Текст книги "Я — не Я"

Автор книги: Алексей Слаповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 33

Неделин просыпался – не желая просыпаться. Мысли неотвратимо яснели, но он этого не хотел. Он лежал лицом к стене, открыв глаза, рассматривая пятно на обоях, очертаниями похожее на Антарктиду, и думал о том, как холодно на Антарктиде, вспоминал, как покоряли этот материк, как Скотт лежал в своей палатке умирающий и писал: «Бороться и искать, найти и не сдаваться! ». Он позавидовал Скотту. Закрыв глаза, думал о том, что на Антарктиде бушует вьюга, а здесь тепло – и уже одно это счастье. Ни о чём не помнить, только об этом счастье – и задремать, опять уснуть. Но мутная дремота не переходила в сон. Неделин пошевелил языком, обнаружил в чужом рту всего несколько целых зубов, остальные – обломки. Медленно, как перебитую, он подтянул руку к лицу, стал рассматривать чужую кисть. Грязь въелась в морщины. До чего довёл себя человек. Но кому это важно, кроме него самого? Вот мысль! КОМУ ЭТО ВАЖНО, КРОМЕ НЕГО САМОГО? И ещё одна мысль: если он этого ужаса не чувствовал, значит, ужаса и не было. Рядом зашевелилось. Он вспомнил – жена алкоголика. Или так, подруга. Наверное, тоже приходит в себя и тоже хочет опять заснуть, а заснуть невозможно, надо вставать, надо что-то делать.

– Денег мало, – сказала она, зная, что Неделин не спит, хотя он был к ней спиной. – Сходи к московскому поезду. Пять чемоданов отнести – пять рублей, поправиться хватит. Через час московский будет, нечего лежать. А?

Неделину вдруг захотелось что-нибудь узнать об этой женщине. Кто были родители? Где работает – если работает? Почему стала пить? Бедные, бедные люди… Неожиданно для себя он нашарил руку женщины и сказал:

Ничего… Всё будет хорошо… Бросим пить, и всё будет как у людей.

Отшвырнув его руку, женщина закричала:

На жалость берёшь, курва? Пить бросим! Лежать собираешься, чтобы я тебе нашла да принесла? Шиш вот тебе! Вставай, гад!

Она сбросила с Неделина одеяло и вскочила с постели, опасаясь, вероятно, ответных действий с его стороны.

Неделину очень хотелось опохмелиться. Он понял, что Фуфачёв промышляет на вокзале носильщиком, женщина посылает его на этот промысел, но как подняться? – руки и ноги словно без костей, голову не оторвать от подушки. Может, перетерпеть, не пить? Его здоровое сознание поможет больному телу, и когда придёт пора размениваться с алкоголиком, он оставит ему освободившийся от болезни организм. Но это не сейчас, не сразу, не сегодня. Сегодня всё-таки – опохмелиться.

Дай воды, – сказал он женщине.

Женщина принесла – без попрёков, считая, что он готовиться встать.

Неделин жадно выпил большую кружку, проливая воду на шею и подбородок, на грудь – это освежало.

Помоги встать. Женщина помогла.

На дрожащих ногах, поддерживаемый ею, он дошёл до туалета. Потом умылся.

Хватит гигиену разводить, – торопила женщина. – Скоро московский придёт.

Неделин надел штаны, рубашку и сел на постель, обессиленный.

Может, проводишь? – сказал он женщине. – Сам не дойду. Подохну.

Иди, иди! Не пойдёшь – тем больше подохнешь! Неделин приблизительно помнил, каким путём вёл его вчера ночью милиционер от вокзала. Он шёл, едва переставляя ноги, обливаясь потом. У вокзала его приветствовали двое мужиков в серых халатах.

Помираешь, Фуфачёв? Может, дать тебе граммульку?

Дайте, – сказал Неделин. – Не могу…

Дай, дай! А ты полай! Денег-то нету? Ну и полай.

Не шути.

Кто шутит? Полай – дам поправиться. Неделин хотел отойти от них, но понял, что не сможет. Сказал:

Ну, гав. Дайте, что ли.

Плохо гавкнул.

