Текст книги "Я — не Я"

Автор книги: Алексей Слаповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Лена кое-как привела своего спутника в чувство, он очнулся, но, очнувшись, такое стал говорить, что Лена ахнула. Он сказал, что он – Главный, что произошло какое-то недоразумение, ему срочно надо на правительственную дачу, в двенадцать часов у него государственный телефонный разговор, затем приём министра тяжёлой промышленности, затем обед, затем игра в настольный теннис, затем написание резолюций, затем… А что скажет супруга, которая приедет завтра вечером?

Лена поняла, что в результате необыкновенной встречи её несостоявшийся любовник сошёл с ума. Первой её мыслью было бежать, но она была всё-таки добрая женщина и, рискуя своей репутацией, довела Главного до Пицунды, утешая его и во всём соглашаясь с ним, из автомата вызвала «скорую помощь». Через полчаса приехала «скорая» и увезла Главного. О происшествии обязаны были сообщить в милицию – и сообщили, а милиция и рада – в сумасшедшем был опознан находящийся во всесоюзном розыске Виктор Запальцев, спекулянт, перекупщик краденого, связанный с наркобизнесом и многими другими махинациями. На его след вышли уже давно, и уже саратовская милиция протягивала к нему руки, но он буквально за день до ареста скрылся, сказав жене, честной женщине, что летит в Сочи. Для очистки совести – потому что не может же преступник ехать туда, куда объявил, – попросили сочинскую милицию подключиться, та скоро отыскала его в одной из гостиниц с помощью администратора, указавшего на живущего не по средствам человека, но он опять скрылся, и след его был на некоторое время потерян, – и опять стал сужаться круг, но тут матёрый опытный преступник решил упредить и прибегнуть к методу, далеко не новому в преступном мире, – спрятаться в сумасшедшем доме.

Следователь, пожилой и видавший виды человек, был, однако, удивлён тем, насколько искусно Запальцев вошёл в роль, – не боясь того, между прочим, что, избежав уголовного наказания, может нарваться на серьёзные политические обвинения – ишь ты, кем себя называет, это и настоящему сумасшедшему непозволительно!.. Но вдруг и в самом деле свихнулся? Вызванному психиатру поставили чёткую задачу: уличить симулянта. Психиатр был в смятении; с одной стороны, все реакции пациента были нормальными, а с другой – он не сбился ни в чём, что касалось его мании. Да и в самой повадке, в манерах исследуемого, в проявлениях его державного гнева было столько натурального, что психиатру становилось не по себе. Он сказал следователю:

Кажется, этот Запальцев… если он Запальцев…

?!

Ну пусть без если бы. Кажется, ваш Запальцев в самом деле съехал с катушек. В конце концов, он ведь будет в изоляции – не у вас, так у нас, от нас тоже не убежишь.

Смотри, – сказал следователь. – На твою ответственность.

Я вас когда-нибудь подводил? – риторически спросил психиатр.

Вколов Главному умиротворяющие средства, его, уже осознавшего трагическую необратимость происшедшего, представили больным. Больные приняли его спокойно: Главный так Главный… Только какой-то тощий субъект начал беспокойно кружить вокруг него и наконец приблизился.

Будем знакомы, – сказал он. – Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин! Посмотрите на меня в профиль!

Главный посмотрел.

Похож?

Главный не стал разубеждать.

Под вечер тощий проявил активность: сгруппировал людей и заставил их маршировать мимо Главного, выкрикивать здравицы и приветствия, махать флажками, вздымать транспаранты. Вместо флажков были ложки, вместо транспарантов – развёрнутые книги больничной библиотеки. Потом сочинил Главному приветственную телеграмму и призвал взять повышенные обязательства, кто-то начал отказываться, приструнили энергично и кратко, виновный взял на себя сверхповышенные обязательства, крикнули ура. Потом тощий завопил: «Броневик мне!» Подкатили стоящий в углу чёрный рояль, напевая хором «Вихри враждебные веют над нами» с припевом: «Эх, яблочко, куды котисся, в психдурдом попадёшь – не воротисся!» Тощий вскочил на рояль и объявил: «Товагищи! Геволюция, о необходимости котогой так долго говогили большевики, свегшилась!» А после этого рассвири-пел и закричал, указывая на Главного: «Свергнуть паскуду! Сбросить с корабля современности! Убейте его! Разоблачите его, дерьмо такое, и разобилитируйте!» Все бросились на Главного, тот хотел объяснить товарищам их ошибку, не соответствующую данному моменту истории, но в это время вошёл дюжий санитар.

Опять шум? – зычно спросил он и пошёл на тощего с краткой фразой: – Караул устал!

Тощий соскочил с рояля и закрыл голову руками. Главный вздрогнул: по Гоголю и по Чехову он знал, что сумасшедших бьют. Но не в советской же стране! Санитар, однако, бить тощего не стал. Встав над ним, он траурно произнёс:

Работают все радиостанции Советского Союза! Важное правительственное сообщение. Сегодня в пять ноль-ноль по Гринвичу умер сами понимаете кто!

Тощий задёргался и упал на пол. Застыл. Санитар снял белую шапочку. Больные заплакали. Одни выстроились в почётном карауле, другие подняли тощего, недвижимого, понесли на руках, положили на рояль. Санитар остался доволен. Выходя, он, однако, добавил:

Ввиду запланированного парадокса истории про извести перезахоронение покойника в почётную его кремлёвскую, суку, стену.

Тощий живо вскочил и побежал куда-то; наверное, он знал, что процедура перезахоронения очень неприятна. Понурые больные, лишённые удовольствия, разбрелись по углам.

День и ночь, день и ночь думал Главный о том, что произошло, – и не находил объяснения. Смутно вспоминал он что-то о переселении душ. Что-то индийское, что ли… Но это лее глупости. Это – религия, это не научный взгляд на мир. Нет, лучше не ломать над этим голову, а подумать, как доказать, что он – Главный, Главный! Он каким-то образом вселился в тело случайного человека. Разыщите, разберитесь, примите меры! Но нужно что-то такое, что убедило бы всех. Главный вспомнил детскую книжицу «Принц и нищий». Какой-то американец написал. Его, Главного, детство было трудное, активное, и как-то не довелось ему в своё время читать этой книжки, а собрался однажды подарить внуку (роскошное издание, выполненное в единственном экземпляре)-и зачитался, зачитался и всё никак не мог оторваться. Уже позвонили и сообщили, что машина у подъезда, чтобы ехать на именины к внуку, а он всё читал, уже позвонила из соседней комнаты жена: мы едем или нет? – а он, сказав, что собирается, всё читал. Уже позвонил врач академик Менгит и спросил, как он себя чувствует, – и он ответил, что чувствует себя вот именно неважно, о чём просит известить всех. Никакой помощи не требуется, я просто полежу, всё отлично, но нужно полежать, жене скажите – пусть едет без меня, подарок купит по пути где-нибудь.

Он читал всю ночь, с досадой ощущая сгущавшуюся вокруг своего домашнего кабинета тревогу, слышал далёкую суету. Но ник го не посмел его обеспокоить, только жена звонила через каждый час. Ей он сухо отвечал: работаю. Это было правдоподобно, потому что на завтра назначено важное совещание, и одновременно неправдоподобно, потому что давно он уже не работал по ночам, главная подготовка к мероприятиям заключалась в том, чтобы хорошо и свежо выглядеть. Он читал всю ночь и всё-таки не успел, поскольку читал всегда серьезно, медленно, вдумчиво. Позвонив утром в секретариат, он указал перенести заседание на два часа позже. Случайно об этом узнал министр сельского хозяйства, он заподозрил, что Главным получено какое-то важное внешнеполитическое сообщение и об этом уже наверняка знают все, а вот его, министра сельского хозяйства как всегда, держат в черном теле. Поэтому он поспешил намекнуть министру обороны, что и он, промежду прочим, в курсе некоторых событий. Министр обороны подумал, что недаром у него с вечера немела левая часть головы, почему это вдруг какой-то министришко сельского хозяйствишка знает то, о чём не знает он? – нет ли тут происков министра лёгкого машиностроения? – и не упрекнут ли его, министра обороны, в нерасторопности? Поспешив в свои апартаменты, он тут же отдал приказ о приведении войск в готовность номер один. Во многих частях и подразделениях готовность номер один была понята как полная боевая готовность, потому что все давно запутались, какая готовность номер один, а какая полная боевая, считая, что номер один боевая и есть. Возможно, так оно и было. Открылись шахты, показались головки ракет. Это моментально было зафиксировано спутниками-шпионами, информация поступила в штабы вероятного противника вероятный противник открыл свои шахты и поднял в воздух стратегические бомбардировщики, которые стали хищно кружить возле наших границ, ожидая приказа. В ответ была поднята вся штатная авиация наших войск, подлодки пошли куда было указано, троцкисты объявили о начале мировой революции, отдыхавший в Каннах Российский престолонаследник получил телеграмму с одним только словом: «Скоро!», на международных биржах творилось чёрт-те что, акции компаний, в цикле производства которых была советская нефть, стремительно падали, банки лопались один за другим, кто-то застрелился, военные заводы в Саратове получили предупреждение о возможной эвакуации, абсолютно ничего не зная об этом, саратовские старушки, тем не менее, стали закупать хлеб на сухари, и в очередной раз пропали плавленые сырки, а корреспондент Саратовского телерадии Алексей Слаповский, выслушав сплетни о летящей на Саратов из Флориды атомной бомбе, сел со скукой сочинять очередную передачу по письмам и жалобам трудящихся, в которой нещадно бичевал коммунальных и прочих начальников среднего звена, время от времени выходя в коридор покурить и подумать над замыслом весёлого и грустного романа «Я – не я», но вдруг кто-то позвонил, поболтав с кем-то в зажатую ладонью трубку, он сказал своей начальнице, пряча глаза: «Я срочную жалобу проверить…»– и ушёл.

К назначенному сроку Главный вошёл в зал заседания. Был бледен. Собравшихся прошиб холодный пот.

– Сердце прихватило, – сказал Главный. – Ну что ж, начнём?

…Был объявлен отбой готовности номер один, ракеты спрятались в шахты, самолёты вернулись на аэродромы, военные чины рассматривали седые волосы, прибавившиеся за эти часы, престолонаследник, выехавший уже в Париж, получил телеграмму: «Будем ждать ещё», акции упомянутых компаний опять подскочили, лопнуло вследствие этого ещё несколько банков, кто-то опять застрелился, саратовские бабушки кормили голубей размоченными сухарями, плавленые сырки, правда, так и не появились, а корреспондент Саратовского телерадио Алексей Слаповский независимо от этих событий явился домой пьяный, поздно и, тыча пальцем вверх, мычал, кривя мокрый рот:

Я – не я! – прошу запомнить!

Я всё запомню, – терпеливо отвечала его жена Лена.

* * *

Так вот. Главный, вспомнив книжку «Принц и нищий», вспомнил про то, как принц убедил всех, что он действительно принц, указав, где хранится большая королевская печать, которой он колол орехи (или это нищий колол орехи, надо бы перечитать). То есть и ему, Главному, следует припомнить нечто такое, что знает только он один и что докажет его права. Но у него не было большой королевской печати. У него не было далее какого-нибудь ключа от потайного сейфа, да и самого сейфа не имел, жил открыто, простодушно. Разве что обнаружить своё знание какой-нибудь большой государственной тайны? – но какой?

Были тайны, они поступали на стол Главного в виде чёрных папок с пятью звёздочками на обложке, знак предельной секретности. На титульном листе подпись: «Сведения строжайшего характера, ознакомлены…»– и подписи пяти-шести ответственных лиц, кроме них, никто в мире не знал о содержании документа. Но Главный сейчас признался себе, что ничегошеньки не помнит из этих тайных схем, таблиц и карт. Помнит, что на карте то ли Восточной, то ли Северной Сибири он увидел кружочки, расположенные в виде созвездия Малой Медведицы, и указал на эту дешифрующую оплошность. Его замечание было воспринято оперативно, через полгода сообщили, что объекты передислоцированы с минимальными затратами в пять там или в восемь миллиардов рублей и уже ничего не напоминают своей конфигурацией, специально по звёздному атласу проверяли. А вот что за кружочки, что за объекты – теперь хоть убей…

