Текст книги "Наследник"

Автор книги: Алексей Кулаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Отец!

Что не осмелились сделать родовитые бояре – с легкостью сотворил юный наследник, буквально светящийся от радости и удовольствия, – а следом за ним в святая святых Теремного дворца, царский Кабинет, с заметной робостью и смущением ступил и его подручник, Мишка Салтыков.

– Батюшка?..

– Здесь я, Митя, здесь. Никак похвалиться пришел, разумник мой?

– Да!

Глядя, как его вечно сдержанный сын открыто улыбается, по-доброму усмехнулся и сам государь.

– Ну хвались.

Не дожидаясь иных понуканий, отпрыск оружничего поспешно положил на стол большой тряпичный сверток. Развязал несколько узлов, едва удерживаясь, чтобы не помочь себе зубами, разметал в стороны неказистую посконь…

– О как!

В унизанных перстнями пальцах появился первый лист новой бумаги. Снежно-белый, плотный и одновременно гладкий, с удивительно ровными краями. А ко всему еще и гораздо прочнее обычного – ибо рвался гораздо хуже и с большей неохотой, чем привычная бумазея. Первый лист сменил второй, почти во всем повторяющий первый. Кроме нежно-лилового цвета. Третий отдавал зеленью, четвертый был явственного золотистого оттенка. Пятый опять был белым, зато в него узенькой дорожкой (по самому краешку) впечатались цветочные лепестки. На шестом, отливающем красным, в правом верхнем углу обнаружилась небольшая ромашка, удивительным образом ставшая одним целым с бумажным листом.

– По десятку листов каждого цвета, батюшка, и три дюжины белых.

Попробовав, как пишется на новинке, Иоанн Васильевич был приятно удивлен.

– Изрядно, весьма изрядно.

– Батюшка. Чтобы чужеземцы всякие не переняли секрета новой бумаги, надобно амбар, где ее льют, крепко сторожить. А лучше и вовсе разобрать давильню, рамки и прочее и, умножив в числе, собрать в Александровской слободе, где и выделывать под неусыпным…

Легким движением сбив с сыновьей головы тафью, отец взъерошил тяжелую гриву волос.

– Хо-хо-хо, никак яйца курицу учить вздумали?

Заметив, как обиженно насупился отпрыск, царь слегка прижал его к себе.

– Ну-ну. Давно уже все приказы отданы, и людишки верные для присмотра подобраны. А насчет слободы – это ты молодец, славно придумал.

– А еще, батюшка, можно выделывать особливую бумагу для челобитных дел: с тисненым узором, изукрашенную державным орлом, – и указать, чтобы все прошения были писаны только на таких листах. И духовные[89]89
  Завещания.


[Закрыть] такоже, и купчие.

– Зачем же это?

– А цену той орленой бумаге из государевой мастерской положить в копейку за лист.

– Так.

Задумчиво повертев один из листов в руках и примерно прикинув, сколько просителей бывает в Челобитном приказе всего лишь за один месяц, Иоанн Васильевич едва не прослезился от гордости: ну что за умница сын у него растет! Ведь на пустом же месте, можно сказать, придумал, как казну пополнить!..

– Чего мнешься, сыно? Никак еще чего полезного измыслил?

– Ну…

Ужасно знакомым в своей небрежности жестом отослав подручника подалее, царевич прильнул к отцовскому уху. Только и слышно было, что обрывки тихих фраз:

– Печатнику Федорову указать, что… Гостинцем на именины Дуне, а заодно и Федьке с Ванькой радость будет. А я еще погляжу – может, чем и улучшить получится?..

Государь согласно кивнул:

– Дозволяю.

Выслушав еще одну просьбу, в ответ он лишь слабо удивился:

– Тебе серебро дарили – тебе им и распоряжаться.

Переждав краткий приступ сыновьей радости, великий князь покосился на замершего живым столбиком Салтыкова и очень тихо о чем-то вопросил.

– Исполню, батюшка.

– Вот и ладно. Все, беги уж, сорванец, – поди, дядька твой Канышев уже изождался своего ученика.

Моментально посерьезневший царевич поцеловал родительскую руку и был таков, провожаемый умильным взглядом Иоанна Васильевича.

– Золото, а не ребенок!..

– Четыре шага на меня!

Ссшию-сшсих-сших-сшдонн!

– Ха!.. Неплохо, Димитрий Иоаннович, неплохо. А по сравнению с позапрошлым разом так и вовсе хорошо.

Крутанув своей саблей довольно сложный винт, Канышев постарался аккуратно щелкнуть основательно притупленным острием по шлему царевича.

Суооу… Клац!!!

Увы, специально занижаемой скорости не хватило, и его карабель впустую «провалилась», скользнув по подставленному учеником клинку.

– Во-от так вот руку подкрутить и переступить немного в сторонку… Нет, в левую, чтобы ворогу несподручней было. А если еще сабелькой вот так отмахнешься с протягом да супротивник дураком окажется – аккурат сюда на миг малый после твоего отвода и посунется, подставляя шею с плечом. Тут уж не зевай! Давай-ка это дело спробуем.

Суооу-донн-клац!!!

Приняв легкий детский клинок на кованый наруч и приятно удивившись силе удара (а вот скорость пока прихрамывала), боярин одобрительно кивнул и слегка замешкался, выбирая царевичу подходящего «чурбана» для отработки только что показанной ухватки. Можно было бы подозвать одного из постельничих сторожей, но это не чурбаны, это бревна целые. И по росту несподручно, и интерес не тот. Надо кого-то из родовитых мальчишек, но кого именно? Поставишь Шуйских – так Захарьины обидятся. Наоборот – то же самое, только еще и Мстиславский огорчится. А если его Федора к наследнику поставить, так Курбский недоволен будет. Можно выбрать княжича Старицкого, но, во-первых, его он выбирал в прошлый раз, а во-вторых, опять к нему начнут подходить с вопросами – отчего это ты, Акимушко, сынка моего вниманием обходишь? Нет ли здесь какого неуважения? Или, наоборот, подарки будут подсовывать да посулы разные говорить, только чтобы он их сына поближе к Димитрию пристроил. Ага, одному угодишь – десяток разом обидишь… Идеальным вариантом был бы Тарх Адашев, но выкликнуть его самому? Ну уж нет, упаси господи от такой радости. Впрочем, а чего это он ломает голову, когда можно поступить гораздо проще? Кивнув в сторону усердно машущих деревянными саблями княжат да бояричей, Канышев достаточно громко поинтересовался:

– Димитрий Иоаннович, кого себе в противники изберешь?

Судя по мимолетной усмешке, его ученик прекрасно все понял. Проследив за взглядом царевича, его дядька тут же одобрительно хмыкнул:

– Петр!

Старший сын князя Горбатого-Шуйского отскочил на пару шагов от теснимого им княжича Курбского. Поглядел на наставника, увидел вполне понятный жест – и тут же порысил к новому напарнику по воинскому учению, старательно давя довольную улыбку. Несмотря на полное безразличие на лице, доволен был и сам Дмитрий – предоставленной ему возможностью выбирать.

– Встали в стойку. Приготовились. И-раз, и-два, и-три!

Попытки с пятой нужные движения стали получаться слитно: встретить своим булатом чужую саблю, дать ей скользнуть вдоль обуха, мягко направляя в сторону к земле, и одновременно чуть переступить ногами… Хлестнув в конце танцевального па своим клинком по высокому воротнику, прикрывающему шею!..

– Довольно на сегодня. Теперь, Димитрий Иоаннович, с копьецом малость потрудись у столба – отработай тот подходец с обманкой, что я в прошлый раз показывал.