Гав! Гав! Гав! – залаял Неделин, глядя, как рука зетейника лезет в большой отвислый карман и вынимает бутылку с остатками вина. Неделин вырвал бутылку и одним глотком вобрал в себя жидкость. Тут же стало лучше, хотелось шутить с мужиками, человеколюбиво благодарить их.

Но они прислушались – и быстро пошли на перрон.

Московский пришёл! – сказал кто-то. Неделин направился к поезду.

– Вещи поднести… Вещи поднести… – обращался он то к одному, то к другому, но от него отмахивались. В провинциальных городах вообще такой роскоши, как пользоваться услугами носильщиков, не признают. И вдруг он увидел себя – то есть алкоголика Фуфачёва в своём обличье. Фуфачёв бодрый, хотя и помятый, со следами неблагоустроенного ночлега на лице и на одежде, подскакивал к пассажирам, спешащим на поезд.

Бабуся, надорвёсся! – и выхватил сумку у старухи. – Куда нести? – и бежал, старуха спешила за ним. Вскоре он вернулся и напал на новую жертву: – Мужик, ты чё? Два чемодана на горбу, ты чё? Придатки опустятся, у меня брат от этого помер, дай помогу! – и отнимал чемодан у плечистого мужчины, тот смеялся, едва поспевая за шустрым Фуфачёвым.

Какого чёрта? – подумал Неделин. У него же в сумке и деньги, и вещи всякие. И коньяк, кстати! Коньяк! А где же сумка?

Он встал на пути Фуфачёва, но тот обежал его, устремляясь к кому-то с испуганным криком:

Ты чё? Ты чё? Женщина! С яблоками! Ты чё?

Женщина с двумя корзинами яблок остановилась, обернулась недоумевая.

Ты чё? – подскочил Фуфачёв. – Родишь раньше время! Дай помогу!

Выхватил корзины и поволок, не слыша протестов женщины, а протестовала она потому, что уже была у своего вагона. Пробежавшись, Фуфачёв, наконец, сообразил, вернулся, поставил корзины у входа в вагон, вытер пот со лба и весело потребовал:

Рубль за услуги, мадам!

Нахал!

Я нахал? Я вымогатель? Я хулиган? Меня судить надо за мою же работу вам помогать? В милицию меня сдать за это? Позвать милицию, тётя? Милиция?! Где ты?

Дурак! – сказала тётя и сунула ему рублёвку.

И вот перрон опустел, поезд тронулся, Фуфачёв хлопотливо пересчитывал деньги и озирался. Неделин подошёл к нему.

Тебе чего? – спросил Фуфачёв.

Не узнаёшь?

Фуфачёв рассеянно глянул и отвернулся.

Неужели не узнаёшь? – встал Неделин перед ним.

Отвали, мужик, в долг не даю, – сказал Фуфачёв. И в это время Неделин увидел свою сумку, она так и осталась на скамье – и никто не взял! Аи да город Полынск, слава твоим жителям! А в сумке – коньяк. Желание опохмелиться вспыхнуло с новой силой.

Хочешь выпить? – предложил он Фуфачёву.

Почём?

Нипочём. Я угощаю.

Иди ты!

Я серьёзно.

Неделин взял сумку, пригласительно кивнул Фуфачёву, направился в глубь палисадника, в укромное местечко среди кустов. Фуфачёв недоверчиво пошёл за ним.

Неделин достал коньяк, пачку печенья, стакан, взятый им в дорогу для чая, торопливо откупорил бутылку, налил и хотел поднести Фуфачёву, но рука сама поднялась и выплеснула коньяк в рот. Зажевал печеньем, налил теперь уж точно Фуфачёву.

После вчерашнего? – спросил Фуфачёв.

Угу.

Я тоже. Нарезался так, что… По пьяне одёжкой с кем-то махнулся.

А не со мной?

Гля, точно! Значит, мы с тобой пили? Ничего не помню! – радовался Фуфачёв.

А больше ничем не менялись? Посмотри внимательно.

Чёрт его… Вроде нет…

Ну, тогда пей.

Фуфачёв поднял стакан, прищурился на него.

Хренота какая-то. Чё-то со мной… Заболел, что ли…

А что?

Вроде пил, так? Много, так? А голова – не болит. И даже вроде выпить не хочу. То есть хочу, но могу не пить.

Тогда не пей.

Это как же? – не мог представить Фуфачёв. – Нолито же!

Выпил, крякнул – и озаботился.

Сколько я тебе должен? Он ведь дорогой, падла.

– Нисколько, – сказал Неделин, чувствуя радугу в захмелевшей душе.

Ладно, сочтёмся. Скоро откроют, возьмём чё – нить.

Обязательно, – как тебя?

Константин.

Обязательно, Костя!

Глава 34

И вот уже восемь дней (или девять? или десять?) пьёт Неделин с Фуфачёвым и Любой. Они взяли тогда сразу ящик водки и сумку портвейна на деньги Неделина. Женщина обрадовались, когда они пришли с водкой и вином, и ничуть не удивилась, что незнакомый человек запросто назвал её Любкой, хлопнул по плечу, потом по заднице и сказал: «Хозяйка ты моя! Мечи, что есть в печи!». Радушно поставила на стол буханку хлеба и миску жёлтых огурцов. Не удивилась она и тому, что гость, напившись, полез с нею и с Неделиным в постель, они уснули все в обнимку, а утром торопливо глотали вино, не давая ни минуты пострадать себе после вчерашнего угара, от вина уже переходили к серьёзной водке. Несколько раз Неделин пытался объяснить Фуфачёву, что произошло, но Фуфачёв не мог его понять. Неделин на четвёртый день добился только того, что Фуфачёв с криком: «Да на, жлоб!» – снял с себя неделинскую одежду и взамен напялил свою собственную. Неделин на неопределённое время смирился – да и какая разница, из глубины чьей плоти любоваться окружающим, радоваться приятной беседе с милыми людьми, которые оказались небуянливы, петь с ними хорошие песни, говорить о дружбе, о философии жизни, о политике и о спорте. Люба то целовала Неделина – считая его Фуфачёвым, и настоящий Фуфачёв не был в претензии, то громким шёпотом признавалась настоящему Фуфачёву, которого она принимала за гостя, что полюбила его горячо и внезапно и давай уедем. Фуфачёв хохотал, Неделин радовался чувству женщины.

А вечерами, несколько раз в день напившись, поспав и опять напившись, они слушали радио. Загорался зелёный огонёк, кто-нибудь крутил ручку, и Неделин, закрыв глаза, лёжа на кровати или на старом пальто в углу, начинал плавание по волнам эфира, смутно различая смысл издаваемых приёмником звуков, зато…

