. Н. Ге (многие годы жившем в Италии), которому и рассказал о своем «тайном» визите к Герцену. Ге потом вспоминал:

«По дороге, между Генуей и Ливорно, на пароходе, мы познакомились с Аксаковым, Иваном Сергеевичем… С И. С. мы разговорились. Оказалось, что он ехал из Лондона, что он был у Герцена; он возил свою запрещенную комедию, чтоб напечатать у Герцена… Мы с Аксаковым подружились и поехали вместе до Флоренции; остановились в одном отеле… Мы расстались во Флоренции. Ни разу потом мы не встретились. Но память о нем оставалась во мне неизменною».

Испанская площадь, рядом с которой Иван Аксаков жил в мае-июне 1857 г.

Из Флоренции Аксаков на почтовом дилижансе приехал в середине мая 1857 г. в Рим, где поселился в районе Испанской лестницы в отеле «Allemagne» на Via Condotti,88. Католический, «папский» Рим не произвел на будущего лидера русского славянофильства положительного впечатления – его увлекла римская античность: