Текст книги "Великий князь"

Автор книги: Алексей Кулаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

  – Тц. Передай Багаутдину – я доволен.

  Радуя взор степного владыки, тянулись длинные вереницы крепких подростков и молодых мужчин, коих ждала разнообразная тяжелая работа – ну или однообразная, на плохо оструганных лавках тяжелых галер. Невдалеке скрипели колесами повозки с юными мальчиками, на которых в Османской империи всегда был отменный спрос – ведь из них, при должном умении и подходе, получались отличные воины и сильные слуги. Но наиболее ценный и дорогой товар ехал впереди, под дополнительной охраной. Юные невинные девы! Нежные ликом, упругие телом, сладкие лоном... Самые красивые из славянок на рынках Кафы стоили наравне со скакуном арабских кровей! Да и те, что поплоше, все равно приносили немало серебра в пояса удачливых воинов-добытчиков.

  Щелк!..

  – Шевелись, шакал!

  Впрочем, торговцы живым товаром тоже не оставались внакладе, продавая светловолосых гурий в османские гаремы за полновесные золотые цехины – и многие, очень многие из рабынь в неволе жили лучше, чем на свободе. Взять хотя бы покойную хасеки Хюррем Султан . Каких высот она достигла, какой власти добилась! А ведь начала свой путь именно с невольничьего рынка, и звали ее тогда Анастасией Лисовской.

  – Повелитель!!!

  Племенной вождь и сам прекрасно понял, в чем дело – только глухой не услышал бы тяжкий гул множества подкованных копыт, слитный боевой клич урусов и вопли застигнутых врасплох воинов.

  – Р-ра!!!

  Слишком поздно скомандовал Еналей бросать ясырь и прорываться. Слишком поздно понял, что порубежников не жалкая сотня-полторы – а самое малое пара тысяч.

  – Уходим!!!

  Мурза с жалкими остатками прежней воинской силы все же смог выдраться из тесного ада сабельной сшибки, сходу выбрав единственно возможное направление прорыва – не в родную степь, а обратно в земли урусов. Все, что стояло между ним и волей, так это всего лишь семь десятков всадников в черненых бахтерцах...

  – Вперед, собачьи дети!..

  С боков по ногаям хлестнул колючий дождь тяжелых стрел, насквозь прошибающих легкие щиты с тягиляями, в загривок вцепились осатаневшие от крови порубежники, но близкое, такое близкое избавление... Растаяло в клубах порохового дыма – когда в них разрядили двуствольные седельные пистоли, а выживших радушно приняли на длинные пики. Самого Табан-мурзу пощадили, как, впрочем, и дюжину его родичей в дорогих доспехах – их всего лишь ошеломили и выбили из седел, после чего гордые потомки Золотой орды доподлинно выяснили, как чувствуется чужой сапог, а затем и аркан на своей шее. Познакомились они и с русской плеткой – впрочем, знакомство это было сильно ослаблено добрыми кольчугами и юшманами.

  – Пшел, стервь!

  То, чего не смог достичь вольный степной вождь, с легкостью получилось у плененного – всадники в черненых бахтерцах сами уступали ему дорогу. Позволяя без малейших помех бежать за хвостом чужого коня, и скрипеть зубами при виде того, как урусы деловито добивают и обдирают умирающих нукеров – а тех, кому посчастливилось сдаться в плен, увязывают в длинные и неприятно знакомые вереницы ясыря. Уводили в сторону табун заводных лошадей, ловили меринов с опустевшими седлами, одуревших от запаха свежепролитой крови... Разгром вышел полным.

  – Я ему стрелу прямо в глаз вогнал! Видели?!..

  – Видели, верим. Угомонись уже, Богданка.

  – Это не бой, это какая-то загонная охота получилась!..

  – А ты никак Мамаева побоища восхотел?..

  Оглядев молодых княжат и бояричей, ожидаемо встретивших его обидными смешками, вождь повернулся в сторону умудренных опытом и сединами мужей, приготовившись торговаться с ними о выкупе за себя и выживших родичей. И каково же было его удивление, когда один из юнцов начал говорить поперед взрослых, а те как-то выжидающе молчали:

  – Сколько людоловов ты вел за собой?