* * *

….х-х-х-х-х-х-х-х – ноги полощутся в синей прозрачной воде, в зелёной воде, в облаке, откуда настоящие, как стрижи, сыплются ангелы с серебряными крыльями и золотыми луками и стрелами, кружат вокруг мачты, вокруг паруса, а на ладонях мозоли от вёсел, розовые ладони негра, бело-жёлтые волдыри мозолей, в трюме душно и темно, пот разъедает кожу спины, сгибается и разгибается спина, вот я огрею её плёткой и выйду на палубу, где жду я тебя на ложе на персидском ковре, пью вино, но я заточена в башне и вокруг частокол мечетей, на шпилях изогнуты лунные серпы, я собираю зерно, режу колосья серпами, пою и напеваю, голос мой журчит, как прохладный ручей в сумрачном лесу, где давно уже поджидает меня избушка на курьих ножках, меня убьют, но ничего страшного не случится, вон уже едет на помощь витязь на могучем коне с льняными волосами и голубыми глазами викинга, ударяются мечи о мечи, конунг указывает, где напасть и разбить, трубы трубят, олени бегут в чащу, сердце колотится бешено, я едва поспеваю за ногами матери, но вот тишина, я тычусь в сосцы и сосу молоко с мёдом и большим куском хлеба, потом бегу на реку, ныряю, плыву в воде с открытыми глазами, мимо рыба-ёрш, хватаю нахального ерша, иглами укалываю ему руку, юркаю под корягу, выжидаю, плыву, кругом опасность, но опасность есть только тогда, когда она видна, а когда её не видно, то и нет опасности, и нет её гораздо чаще, чем она есть, значит, жизнь больше счастье, чем несчастье – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х, – бегу по зеленому полю с мячом, обвожу, ударяю, но больно бьют по ногам, больно, «скорая помощь», больница, операционный стол, беру в руки большое дрожащее сердце, удаляю негодный клапан, вшиваю новый, человек будет жить, я бог, каркас прочен, каркас самолётного крыла, планера, обтянутый яркой материей, взлетаю – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – ритм, ритм, только ритм, ритм, ритм, мы вдвоём, мы вдвоём, ритм, ритм, ритм, уже любовь близка, близка, ритм, ритм, ритм, твоя рука, твоя рука, ритм, ритм, ритм, только глаза и близкие губы, только урна мусорная у ресторана бросить окурок – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – затаённое ожидание в глубокой шахте, металлическое, мёртвое, темнота, резкий звук, с лязгом открываются створки, резкий свет, содрогается, взлетает, летит, не чувствуя скорости, неподвижное в полёте, война сладострастна, пули, снаряды и ракеты похожи на фаллос, большой город с нагромождением небоскрёбов, красиво, взрыв, красиво, ослепительный свет, грохот такой, что его не слышно, и вот бреду, маленький, в чёрной пустыне, из-под обломков: «Стой! Руки вверх!». Смеюсь: «Идиот! Я руками кишки придерживаю!»-«Тогда проходи». Иду, придерживая руками кишки, страшно их видеть, и не больно, только пульсирует последняя мысль: «Непоправимо! Непоправимо! Непоправимо!». Пепел иод ногами хрустит, как снег, открывается дверь лесной сторожки, выходит бородатый старик с ружьём, идёт ко мне, скрип, очищаю собой подошвы его ног, я снег, я белка, падающая от его выстрела, я охотник, я подбираю белку, усмехаюсь в бороду – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – с борта каравеллы ногой в бот-Форте ступаю, нажимаю на акселератор, машина мчится среди берегов Ганга под странное пение австралийских страусов, чувствую себя Землёй, знающей и помнящей каждую свою клетку, каждую свою пылинку; мышь, упавшую в лохань ванной, помнится, – не у Сил, не утопил, набросил полотенце, поймал, вынес на улицу и отпустил, потому что глаза этой мыши были мои предсмертные глаза, но если она заразна и разнесёт заразу благодаря моей доброте, что тогда, Господи? Как же тогда – не убий? Каждый мой плевок падает мне на голову. Никакой идиот, занося топор над курицей, не почувствует себя курицей. А вдруг? Каково будет? Устрой, Господи, нам это наказание, заставь каждого чувствовать за каждого и всех – за всё. Нет, не надо, не под силу, не под силу – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х

ВЫ КЛЮЧИТЕ РАДИО, СВОЛОЧИ!

Глава 35

Утром одиннадцатого или двенадцатого дня Неделин проснулся, как обычно, разбитый, еле шевелящийся, с головной болью, но с утешительной мыслью, что сейчас выпьет и всё придёт в норму. Люба ещё спала. Что-то звенело. Неделин открыл глаза. Фуфачёв передвигался по комнате на четвереньках и обследовал бутылки.

Кончилось! – простонал он.

Не может быть!

Может! Всё кончается. Мрак.

Ничего, деньги есть.

Пока достанешь – сдохнешь!

Фуфачёв поднялся, держась за стену. Побрёл в туалет. Вышел оттуда, бледный, со спущенными штанами, капая. Показал Неделину:

Смотри!.. Это что же? Это когда же? А? Это кто же? А?

Неделин думал, как объяснить Фуфачёву. И разменяться с ним наконец. Но Фуфачёв вдруг взвыл и побежал к выходу.

Куда? – крикнул Неделин.

А-а-а-а!.. Дверь хлопнула.

Неделин упал на постель. Надо бы ещё подремать, набраться сил.

И кое-как задремал, забылся.

Кто-то стал толкать. Сквозь сон подумал: это Любка проснулась и сейчас потребует, чтобы он сходил, достал вина. Пусть сама идёт. Деньги в сумке, в кармашке с «молнией».

Деньги в сумке, отстань…

Какие деньги? – спросил мужской голос. Неделин открыл глаза: перед ним стоял, улыбаясь,

приятный мужчина лет сорока, румяный.