По примеру наставника уложив свою саблю на плечо, царевич поймал взгляд раскрасневшегося княжича и кивнул, вызвав у того дополнительный румянец удовольствия. И то сказать, из всех родовитых ровесников наследник выделял (едва заметно, но все же!) только Мстиславского, Ваську Скопина-Шуйского, худородного Адашева и его, Петра Горбатого-Шуйского!.. Ну еще княжича Старицкого иногда замечал, хотя батюшка говорил, что скорее присматривается.

Тук. Тук-тук! Тук-тук-тук!..

Некогда гладкий деревянный столб, примерно на треть своей длины вкопанный в землю внутреннего дворика Теремного дворца, был уже порядком попятнан едва заметными вмятинками, оставшимися от тупого (зато увесистого) наконечника тренировочной рогатинки царевича. И если с саблей Дмитрий был покамест твердым середнячком, делая успехи скорее в защите, чем в нападении, то с копьем уже стал довольно опасным противником – по крайней мере, ровесников он валил на землю вполне уверенно.

«Ноги, лицо, рука-бок, бедро-живот. Уф! А мы вот так!»

Подтоку рогатинки повезло больше, чем наконечнику, – буквально врубившись в твердую древесину, он смог оставить на столбе не обычную вмятину, а полноценную царапину. Подвернись под такой удар человек – большой и очень болезненный синячище был бы ему просто гарантирован.

– Неплохо, Димитрий Иоаннович.

Внимательно отслеживающий все успехи (и неудачи) своего подопечного, боярин Канышев ковырнул пальцем довольно глубокую борозду, глянул на подток, затем на совершенно не уставшего копейщика…

– Даже можно сказать, хорошо.

Выхватил из воздуха брошенную ему одним из помощников рогатину и медленно, в несколько движений, показал два новых финта. Потом отошел в сторонку, а его подопечный еще добрых полчаса терзал беззащитную деревяшку.

– Довольно.

– А поединок?

Порадовавшись удивительной выносливости десятилетнего ученика, боярин согласно хмыкнул, легким кивком предложив выбирать противника самому.

– Адашев!

Успешно отмахивающийся от наскоков двенадцатилетнего Ивана Даниловича Захарьина, подросток отскочил назад и оглянулся, умудрившись вдобавок разминуться с деревянным «клинком» даже и не подумавшего сбавить напор боярича.

– Подь сюда.

Бум!

Напоследок дальнему родственнику царевича все же удалось попятнать худородного, попав прямо в шлем. Сзади.

– Щит вздень. Встали. И!.. Начали!

Тук. Тук-цзанг! Сшии!..

Два мальчика медленно кружили по небольшому пятачку: Тарх, даже не пытаясь атаковать, внимательно отслеживал все движения противника, а Дмитрий играл затупленным наконечником рогатинки, заставляя время от времени дергаться чужой щит. Вот они остановились. Вот закружились опять.

Шшии-тук!

Копьецо быстрой змеей попыталось укусить закрытое тягиляем плечо, ткнулось в щит, получило отменный удар саблей и бессильно упало, открывая прекрасную возможность для…

Бум!

– Кх-ха!..

Для того чтобы подток рогатинки проявил себя, с силой воткнувшись в большую железную бляху, что защищала живот. Затем середина копьеца приняла и отбросила прочь резкий удар-отмашку деревянной «саблей» и глухо стукнулась о подставленный козырек шлема.

– Хха!

Отпрыгнув назад и крутнувшись вместе с рогатинкой, Дмитрий ускорился и на выдохе чуть расслабил кисть, позволяя рогатинке вылететь вперед. Резко сжал руку, останавливая оружие, – а сын опального Данилы Адашева замер, скосив глаза на упершееся в грудь напротив сердца железко.

– Чистая победа, Димитрий Иоаннович.

Боярин Канышев довольно цокнул языком, хлопая в ладоши: засуетились помощники, собирая деревянное оружие, только и ждавшая того теремная дворня облепила бояричей и княжат, в несколько рук снимая тягиляи, наручи и шлемы, с поварни принесли сразу два кувшина теплого молока, сдобренного липовым медом…

– Хорошо держался.