  Все еще не отошедший от горячки боя и последовавшего за ним унижения, мурза презрительно ощерился и сплюнул – тут же дернувшись в сторону, когда боевой жеребец за малым не вцепился прямо в лицо.

  – Сколько?

  Щелк!

  Длинный кнут с граненым жалом на конце саданул по пластинам юшмана с поистине нечеловеческой силой, согнув Еналея в мучительном кашле. Следующий удар и вовсе сбил с ног, разодрав штаны и добротные сапоги до самого мяса, и едва не сведя в беспамятство огнем режущей боли. Но пугало даже не это – а мягкая полуулыбка юного предводителя урусов и дурные глаза его кабардинца, явно примеривающегося зубами и копытами к человеческой плоти.

  – Семь сотен... И еще три десятка.

  Услышав то, что хотел, юноша тут же потерял интерес к скукожившемуся на земле степняку, направив злобно похрапывающего жеребца в сторону бывших полоняников. Сбившиеся во время скоротечного боя в одну большую кучу, поверившие в избавление от горькой доли невольников – парни и мужчины истово молились, горячо благодаря тех, кто взрезал их веревочные путы. Девицы через одну бессвязно рыдали или радостно голосили, ну а мальчики... Они больше всего напоминали нахохлившихся воробушков – насмерть перепуганные пленением, оглушенные смертью родителей, мальчики просто боялись покинуть ставшие в какой-то мере привычными повозки. Спешившись у одной из них, царевич Димитрий присел на бортик и добродушно улыбнулся сероглазому малышу.

  – Держи.

  Шестилетнее дитя вцепилось в великоватую для него рукоять боевого ножа так, что стало ясно – обратно забрать не получится.

  – Как тебя звать?

  – Вихорка.

  Погладив непослушные прядки волос, первенец великого государя мимоходом глянул на княжича Мстиславского и пошел далее – уже не видя того, как его ближник прямо с седла подхватил успокоившегося малыша и посадил перед собой.

  – Ну что, Вихорка, умеешь конем править? Устраивайся поудобнее, да берись шуйцей за повод.

  Остальная свита на это только переглянулась – причем с хорошо скрываемой завистью. Опять Федька их обскакал! Хоть они и не знали, зачем их господин отбирает для себя худородных мальцов и юниц, но участвовать в этом все одно желали – как и во всех прочих делах и заботах государя-наследника. Потому как если не будут участвовать они, значит, найдется кто-нибудь другой – а пускать лишнего в тесный круг Малой свиты никому из родовитых юношей не хотелось. Самим места мало!!!

  – Как тебя звать, девица?

  – Хорошава...

  Ойкнув, недавняя полонянка залилась испуганным румянцем, наверняка костеря себя разными славами за то, что назвалась языческим именем. А царевич, почитаемый многими чуть ли не за святого (а то и без всяких чуть), оглядев выпирающие сквозь тонкую и слегка подранную поневу стати рыжеволосой девицы, выразительно хмыкнул:

  – Вижу, что хороша. Во Христе тебя как нарекли?

  – Леонилой поп окрестил.

  Те из девушек, что были поблизости, внимательно прислушивались к немудреной беседе, заодно расстреливая быстрыми взглядами привлекательное лицо своего родовитого ровесника и его свиты. Которая, в свою очередь, ласкала-ощупывала взглядами уже их самих – при этом ничуть не стесняясь обсуждать во весь голос свои предпочтения.

  – Государь-наследник!

  Идиллию молодых сердец разбил грубый голос вестового, поведавший всем, у кого были уши, сразу две важных вещи. Первая – среди полудюжины девиц стоял сам будущий правитель Московской Руси. А вторая заключалась в том, что царевича желал незамедлительно увидеть князь Михаил Иванович Воротынский, наставляющий первенца великого князя в сложном искусстве порубежной войны.

  – Сейчас буду.

  С непонятным сомнением оглядев цветущую румянцем Хорошаву, юный властитель покосился на Мстиславского и отбыл на зов пестуна. Вот только в этот раз княжич не успел – вперед него у девушки оказался Петр Горбатый-Шуйский, тут же принявшийся что-то нашептывать на розовое ушко.