Привет, Фуфачёв!

Выпить есть? – спросил Неделин, надеясь, что это один из друзей-собутыльников Фуфачёва.

Нету, – засмеялся румяный. – И тебе нельзя, – добавил многозначительно.

Почему?

Да, такое дело… Прислали меня за тобой, значит… Ты крепись… Мать у тебя это самое… Померла.

Ты кто?

Чудак, проснись! Маракурин Эльдар Гаврилович, сосед твой! Ну? Але, не спи! Белая горячка у тебя, что ли? Людей не узнает, это надо! Мать у тебя померла. За тобой, это самое, послали.

Соболезную, – сказал Неделин, – но Фуфачёва нет.

Румяный засмеялся:

Весёлый ты, Фуфачёв! Это правильно, весёлые живут дольше. Но мать похоронить надо. Всё готово уже. Нинка говорит: ничего от него не надо, то есть от тебя, пусть только придёт трезвый и мать проводит.

Нинка?

Ну. Сестра.

Чья? – Твоя.

А-а-а…

Бэ-э-э… Я тебе так советую. Ты до поминок держись, не пей. А потом уже хоть из горлышка, я помогу. Все довольны будут.

Умерла, значит?..

Фуфачёва нет и делать нечего, надо идти. Мать хоронить. Как свою хоронил когда-то, впрочем, не так уж давно. Неделин заплакал.

Правильно! – одобрил Маракурин. – Но раньше времени не это самое. Не трать силы. Пошли, что ли?

Иди, я сейчас.

На свежем воздухе подожду, – согласился Маракурин.

Неделин, постанывая, оделся, кое-как почистил рубашку и брюки (отряхнул ладонями), стал шарить по комнате, ни на что, однако, не надеясь. Бутылки по углам, под кроватью – пусты. На кухне – тоже ничего. Посмотрел на мирно и тяжело спящую Любу. И чутьё, наитие какое-то подсказало: сунул руку под подушку, на которой лежала голова Любы. Есть! Есть Ты, Господи! Полбутылки вина. Отпил, отпил ещё – и ещё хотел, но сумел остановиться, закупорил бутылку пластмассовой пробкой, сунул на место.

Через полчаса они с Маракуриным были на окраине Полынска, на улице, ничем не отличающейся от деревенской: деревянные дома, сады, глубокие колеи посреди улицы с зелёной застоявшейся водой.

Люди у ворот посмотрели с любопытством, Неделин общо поздоровался.

Вошёл во двор. Рыжая собачонка с визгом бросилась к Неделину, скуля и ластясь. Он потрепал её за ушами, не решаясь войти в дом. У крыльца стояла смуглая женщина в чёрном платке (или бледная от горя), под ногами у неё карапуз возил игрушечный грузовик, бибикал и кричал: «Застяя, дуя!». (Застряла, дура, догадался Неделин.) Другой мальчик, повзрослее, ковырял щепкой меж досок крыльца. Мать ударила его по руке, запрещая, он вздохнул, поднял выпавшую из руки щепку, отошёл и стал ковырять в стене дома.

Собака всё скулила. Неделин всё трепал её за ушами.

Может, и к детям подойдёшь? – спросила женщина. – Алкоголик ты несчастный.

Сказала это со злобой, но тихо, прилично, не желая позорить прощального часа.

На крыльцо вышла ещё женщина – полная, с горестным круглым лицом.

Бра-а-тик! Ко-с-стенька! Да что ж это тако-о-е! – пропела она причитая, сошла с крыльца, обняла Неделина.

Обжимайся с ним, с братиком своим, с алкоголи ком своим, – сказала смуглая женщина. – Счастье какое, явился мать похоронить! На своих ногах пришёл, удивительно!

Не надо, Лена, – попросила полная женщина (сестра Нина?). – Ругаться потом будем. Он больной человек, об этом и по телевизору говорили, это болезнь социальная и организма. Он, видишь, трезвый пришёл, ты не ругайся.

Смуглая женщина по имени Лена отвернулась. Бывшая жена Фуфачёва?

Когда? – спросил Неделин.