Услышав тихие слова от проходящего мимо царевича, Тарх быстро огляделся по сторонам – не слышал ли их кто? Уж он-то точно знал, как больно ранит чужая зависть. Обидными словами, презрительными взглядами, оскорбительными намеками и постоянными напоминаниями о его худородстве. После того случая, как он испил сбитня из рук наследника, родовитые сверстники учли все свои ошибки (вернее, это сделали их отцы) и уходили с дворика для занятий только после того, как его покидал Димитрий Иоаннович, – притом внимательно следя, чтобы сын опального Адашева не лез к будущему властителю Руси.

– Молодец!

Канышев, наставляющий в воинских искусствах не только первенца великого государя, но и второго из царевичей, Иоанна Иоанновича, мог себе позволить похвалить его во всеуслышание – что частенько и делал. Да и просто так подбадривал и привечал, помогая выжить в жестоком мире Московского кремля. Самостоятельно сняв с себя стеганый доспех и шелом (дворня его своим вниманием особо не баловала), Тарх отнес их к остальным и уже привычно пристроился в самый хвост куцей очереди молочного «водопоя».

– На, испей.

С неподдельным удивлением поглядев на Мстиславского, долговязый подросток помедлил, а потом осторожно принял глиняный кубок с молоком. Проследил глазами направление, куда незаметно (ну как получалось) косился обычно равнодушный к нему Федор, наткнулся на внимательный взгляд государя-наследника, дополненный едва заметным кивком, и отпил, не чувствуя вкуса. Это что же получается, Димитрий Иоаннович желает, чтобы он и княжич подружились?..

Погруженный в ежедневную рутину, товарищ головы[90]90
  Голова – заместитель начальника.


[Закрыть] Печатного двора Петр как раз думал, не пойти ли ему пополдничать, когда услышал позади конский всхрап и злое ржание. Быстро развернувшись и на всякий случай отступив, он окинул всадника оценивающим взглядом. Не боярин ли какой или приказной дьяк, не надо ли перед ним шапку ломать?[91]91
  То есть снять.


[Закрыть]

– Кто таков будешь?

Оставив шапку в покое, книгопечатник коротко ответил:

– Петр сын Тимофеев, прозван Мстиславцем.

– А где сам голова?

– До Бронного приказу отошел, я за него буду.

Задать следующий вопрос служивый не успел: в один момент двор наполнился десятком дворцовой стражи, сопровождающим… Глядя, как приметный игреневый жеребец плавно улегся на землю, позволяя юному всаднику покинуть богато изукрашенное серебром седло, Мстиславец ОЧЕНЬ удивился.

– Рот закрой да шапку прочь.

Выполнив все рекомендации постельничего сторожа, весьма многозначительно пощелкивающего нагайкой по голенищу сапога, заместитель начальника царской типографии поспешил к драгоценному гостю.

– Здравствуй и ты…

Выслушав шепоток подскочившего сверстника, одетого хоть и богато, но все же заметно проще, царевич закончил:

– …Петр Тимофеевич.

Книгопечатника от таких слов прямо как обухом по затылку саданули. Потому что когда великий государь к кому-то из холопов своих обращался на «вич» – тот или уже был князем али боярином или вскорости им становился!.. Мысли же о том, что наследник сказал это по недомыслию или там малым годам, едва появившись, тут же пропали – не бывает детей с такими спокойными, умными и одновременно властными глазами!

– Покажи мне свое хозяйство.