  – Петька.

  Потомок суздальских князей лишь раздраженно дернул плечом, и не думая прекращать свое занятие. Уж он-то сразу понял, для чего царевичу фигуристая и вполне созревшая для плотских утех девица – и упускать свой шанс не собирался!..

  – Петька, не лезь. Ее надобно...

  – Вот я все и устрою. Сам! А кто не успел, тот опоздал!..

  Видя, что Горбатый-Шуйский настроился на серьезную склоку, прирожденный дипломат Мстиславский тут же сдал назад, равнодушно пожав плечами. Кто он такой, чтобы указывать другим приятелям-соперникам на ошибки, и мешать их совершать? С другой стороны, а как тут не ошибиться, если государь-наследник впервые так явственно заинтересовался женским полом?.. До того Димитрий Иванович отбирал себе из отбитого полона лишь сирот малого возраста... Хотя, вроде бы у парочки мальчишек обнаружились более взрослые родичи? Впрочем, неважно. Перехватив сочувственный взгляд Адашева, княжич Мстиславский тонко улыбнулся, направляя коня вслед за своим господином и повелителем. А когда заинтригованный Тарх нагнал его и поехал стремя в стремя, тихонечко обронил – только-только и услышать тем, кто рядышком:

  – А ты знаешь, Вихорка, что такое дурное рвение?

  Сосредоточенно "управлявший" самым настоящим боевым жеребцом малыш вопроса даже и не услышал – до того был поглощен новыми впечатлениями и подаренным ножом. Однако Федор такому невниманию совсем и не огорчился:

  – Это такая вещь, которая до добра никого не доводит...

  ***

  Место, куда пригнали жалкие ошметки ногаев и самого Еналея Табан-мурзы, было ему очень хорошо знакомо. Ведь двенадцать лет назад именно рядом с деревенькой Судьбищи он в одночасье стал самым главным в своем племени – после того, как прежнего вождя насадили на боевую рогатину. Конечно, новому мурзе пришлось позаботиться и о наследниках своего старшего брата... Но всех он не убил, нет. Как можно, родную-то кровь?

  Щелк. Сш-шлеп!

  – Стой, псы басурманские!

  Поглядев на "погонщиков" с чьих плеток на землю падали тягучие капли свежей крови, племенной вождь не выдержал и тихо прошипел страшное богохульство. Ибо в отличие от освобожденного ясыря, их гнали пешком и без малейшего милосердия, устилая дорогу мертвыми степняками, брошенными на поживу шакалам и воронью. Две сотни нукеров выжили после битвы и вышли в путь скорби, две сотни! А дошло шесть неполных десятков...

  – Сесть! Вы четверо, взяли вот это корыто и вон туда, за водой. Бегом!..

  Конечно, самого Еналея и его близких родичей это не коснулось. Да, с них ободрали все ценное, и те же кони, на которых они проделали свой путь, отныне им не принадлежат – но все же знатность полоняника уважили, позволив поберечь силы. Ведь если он умрет, то с кем говорить о выкупе? Оглядев воинское становище перед тем, как покинуть седло, мурза горестно вздохнул и покачал головой, сетуя на несправедливость судьбы. Чем он так прогневал небо? Если бы только знать, что этой весной урусы перекрыли Муравский шлях столь тяжкими силами, то он бы попытал удачи на литовских окраинах!..

  – Быстрее топай!

  Не выдержав постоянных насмешек и толчков в спину, племянник Багаутдин зарычал словно молодой пардус, и за малым не бросился на обидчика – который в ответ лишь приглашающе поманил его к себе. Плеткой.

  – Сидеть тихо, если что надо – говорите страже, а она решит, удоволить просьбишку, или нет. По мне, так вам бы всем головы снести – но мы же люди гостеприимные, так что сначала накормим-напоим...

  Задернув полог большого шатра за пленниками, их конвоиры разразились весьма обидным смехом – а ногайский племенной вождь, тем временем обнаружил, что не один он прогневал небо. Хорошо знакомый ему Темирбек Дышек-мурза, лоб и половина лица которого были скрыты чистой повязкой, и с дюжину карачеев и имельдеши с многочисленными синяками и мелкими порезами – встретили собрата по несчастью вежливыми словами и чашей, полной освежающего кумыса. Посочувствовали горю, рассказали, как сами оказались в неволе...