Померла-то? Позавчера, – сказала Нина. – Мы всё быстро сделали, а то у них в морге и льду нет, а жара-то! А льду нет, не безобразие? Лежит вот, и припахивать уже начала, припахивает уже наша мама. Она, бедная, припахивает, что ж…

Неделин вошёл в дом вслед за Ниной.

В горнице на стульях стоял гроб. Неделин подошёл, низко наклонился, не глядя в лицо покойницы, но поцеловать не смог.

Вот и хорошо, – не заметила этого Нина. – Вот и попрощались. Вот и… Леонид, зови мужиков. Нести пора.

Леонид, сутулый большой мужик, сунув Неделину сочувственную ладонь, широкую и жёсткую, вышел, сильно нагнув голову.

Я тоже понесу, – сказал Неделин.

А сможешь?

Смогу.

Вот и спасибо, хорошо. Понесём нашу маму. Прощай, прощай. Ты нас любила, мы тебя любили. Вот и хорошо. Горе, горе. Вот и понесём. И хорошо. Проходите, проходите, – приглашала она входящих мужчин. – Понесём нашу маму. Проходите. – И вдруг зарыдала во весь голос, но тут же зажала себе рот и бросилась подавать платки и полотенца.

Взяли, – сказал Леонид.

* * *

Музыки не было.

Гроб вынесли из ворот, какая-то старуха истошно закричала, чтобы тут же закрывали, закрывали ворота.

Катафалк не подъехал к дому, стоял в конце улицы – чтобы всё-таки понести гроб на плечах, как положено, а не сразу пихать в машину.

Несли молча.

На небе была большая тёмная туча, не закрывающая ещё солнца, но наползавшая на него, двигающаяся в сторону процессии.

– Как бы дождь не это самое, – заботливо сказал Маракурин.

И в самом деле: крапнуло, крапнуло – и хлестануло.

Несущие гроб пошли скорей, чуть не побежали, но опомнились, остановились – «Табуретки, табуретки давайте!» Поставили гроб на табуретки, сильные струи дождя обливали покойницу, омывали её маленькое сморщенное лицо с выступающим подбородком – и все, как зачарованные, смотрели на это.

«Да что ж вы!,.» – Нина накрыла лицо белым кружевным полотном.

Подъехал задом катафалк, гроб поместили в нём – а тут и дождь кончился. Всё вокруг засверкало, как новое.

Хоть опять вынимай и неси, – сказал Маракурин. – По такой-то погоде – милое дело!

Но родственники и близкие уже рассаживались в катафалке, в автобусе, многим же соседским старухам не досталось места, и они, обиженные, побрели по домам, чтобы опять собраться на поминках. Им очень хотелось посмотреть, как всё будет на кладбище, поэтому они и обиделись.

У меня-то больше людей наберётся, и автобусов Васька с атыпы (АТП, автотранспортное предприятие) хоть десять пригонит. У меня такого не будет! – говорила одна старуха.

Разь можно! – соглашалась другая. – Это Коська-алкагольник не постарался. Пропащий.

Похоронить путём не умеют, – поддакивала третья старуха, тоскуя о том, что сын её тоже пьяница и ей самой, возможно, через год-два не миновать такого позора…

На кладбище быстро, почти без слов попрощались, закрыли гроб крышкой, заколотили, опустили в могилу, штатные могильщики бросили по несколько лопат, оправдывая свою должность, а потом предложили мужикам размяться, мужики согласились охотно, работали и поглядывали на водку и стаканы, которые Нина доставала из большой сумки.

Лёгкая земля, – сказал стоящий рядом с Неделиным Маракурин. – Сыпучая, сухой пескозём. А тёщу я, помнишь, в том угле хоронил? Там земля тяжелая, глина. А это лёгкая земля, тут одно удовольствие хоронить.

Закончили, стали в круг, чтобы выпить над могилой. Дали стакан и Неделину.

Вот он для чего тут, – сказал. Лена. – Не водка, он и не явился бы к родной матери.

Выпить кто не любит! – пошутил Маракурин.

Лена, потом, потом, – сказала Нина.

Да мне что. Пусть хоть зальётся.

На похоронах грех не выпить, – защищая Неделина, по-мужски сказал Леонид.