Осмотрев все семь печатных станков и верстаки переплетчиков, царевич перешел в мастерскую резчиков, где несколько раз приложил смазанную киноварью липовую доску с затейливым рисунком ко взятому тут же куску пергамента. Судя по легкой улыбке, получившийся оттиск-рисунок ему явно понравился. Напоследок будущий государь посетил небольшую плавильню, в которой трогал рукой, затянутой в тонкую перчатку, увесистые слиточки олова и свинца и переворошил небольшие кучки уже отлитых литер с аккуратными буквицами на торцах. Петр, внимательно отслеживающий даже тень эмоций на лице царевича Димитрия (надо сказать, делом это оказалось на удивление сложным) и готовый ответить на все, о чем бы его только ни вопросили, сильно растерялся, услышав первый за весь осмотр вопрос:

– Сильно писцы монастырские досаждают? Нет ли препон, не утесняет ли кто дело печатное?

Отвечать под удивительно острым взглядом было откровенно трудновато – однако же справился. Писцы, что зарабатывали на хлеб насущный копированием разных рукописей, конкурентами были недовольны, но пока молчали: сам владычный митрополит Макарий благословил бывшего тогда диаконом Ивана сына Федорова на стезю книгопечатания, да и великий государь сему начинанию изрядно благоволил. А раз так – кто на Москве посмеет чинить препоны?

– И много уже напечатали?

– Много, государь-наследник. По полтысячи Триодионов постных и цветных, по две тысячи Евангелий и Псалтыри, полтораста Часовниц, немало и иных божественных книжиц…

– Вот как? Не знал. Что ж, так даже лучше.

Резко потеряв интерес к Печатному двору, мальчик вернулся к своему игреневому кабардинцу. Сев в седло все тем же удивительным способом, он словно бы в задумчивости обронил:

– Стараниям твоим будет должная награда. А коли начнутся угрозы какие или трудности, немедля известить меня. Все ли правильно ты понял, Петр сын Тимофеев?..

Неправильно понять было весьма и весьма затруднительно – десятилетний наследник престола Московского и всея Руси едва ли не открытым текстом заявил, что берет его под свое покровительство. Склонившись в низком поклоне (и не только он, но и остальные сорок семь мастеровых Печатного двора), Петр, внутренне перекрестившись, совсем было решился спросить про своего друга и начальника. Но вот досада, не успел: жеребец царевича без всяких понуканий уздечки (коя, кстати, отсутствовала) и шлепка нагайки развернулся и сорвался в легкий галоп. За спиной тут же оживленно загомонили мастеровые, вроде бы окликнули и его, но он отметил это как-то мимоходом. Да-а, говорили ему, что царевич Димитрий не по годам умен да властен. Но чтобы настолько!.. Помучившись в сомнениях некоторое время, книгопечатник не выдержал и отправился домой к другу – одна голова хорошо, а две, думающие одинаково, еще лучше. Но еще на подходе увидев, что небольшое подворье целиком занято подозрительно знакомыми конями, он понял, что опоздал. Пройдя мимо ощупывающих его колючими взглядами дворцовых стражей, Петр по прозвищу Мстиславец прошел в сени, тут же наткнувшись на еще одного постельничего сторожа. Впрочем, препятствием это не стало – исчезнув за дверью, служивый почти сразу вернулся, красноречиво освободив проход.

– Славная бумага, государь-наследник!

Внутри горницы, вокруг большого стола, бывшего по случаю то обеденным, то рабочим, а иногда и временным верстачком, расположился сам хозяин, увлеченно перебирающий небольшую стопку удивительно белых и ровных бумажных листов, и гость, держащий в руке небольшой точеный стаканчик с горячим сбитнем. Хозяйка же старалась прикинуться незаметной тенью в небольшом закутке, одновременно блестя любопытными глазами.

– И насчет сплава нового тоже благодарствую – обязательно спытаю, какие литеры из него получатся.

Московский первопечатник, не вставая из-за стола, коротко поклонился, а его юный собеседник в ответ лукаво улыбнулся:

– Для хорошего человека ничего не жалко. Однако еще один гость у тебя, Иван Федорович.

– А?..

Увидев друга и несколько рассеянно пригласив его за стол, глава Печатного двора продолжил наглаживать бумажные листы.

– Надо же, не думал, что наши бумазейщики гишпанских превзойдут!.. Гм… так когда, государь-наследник, нам ее дадут?