  – На все воля Милостивого и Милосердного!

  А следующие три дня можно было описать всего тремя словами: тревожная неопределенность и скука. До того тягучая и тоскливая, что даже прибытие давнего врага степи князя Воротынского с его царственным учеником обитатели шатра восприняли чуть ли не с улыбками. Наконец-то все прояснится! Хотя, конечно, этот вопрос интересовал не всех. У Темирбека, к примеру, так сильно болела голова, что он и сидеть-то толком не мог. А у самого Еналея воспалились раны на ногах, оставшиеся от кнута (вернее сказать, его граненого наконечника), и он старательно отгонял от себя мысль о смерти.

  – Ну что, тати ногайские, кого тут добить, чтобы не мучился?

  Коренастый воин в черненом бахтерце присмотрелся к пленникам, слегка нахмурился и недовольно покачал головой, после чего отправил куда-то вестового. Терпеливо его дождался, развлекая пленников рассказами о разнообразных видах казней и мучительных пыток, затем выслушал неслышимое для степной знати повеление и вновь недовольно насупился.

  – Эй, ты! Сам идти можешь? Чтоб тебя, крапивное семя!..

  Неизвестно, что именно придумал бы столь много знающий о ремесле ката воин, если бы двое приближенных Дышек-мурзы не подхватили его с двух сторон, подав второму степному князю очень хорошую мысль. То есть даже не мысль, а целую идею – внезапно "ослабев" и едва не завалившись ничком, он повис на руках племянника и последнего из сотников, выживших в недавнем бою.

  – И этот туда же! Черт с вами, тащите.

  Проделав относительно короткий путь (пленники, как и командиры порубежных полков, располагались строго в середке воинского стана), побитые жизнью и русскими саблями номады подошли к вытянувшимся в длинный ряд большим, можно сказать ханского размера шатрам непривычного вида. Во-первых, они были сшиты из обычной парусины, а во-вторых, на каждом был намалеван большой ярко-красный крест.

  – Джироламка Фракастов, говорено ли было тебе, что в державе отца моего повсеместно запрещено прижигать раны каленым железом, а так же лить в них кипящее масло?

  Встав рядом с крайним шатром и совсем недалеко от группы юношей в дорогих одеждах, ногайский ясырь стал невольным свидетелем. Вернее даже слушателем – того, как старший из царевичей царства московского смывает кровь со своих холеных рук, попутно изливая гнев на низенького толстяка в заляпанном бурыми пятнами фартуке.

   – La loro maesna...

  – Ты на русской земле, и говорить должен не как удобно тебе, холопу царскому, а как понятнее воям пораненным!

  – Ваше высочество, дело не терпело промедления: ваш подданный истекал кровью, а микстура Аптекарского приказа, коей указано промывать столь глубокие раны, как раз закончилась...

  – Довольно.

  Протянув руку в сторону, Дмитрий чуть шевельнул пальцами – в кои тут же подали небольшой рушничок, а затем и перчатки тонкой замши.

  – Смотри мне в глаза и ответствуй: вовремя ли ты в тот день послал ученика на склад за микстурой номер пять?

  – Да, Ваше высочество.

  – Не отливал ли ты какого из зелий для личного пользования?

  Толстяк едва заметно вспотел, но голосом не дрогнул:

  – Нет, Ваше высочество, как можно?

  Натянув перчатки, царевич вновь отвел руку в сторонку – и итальянский доктор сглотнул, увидев, как доверенный слуга русского принца с почтением вложил в нее свернутый вчетверо кнут.

  – Хочешь узнать, смогу ли я убить тебя с первого удара?

  – Н-нет, Ваше высочество!..

  Плетеная кожаная змея беззвучно стекла на утоптанную землю, а ученики почтенного медикуса, числом трое, дружно отступили от наставника на несколько шагов.

  Щелк!

  Слетела шапка-колпак иноземного врачевателя, сам он от неожиданности упал на пухлый зад – а у Еналея Табан-мурзы от резкого выстрела-щелчка вдруг заныли раны на ногах.