Но Неделин отдал свой стакан кому-то.

Как же, Костя? За маму? – сказала Нина.

После.

Ну и это правильно. Успеем.

Выдргочивается, скотина, – печально сказала Лена.

Побрели к автобусу, ехать домой, на поминки.

Неделин задержался у могилы, у чёрного холмика, на котором были яркие бумажные венки и поставлен был памятник – остроконечная железная пирамидка, крашенная серебром, го звездой наверху. Большинство памятников были такими. И у матери Неделина, он вспомнил, был такой же памятник.

И он, похоронив сейчас эту чужую старуху, только теперь понял, что он ведь недавно похоронил свою мать, он понял её смерть, осознал наконец, что он сирота и никто никогда его не будет так любить, никому он так не будет нужен, как матери. Неделин вспоминал её лицо и не мог вспомнить. Нет, он помнит, помнит, это он в такую минуту не может вспомнить, когда всё заслоняет лицо старухи, он, конечно, вспомнит, стоит лишь сосредоточиться. Неделин закрыл глаза – и увидел лицо матери. Ярко, словно освещённое близким светом. Глаза в глаза. Страшно стало. Он повалился на могилу, заплакал, плечи тряслись.

* * *

На поминках Неделин всё смотрел на мальчишек, сыновей Лены (и Фуфачёва), как они с удовольствием едят сладкую кутью большими ложками. Они чуждались его взгляда. Лена сказала:

Всё кобенишься, скот?

Лена. Ле-на, – предупредительно сказала Нина.

А чего он кобенится? Или тут не знает никто, что он алкоголик? Чего он не пьёт-то, скотина такая?

Он выпил! – сказал Маракурин. – Я с ним рядом это самое. Мы вместе. Ноздря р. ноздрю.

– Я не пью, – сказал Неделин.

Вот врать! – весело крикнул Маракурин.

Врёт, точно, – сказала Лена. – Вся порода их – вральная.

Это как же понимать? – тихо ожесточилась Нина, устав быть обо всём внимательной.

– А так! Радуйтесь теперь, вы тут полные хозяева! Весь дом ваш теперь. Пусть теперь тут братик Костя с бабой алкашкой поселится. Детей-алкашат заведут, А мы чё ж! – Она встала и резко обняла сыновей так, что они стукнулись головами, младший заплакал и получил тут же тычка в затылок. – Мы чё ж! Мы и в чужих людях поживём, и в общежитии поживём! С тараканами! У нас отца-то нету! Он еcть – а нет его!

А ты бы хотела здесь жить? – со смыслом спросила Нина.

Зачем? Здесь ты будешь жить. Тебе с Леонидом мало собственного дома, давай и материн. Спасибо, мама, что померла.

Да ты… Леонид!

Маракурин постучал вилкой о край тарелки.

Поскольку это самое, – рассудил он, – то жить здесь Константину. Но у него тоже жильё его бабы. Поэтому это самое. Продать дом.

Этого они и хотят! – сказала Лена. – Людям жить негде, а они продать хотят.

Купи – тебе продам, – сказала Нина.

Между прочим, – вразумительно, негромко сказала Лена, – с твоим сучьим братом я не в разводе ещё. Я тут тоже права имею.

Леонид, ты смотри! – пригласила мужа Нина. – Ты смотри!

Но Леонид мрачно смотрел на скатерть, разводя пальцем пятно на ней.

– Тихо! – сказал Неделин, быстро в уме решивший, как поступил бы Фуфачёв в этой ситуации. – Дом мамин. Значит, теперь мой и сестры. Так?

И Мишкин ещё, – сказала Нина.

– У Мишки дом казённый ещё на пять лет! – засмеялся Маракурин. – Если не это самое. Досрочно освободят.

Так вот, – сказал Неделин. – Я ушёл оттуда. От этой женщины. Я буду жить здесь. С женой и детьми.

Нужен ты, – обронила Лена. Нина же с лёгкостью обрадовалась:

Правда, Костя? Ну и живите вы, Господи! Мамы нет, она бы-то прямо засчастливилась вся!

И заплакала.

– Костя! – сказал Леонид. – Ты человек!