Главный поинтересовался больничной библиотекой и – вот удача! – нашёл там «Принца и нищего» писателя Марка Твена. Два дня он наслаждался. Потом прочитал «Таинственный остров» Жюля Верна – пять дней удовольствия. Потом «Дети капитана Гранта» того же автора. И на этом хорошие книги в библиотеке, занимавшей половину стеклянного аптечного шкафа, кончились, остались лишь зачитанные, но не представляющие для Главного интереса: два-три зарубежных романа, два-три детектива, четыре экземпляра девятисот шестидесяти семистраничного романа М. Доломахамова «Цветенье гор», три экземпляра «Капитанской дочки» А. Пушкина и восемнадцать разрозненных томов советского писателя Мудаевского, которому Главный, кажется, несколько лет назад вручал Государственную премию. Тома были не тронуты. Главный тихо и скромно, чтобы не раздражать персонал, пожелал попасть на приём к главврачу, его допустили. Главный попросил позвонить по вертушке в Кремлёвскую библиотеку, чтобы в порядке шефской помощи для нужд психически недомогающих выделили книги Жюля Верна, Марка Твена, а также того писателя, который про Незнайку написал. Каково же было удивление Главного, что в клинике нет вертушки! – и главврач помочь никак не может. Да, он согласен, библиотека скудна, он просил, он обращался, но единственное, чего добился: психбольнице пообещали прислать полное собрание сочинений Ленина.

Главный искренне огорчился, и психиатр, пожалев его, принёс ему книгу своего сына: «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Главный принял её обеими руками и чуть не с поклоном, тут же сделал обложку для книги и вскоре за свою аккуратность стал получать от главврача регулярно книги из его домашней библиотеки: и Жюля Верна, и Герберта Уэлса, и про Незнайку.

Главный стал самым тихим обитателем клиники, о мании своей не вспоминал, просыпался рано утром с ясной улыбкой под пение птиц, бодро умывался, завтракал и жадно приступал к очередной книге чудес и приключений.

Однажды в телевизоре он вдруг увидел себя, то есть того, кем он был раньше. Он забеспокоился, начал озираться, санитар подошёл ближе. Главный закрыл глаза ладонями, что-то закричал и убежал от телевизора.

Другой раз, обёртывая книгу газетой, он опять увидел своё лицо, на первой странице, а под этим лицом – текст важного государственного выступления. Он прочёл несколько строк, и с ним вдруг сделались судороги.

С этого времени он не подходил к телевизору, не брал в руки газет, отыскал где-то специальную книжную дерматиновую обложку и берёг её как зеницу ока; когда больной по кличке Пожарник начинал бегать по коридору и кричать: «Пожар! Пожар!»-он не спешил, как другие, выносить из палаты скудное своё больничное барахлишко, брал только книгу с обложкой и спокойно пережидал – или окончания пожара, если он действительно начнётся, или когда тревогу объявят ложной.

Он был счастлив.

Глава 22

Неделину же вживание в роль Главного далось без особого труда: бытие Главного определялось не сознанием, а распорядком, который обеспечивало множество людей. Надо было только наблюдать и подстраиваться.

Если люди охраны появлялись с ластами и масками в руках, значит, время идти к морю купаться в мелком огороженном месте или кататься на небольшом военном катере, удить рыбу; она ловилась на удивление споро, Неделин подозревал, что аквалангисты в глубине нанизывают на крючки заранее пойманных рыбин, но, впрочем, радость ловли от этого не уменьшалась – аквалангисты были не дураки, выжидали некоторое время, давали возможность поволноваться – с приятностью, – а потом уже насаживали рыбу и – дёрг, дёрг!

Если охрана и другие служебные лица появлялись все сплошь в официальных костюмах, значит – приём или ещё какое мероприятие.

Регулярно Неделину приносили папки с документами, которые ему следовало рассмотреть, то есть поставить свою подпись или не поставить. Большей частью это были наградные листы, и подписи он ставил охотно, натренировавшись перед этим расписываться так, как расписывался Главный.

Но хотелось больших дел, хотелось скорее в Москву.

И вот отпуск закончился. Неделина привезли в Москву.

И ему тут же представилась возможность показать себя: на другой день следовало состояться важному совещанию с делегатами со всей страны, он должен выступить с речью.

День настал.

Было жарко, Неделину хотелось снять к чёртовой матери пиджак и галстук. И он подумал: а почему бы и нет«" Он представил: двенадцать первых людей государства выходят в белых рубашках со свободно расстёгнутыми воротниками. Уже одно это побудит людей подумать: не новые ли времена на носу? Вселит оптимизм.

– Жарко, – сказав Неделин.

С ним согласились.

Неделин снял пиджак, галстук – и расстегнул верхнюю пуговицу.