– То не мне, то батюшке ведомо. Но, думаю, к лету ее будет в достатке.

Звучно щелкнув пальцами, наследник принял от подскочившего подручника большой кожаный тул. Сдернув с него крышку, он с некоторой натугой вытащил наружу толстенную кипу листов, густо исписанных полууставом с обеих сторон, и положил перед собой.

– У моей сестры Евдокии в феврале именины. Хочу ей подарить книгу со сказками, вот этими. Возьмешься ли напечатать?

Вопрос был чисто риторический, и все это прекрасно понимали, – но вежество обязывало наследника поинтересоваться. А подданных его отца – ответить непременным согласием (причем последнее – без вариантов).

– А сколь книжиц надобно?

– Полсотни.

Выдержав паузу, царевич непринужденно пояснил:

– Одну сестре, по одной братьям, несколько придержу на подарки. А остальное бояре расхватают, едва узнают о такой диковинке.

Хозяин дома растерянно кашлянул, пытаясь совместить то, что он услышал, и десятилетний возраст заказчика, а Петр Мстиславец лишь задумчиво почесал висок – даже к необычному потихонечку привыкаешь.

– Так ведь…

– Отец сие дозволил.

– Ага.

Про митрополита Макария книгопечатник интересоваться не стал – раз уж великий государь сказал свое слово, то владыко и подавно разрешит.

– Теперь скажи мне, Иван Федорович, есть ли у тебя знакомые среди гостей торговых?

– Как не быть, имеются.

– Прошу, поговори с ними. Не согласятся ли они рассказать о странах заморских, чужедальних? О нравах и обычаях тамошних, о властителях, ином прочем – и чтобы подробно и правдиво, без всяких там прикрас. Еще подьячих и писцов с Посольского приказа можно порасспрашивать, есть среди них бывалые путешественники. А из услышанного да записанного ты мне, пожалуй, не одну книгу напечатаешь.

Правильно истолковав переглядывания взрослых мужчин, в число которых попали и два собственных охранника, юный наследник развеял появившиеся у них сомнения:

– Я попрошу владыку Макария, чтобы он благословил труд сей.

Гость глянул на своего подручника, и тот положил перед хозяином дома небольшую, но весьма приятно звякнувшую серебром калиту[92]92
  Калита – кошель.


[Закрыть]. Услышав за окном голос вечерних колоколов, царевич едва заметно вздохнул, переведя взгляд на подливающую ему сбитня хозяйку. Вернее, на ее живот.

– Я слышал, Большой пожар в прошлом году принес тебе великое горе, Иван Федорович?

У головы Печатного двора непроизвольно дернулись губы при воспоминании о его задохнувшемся в чадном дыму пятимесячном младенце.

– То всем известно, государь-наследник.

– Вижу, Господь не оставил тебя своей милостью. Как назовете сына?

Бхдамс!

Кувшин со сбитнем, выпавший из ослабевших рук хозяйки, разлетелся по полу несколькими крупными осколками и липкой горячей лужей.

– Н-не думали еще…

Не обращая внимания на внезапное косноязычие счастливого мужа, мальчик стянул правую перчатку и приложил ладонь к женскому платью, обрисовав тем самым слегка выпирающий животик. Без всякого стеснения его погладил, а потом под пристальными взглядами мужчин прошелся по комнате, самостоятельно налив из кувшинчика в небольшую берестяную кружечку простой воды. Кратко над ней помолился, а затем вручил приходящей в себя хозяйке:

– Пей. То ему и тебе во здравие.

Подождав, пока берестянка опустеет, довольно кивнул, все так же глядя на живот. Глубоко вздохнул, словно просыпаясь, и попросил-приказал Федорову:

– Проводи меня.

Минут через пять первый из книгопечатников Московского царства вернулся задумчивый и одновременно радостно-довольный – и тут же сграбастал в объятия жену, ничуть не смущаясь давнего друга:

– У меня будет сын!!!