  – Вот теперь ты ответил мне правду. Зачем отливал лечебные зелья?

  От испуга и переживаний Джироламо Фракасто ответил на своем родном языке – правдиво, подробно и крайне многословно.

  – Тебе платят серебром не за то, чтобы ты выведывал состав зелий Аптекарского приказа – а за то, чтобы ты учил врачевать раны от стали и свинца!

  Отдав кнут обратно, царевич тихонько вздохнул, обронив что-то вроде – "беда с этими макаронниками".

  – Если бы помещик Опашнев, коего ты вдоволь попотчевал каленым ножом, умер, то ты бы последовал за ним. Попытался бы кого лечить кипящим маслом, сам бы его выпил. А так... За кражу микстур – пять батогов. Вдвое больше за ложь. И десятикратная стоимость уворованного в казну.

  Обогнув расплывшегося на земле доктора, первенец великого государя отметил разумность его учеников, вовремя донесших на своего любимого наставника.

  – Скорей бы уже выучились.

  Стоящая на почтительном отдалении толпа будущих медикусов, коих иноземные наставники отправили на разведку (не желая самим попасть под горячую руку царевича) заметив на себе внимательный взгляд сереброволосого целителя, для начала дружно поклонилась. После чего быстро рассосалась по своим палаткам-лазаретам, не мешая тому провести осмотр ногайских пленников.

  – Снять с людоловов повязки.

  Пока два чернодоспешных воина уводили прочь ослабевшего в ногах итальянца, его ученики сноровисто избавляли раненых мурз от полотняных бинтов – заодно искренне радуясь близости к самому государю-наследнику.

  – Василько, что скажешь?

  – Шить не надо. Промыть от сукровицы третьей микстурой, наложить мазь номер два, легкая повязка – и поменьше двигаться.

  – Исидорка?

  – То же самое, только вместо третьей микстуры девятая, государь-наследник Димитрий Иоаннович.

  – Почему?

  – Удар не чисто прошел, мясо подрал.

  Одобрительно хмыкнув, царевич без особого интереса оглядел Дышек-мурзу, судя по нежно-зеленому цвету лица, наслаждающегося всеми последствиями близкого знакомства своей головы и чужой булавы.

  – Сергий, ты что скажешь?

  – Укрепляющий и от головной боли взвары три раза в день, вечером сонник. Через седьмицу будет здоров, государь-наследник.

  Быстрые и уверенные, а главное правильные ответы так понравились сереброволосому целителю, что он прямо не сходя с места пожаловал их десятком серебряных копиек. Каждому!.. А вот пленникам так ничего и не досталось: ни мазей, ни взваров-микстур, даже повязки менять не стали. Вместо этого их небрежно перекрестили и равнодушно отвернулись, совсем не интересуясь причинами, по которым обоих мурз резко затрясло. Потому что старший из сыновей великого князя Московии и без того прекрасно знал, что исцеление бывает разным. Например быстрым, но крайне болезненным.

  – Димитрий Иванович, стол накрыт. Сейчас, или чуть погодя?..

  Глянув на княжича Скопина-Шуйского, Дмитрий перевел взгляд на остальную свою свиту, даже и не собирающуюся вечерять без своего повелителя и согласно кивнул – но пройти успел немного, буквально пару-тройку шагов, остановившись от многоголосого звука детских голосов.

  – Уходить! Немедля уходить!!! Вы мешать раненым!..

  Из второй по счету палатки высыпала стайка малышни, сопровождаемая и направляемая двумя почти взрослыми девушками – а следом выскочил и сам хозяин лазарета, проводивший осмотр юных дарований. Открыл было рот для негодующего возгласа, увидел царевича и тут же согнулся в почтительном поклоне и попятился обратно в лазарет.

  – Ты!..

  Одна из девиц, бросив своих подопечных, быстроногой ланью метнулась к ногайским пленникам, лишь в самый последний момент перехваченная царевичевой стражей.

  – Это ты!!!

  Два крепких, сильных и жилистых воина с заметным трудом скрутили одну вроде как слабую девицу – их мотало и дергало так, будто они пытались остановить и удержать широкоплечего мужика.

  – Так что, может, уже пойдем?