Подхватливый министр сельского хозяйства сообразил первым – и живенько сделал то же самое. Смущаясь и отворачиваясь, будто не пиджаки снимали, а раздевались прилюдно догола, остальные последовали его примеру. Замешкался министр обороны, так как был в парадном мундире, не допускающем снятие кителя. Но он что-то шепнул ординарцу-генералу, тот исчез и тут же принёс летний полупарадный костюм с батистовой рубашкой нежно-зеленого цвета и погонами. Дольше всех держался идеолог, то расстёгивал, то застёгивал пуговицы, теребил лацканы, глядел на Неделина умоляюще. Но Неделин лишь неодобрительно покривился. И идеолог снял пиджак – и вот тут он впервые в жизни покраснел.

Вид у всех стал гражданский и необыкновенно свойский. Прозвучал звонок к началу. Все сгрудились у двери, оставив проход для Неделина. Предстояло подождать ещё несколько минут, чтобы атмосфера ожидания накалилась и позывала к овации при появлении членов президиума.

И, слушая этот тихий прибой за дверью, Неделин занервничал, забоялся чего-то. Ему стало неловко. Пальцы сами застегнули верхнюю пуговицу рубашки, руки шарили по груди… – кто-то тут же подал галстук, он надел галстук, повёл плечами. . —подали пиджак, он надел пиджак.

Взмокшие от пережитого потрясения первые люди страны наперегонки бросились одеваться.

Неделин, рассердившись на себя за эту неожиданную слабость, решил отыграться. Сейчас он открыто всему народу скажет: абзац, братцы! Приехали! Угробили страну!

Он вышел на трибуну.

Аплодисменты всё не стихали.

Переросли в овацию.

Зал встал.

Начал скандировать здравицы всякие.

Как было бы приятно, подумал Неделин, если бы всё это было заслуженно. Если бы он заработал такое уважение. Как было бы приятно любить эту любовь к себе. Наш народ добросердечен, он умеет быть благодарным. Он, собственно, аплодирует не ему, а величию государства. Разве оно не велико? Разве этот зал – Неделин окинул взором державный объём зала – не символ величия? Поднял руку, усмиряя овацию, сделал паузу и сказал:

Товарищи! В этот знаменательный день…– без бумажки сказал, от сердца. И горло сжало спазмом волнения. Далее пошёл по тексту – чтобы успокоиться.

Нет, думал он после этого, просматривая видеозапись своего выступления, если у людей такое единодушие – не всё ещё потеряно. Нужно это единодушие направить в рациональное русло. Много и даже очень многое плохо, но… Но необходимо ещё прислушиваться к мнению простых людей. А как прислушаешься, если всегда окружён официальными людьми, если всегда – в официальной обстановке?

И ему захотелось прибегнуть к старинному способу всех правителей, желающих узнать мнение о себе и посоветоваться с простыми людьми о государственном благоустройстве – пойти в народ тайно.

Он вызвал начальника охраны и приказал принести густой седой парик, накладные усы и бороду, тёмные очки. Начальник охраны исполнил приказание.

Хочу по улицам пройтись, – объяснил Неделин.

Без сопровождения, извините, нельзя!

Ладно, только под ногами явно не путайтесь.

Есть!

Начальник охраны побежал за Неделиным, обежал его аккуратно, чтобы не задеть, и загородил собой выход из правительственного здания.

Извините! Человека без документов и с незнакомой внешностью ни впустить, ни выпустить не можем!

Ты что? – удивился Неделин. – Это же я!

Так точно. Но инструкцию нарушить не могу.

На, смотри документ, на! – Неделин сунул ему партбилет.

Извините! Тут другая внешность.

Я же в парике, чудило! Я же при тебе, так сказать, маскировался!

Возможно. Но ввиду несоответствия внешности и документа…

На! На! – Неделин сорвал парик, усы, бороду, снял очки.

Проходите! —козырнул начальник охраны. Неделин опять напялил парик, усы, бороду.

Извините – нельзя! – тут же заступил ему путь начальник охраны. – Ввиду незнакомой внешности… Инструкция…

Идиот!

Неделин сорвал маскировку и вышел беспрепятственно из здания. Подъехала машина, начальник охраны открыл дверцу.

Я пешком хочу, – сказал Неделин.

Извините, невозможно. Люди обступят, признательность будут выражать. А в толпе мало ли что.

Что? Кто в моей стране на меня покуситься может, дубина? Любят меня или нет?