  Шикнув на ближника, царевич словно зачарованный продолжил глядеть на юную девушку. Вот она успокоилась, позволив вздеть себя на ноги, дернула головой, отбрасывая прочь иссиня-черные пряди волос, искривила губы в улыбке... И вновь рванулась к степнякам. Правда, все с тем же результатом – ее перехватили, скрутили, и после недолгой возни вновь повалили оземь.

  – Вот же оглашенная!

  Скопин-Шуйский, стоящий рядом с царским первенцем, невольно скользнул взором по округлым бедрам бешеной девки, слабо прикрытым задравшейся поневой. Оценил их, одобрительно кашлянул и скосил взгляд на царственного ровесника, оценивая его реакцию. Наконец-то государь-наследник начал проявлять мужской интерес! Говорят, царь Иоанн Васильевич девичьей сласти впервые изведал в тринадцать лет – так что пора бы уже и Димитрию Иоанновичу...

  – Да угомонись ты!..

  Проследив взгляд царственного ровесника, княжич слабо удивился – он бы мог поклясться на чем угодно, что царевич смотрел аккурат на черевное сплетение девицы. И был полностью прав, ибо Дмитрий и в самом деле заворожено следил за тем, как у недавней полонянки зарождается слабенькая искорка средоточия. Вот она засияла чуть-чуть поярче, вспыхнула еще раз – и начала медленно затухать.

  – Может ей руки скрутить?

  Моргнув, сереброволосый юноша сбросил наваждение и подошел ближе, внимательно прислушиваясь к чужой буре чувств. Глянул на того, кто вызывал в девушке столь исступленно-жаркую ненависть, оценил отсутствие оттенков безнадежности, попробовал на вкус ее твердую решимость, приправленную мстительностью и явным умом.

  "Хочу!!!".

  По легкому жесту-повелению детишек увели прочь, а будущую ученицу аккуратно подняли и даже слегка отряхнули, словно невзначай шлепнув по тугой ягодице. Отпустили ее руки, но попытавшись дернуться вперед, девица растерянно заморгала: тело странно онемело и напрочь отказывалось слушаться. Новый жест, и к царевичу подвели одного из знатных ногаев.

  – Ты ищешь справедливости?

  Разом забыв обо всем, недавняя полонянка резко кивнула головой.

  – В чем ты обвиняешь этого татя? Можешь говорить.

  Правильно истолковав легкую заминку, Дмитрий шагнул поближе – и не стал проявлять недовольство, когда искательница правды мало что не уткнулась носом в его висок.

  "Старших родичей перебили, младшего брата в полон забрали, саму изнасиловали – и не сломалась!".

  Внимательно оглядев нежданный подарок судьбы, и слегка покосившись на ее обидчика, которому как раз увязывали спереди руки, царевич тихонечко вздохнул. Про себя.

  "Понятно, отчего этот орел кривоногий самолично испортил столь ценную добычу – наверняка решил пополнить свой гарем строптивой красавицей".

  – Этих увести.

  Пребывающих во власти ноющей боли степных князей, и их уменьшившееся в числе сопровождение тут же утащили прочь – а оставшийся в одиночестве племянник Табан-мурзы со скрытой тревогой огляделся.

  – Судебник гласит: любой разбой карается смертной казнью, из имущества головника возмещается урон претерпевшего татьбу, оставшееся уходит в казну. За покражу скота и иное воровство, связанное с душегубством – тако же.

  Сделав паузу, чтобы его слова дошли до всех (в том числе и подтянувшейся на нежданное развлечение свиты), царевич тихо спросил:

  – Как твое крестильное имя, и как звалось твоя деревенька?

  – Аглайка...

  Едва слышно всхлипнув, юная селянка на удивление твердо закончила:

  – Гуреевкой все называли.

  – Девица Аглая, подтверждаешь ли ты, что сей мурзенок Багаутдинка с подручными татями своими творил душегубство и разбой в деревне Гуреевке?

  – Да!

  Ухватившись за рукоять боевого ножа на поясе излишне расслабившегося постельничего стража, девушка замерла. И не от того, что ее руку тут же перехватили, а сзади к горлу приставили сразу два коротких клинка – просто тело на одно длинное мгновение перестало ее слушаться.

  – Дайте ей нож. Что ты хотела утворить с ним, дева?

  Дернувшись, когда странное оцепенение прошло, Аглая сквозь набухающие слезы призналась, что мечтает взрезать кое-кому горло.

   "Еще и крови не боится!.. Хорош подарок. Ладно, теперь небольшое представление для зрителей".

  – А о душе своей ты подумала?!..

  Неожиданным рывком прижав к себе мстительницу, Дмитрий вдохнул идущий от волос горьковатый запах полынного мыла, и сам коснулся губами нежного ушка:

  – Успокоится ли она, если отпустишь этого душегуба столь быстро и легко? Простишь ли ты себе такое попущение?..

  Из бессильно повисшей девичьей руки выскользнул-выпал короткий клинок, заблестев под лучами вечернего солнца. Выразительный жест Дмитрия, и в опустевшую ладошку бережно всунули нагайку со свинчаткой на конце – сам же он положил руки на девичью талию, крайне осторожно делясь своей силой с новорожденным средоточием.

  – Покажи мне, дева, как ты любила ушедших родичей. Покажи, как ты умеешь ненавидеть тех, кто их отнял!

   Легкий толчок, и живая стрела по имени Аглая в пять шагов настигла свою цель, сходу зацепив безусое лицо недавнего мучителя.

  Сш-шлеп!

  – А!..

  Сш-шлеп! Сш-шлеп!!!

  Умения у нее было немного, это правда. Зато ярости было хоть отбавляй, а проблему с силами Дмитрий взял на себя, отчего каждое второе-третье касание свинчатки легко вспарывало одежду и плоть, питая плеть свежей болью. И кровью, чьи капли потихонечку смывали ее ненависть, принося вместо нее странное тепло в животе и груди...

  Сш-шлеп!!!

  – Веселитесь?..

  К задержавшемуся у палаток лазарета царевичу и его ближникам потихонечку присоединялась Большая свита. Захарьины-Юрьевы, Челяднины, Курбский, Шереметев, два княжича Сицких, являющихся дальними родственниками со стороны покойной царицы Анастасии, княжич Палецкий и еще чертова дюжина представителей наиболее знатных и богатых княжеских и боярских родов царства Московского.

  – Это кого там охаживают?

  – Когда за стол-то сядем?..

  – Неумеха! Я раз волка с одного удара упокоил, а эта дурында все возится.

  – Эка невидаль, волка. А двух куропаток не хочешь? Прямо из под копыт вспорхнули, а я их – р-раз!!!

  – Молчать рядом с лазаретом!

  Не выдержав, наследник трона все же рявкнул на Большую свиту. А затем и вовсе двинулся вперед – нет, он бы с превеликим удовольствием и дальше отслеживал и накачивал силой девичий Узор, но видно, не судьба...

  – Ждите здесь.

  Пока еще живой племянник Табан-мурзы в своих попытках избежать от жгучей муки отдалился от крайней палатки с красным крестом на целых двадцать шагов – но помогло ему это мало. Конечно, большая часть ударов пришлась на подранные штаны-шаровары и стеганный кафтан без рукавов – но и той малости, что дошла до тела, вполне хватило. Залитое кровью лицо, исполосованные руки и низ живота. И горло, по-прежнему отказывающееся выдавать громкие крики. Зачем же тревожить покой раненых порубежников истошными воплями?

  – Хорошая девочка.

  Забрав и отбросив в сторону отяжелевшую от горячего багрянца нагайку, Дмитрий слегка подтянул мстительницу к себе.

  – Тебе легче?

  Шапка некогда иссиня-черных, а теперь седых волос дрогнула в молчаливом согласии. По-хозяйски обняв гибкую талию, царевич стал еще чуть-чуть ближе, распорядившись вполголоса:

  – Лекаря сюда!

  Почувствовав, как тело под руками напряглось, четырнадцатилетний целитель, известный своим милосердием и частыми молитвенными бдениями, едва заметно улыбнулся:

  – Ты ведь не хочешь, чтобы он умер...

  – Хочу!!!