Конечно. Но по улицам иногда алкоголики изредка ходят, маньяки всякие. Иностранные агенты. И момента ждут.

А парик-то на что? Борода-то на что? – и Неделин уже в который раз замаскировался.

Извините, вынужден вас задержать за нахождение возле правительственного здания в незнакомом виде.

Козёл ты несуразный! —закричал Неделин. – Это же я!

Понимаю…

Всё. Иду гулять!

Нельзя! – отчаянно воскликнул начальник охраны.

Как же нельзя, если уже иду?

Неделин успел сделать три шага, начальник охраны скомандовал, подбежали два молодца, одинаковых с лица, схватили Неделина, заломили ему руки, повели. Они завели его в какую-то комнатушку без окон, где не слишком больно (уважая его старость), но чувствительно намяли ему бока. Неделин невнятно восклицал и срывал с себя бороду, парик, усы. Молодцы, узнав его, отпустили, встали навытяжку, но без боязни, потому что какая может быть боязнь у человека, честно выполнявшего приказ начальника?

Охая, держась за поясницу и страшно ругаясь, Неделин пошёл к правительственному подъезду, собираясь тут же уволить к чёртовой матери начальника охраны, сослать его в исправительно-трудовые лагеря сроком на пятьдесят лет! Тот ждал его – бледный, но бравый. Взял под козырёк:

– Разрешите проинформировать! У подъезда задержан человек неизвестной внешности с неизвестными намерениями. Приняты меры, опасность ликвидирована!

– Чтоб ноги твоей.. Чтоб духу твоего… Чтоб ты…– Неделин схватился за сердце. Подбежали люди, подхватили его, осторожно подняли и понесли.

Надо сказать, что Неделин с каждым днём чувствовал себя хуже. В здоровом теле здоровый дух, утверждает пословица, следовательно, здоровье духа обеспечивает и здоровье тела, поэтому Неделин, переселившись в Главного, поначалу будто и не заметил, что физически как-то очедужил. Конечно, приходилось привыкать к чужому телу, старому, обрюзгшему, но особой немощности не ощущалось, все окружающие находили, что после отпуска Главный посвежел, помолодел и на удивление полон энергии, сволочь. Но после утомительного и ответственного выступления он как-то сразу услышал в себе печень, почки, сердце, суставы…

Едва отойдя от сердечного приступа, Неделин потребовал информации о текущих правительственных делах. Не то чтобы ему и впрямь сильно хотелось заняться делом, но он уже чувствовал себя обязанным, он должен был и болея держать в руках нити и приводные ремни мирового процесса, он не имеет права на расслабление. Из событий особой важности одно было важнейшим и горьким: взрыв на крупном предприятии, нанесён большой ущерб, погибли люди. Неделин вызвал министра соответствующей промышленности и. держась за сердце, сказал ему:

Ну?

Несвоевременные профилактические… Стечение объективных…– забормотал министр.

Ты! – бешено завопил Неделин, и глаза его округлились, как у заглавного героя из фильма «Пётр Первый». – Вор! Вор! – Скрежетнув зубами, он рванул ворот пижамы, трясущейся рукой схватил чашку, бросил в министра. – Людей угробил! Пёс! Собственное стерво жрать будешь, тать!

Все, кто узнал об этой беседе, а узнали каким-то образом многие из первых лиц, и из вторых, и даже из третьих лиц государства, сказали себе: ого! – видно, опять пришли крутые времена, и исполать, и давно пора! – и сочли необходимым назвать своих подчинённых псами, ворами, татями и кинуть в них при этом чем-нибудь. Это пошло и пошло – до самых низовых звеньев, где было кому на кого орать, и долго ещё по всей стране слышались заполошиые крики, летали разные предметы в повинные и неповинные головы, а дети, зачатые в эту пору, родились с совершенно круглыми глазами, широко раскрытыми то ли от гнева, то ли от изумления.

А сердце болело всё сильнее, и он вдруг понял, что игра зашла слишком далеко, что он ведь на полном серьёзе может умереть. Вся мощь болезни навалилась на его сознание, будто Конь Бледный каким-то чудом неслышно прошёл по анфиладам и вот открыл неожиданно дверь, ударив чугунным копытом, и заржал, обнажив большие красные зубы. Страшно, Господи, страшно!

Он позвонил. Послышались торопливые шаги.

Умираю…– шепнул Неделин. И умер.