  Развернув девицу к себе лицом, первенец великого государя с ласковой укоризной закончил пояснять:

  – Умер до того, как сядет на кол?

  Взяв затянутой в черную замшу перчаткой подбородок, Дмитрий слегка его поднял – так, чтобы ее зеленые глаза попали в плен его синих омутов, медленно наливающихся пугающей чернотой.

  "Сильная усталость-опустошение, мучительное сожаление, тоскливая горечь и легкий оттенок едва теплящейся надежды... И страх – да какой сильный! О, вот и желание что-то попросить. Ну что же, не будем ее мучить неизвестностью".

  – Хочешь служить мне?

  Едва заметно вздрогнув, юная девушка отшатнулась на шаг назад – но только для того, чтобы согнуться в земном поклоне.

  – Мой господин.

  "Быстро соображает. Прямо не девица, а одни сплошные достоинства".

  Подозвав одного из постельничих стражей, Дмитрий распорядился устроить Аглаю в полном соответствии с ее изменившимся положением. То есть личный шатер, новая одежда, еда со стола самого царевича – и обязательная охрана новой личной ученицы государя-наследника Московского. Сам же он, словно бы потеряв интерес к новому приобретению, вернулся к свите – пока та, бедная, совсем не исхудала.

  – Ну, а теперь-то – вечерять, Димитрий Иванович?

  Едва заметно кивнув, первенец великого князя взлетел в седло аргамака – после чего в тройном кольце (из ближников, затем Большой свиты, и собственно царевичевой стражи) проследовал в самую середку воинского стана, на скромный походный ужин. Бараньи ребрышки с гречневой кашей, куриные грудки в медовом соусе, мелкая речная рыбешка, обжаренная с маслом и мукой, свежая выпечка, слабенькая (зато сладкая) мальвазия... Правда, сам он особого аппетита не проявил, ограничившись небольшой пиалой с крепким куриным бульоном и пшеничной булочкой – зато родовитая молодежь наглядно продемонстрировала, что все тяготы и лишения порубежной службы никоим образом не сказались на ее отменном аппетите.

  – Продолжайте.

  Ранний уход с ужина имел вполне определенную цель, и пока менее знатные ровесники уничтожали немудреные яства, Дмитрий спокойно добрался до ждущей его в Судбищах баньки, загодя протопленной до состояния малой мартеновской печи. Сияющий от оказанной ему чести хозяин быстрой скороговоркой отрапортовал, что для государя-наследника приуготовлено наимягчайшее лыковое мочало, самые пушистые веники и духовитый квас... Но гостя больше заинтересовало, почему в эмоциях коренастого мужичка сквозь довольство и тихий восторг нет-нет да и пробивалось затаенное сожаление.

  – А вот и мы, Димитрий Иванович!

  Не оглядываясь на Малую свиту, наподобие цепных псов стерегущую своего повелителя (слава богу, что в нужник пока не додумались его сопровождать!), царевич с внезапно разыгравшимся подозрением просканировал окрестности. Затем еще раз, на все доступное ему расстояние.

  – А что, хозяин, хорош ли парок?

  Почти не слушая, что там ему говорят в ответ, сереброволосый подросток просеивал чужие эмоции – и едва удержал маску равнодушия на лице, когда все же понял, в чем дело. Да, староста деревеньки (а у кого еще могла быть самая лучшая банька?) сожалел. О том, что дочери еще малы, и не могут услужить сыну великого государя! На жену же в этом вопросе расчетливый мужик не надеялся – уж больно стара да некрасива была она для такого гостя.

  "Тьфу ты!".

  Через полтора часа, отхлестанный березовыми вениками до полного благодушия и легкой истомы, царевич отправился обратно. Покачиваясь в седле, он с толикой меланхолии раздумывал – не превратит ли селянин данные ему в награду за гостеприимство копийки в родовой талисман? Или все же обменяет монетки на какую-нибудь четвероногую живность?

  "Скорее второе, чем первое. Охо-хо, а все же я славно сегодня потрудился в лазарете. С полсотни порубежников от могилы точно спас. И втрое больше рук и ног от ампутации!.. А вечером получил нежданный подарок и пищу для размышлений... Хм. Что это у меня ближники с такими хитрыми мордами переглядываются?".