Текст книги "Девятая жизнь нечисти"

Автор книги: Алексей Атеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А если я не допущу мою дочь до тебя?

– Горько пожалеешь. Я не буду бушевать, не буду размахивать руками, топать ногами, как какой-нибудь мужлан. К чему? Есть и другие способы заставить осла повиноваться. Вот смотри…

В комнате, наполненной майским солнцем, потемнело. Слабый, едва ощутимый сквознячок загулял по ней. Запахло сырой землей, тленом… Внезапно Хаим почувствовал, что все вокруг едва заметно дрожит. Вибрировала мебель: кровать, комод, стулья… Едва слышно позванивал стоявший на столе графин с клюквенным морсом. Задребезжало оконное стекло. Наконец сначала чуть-чуть, а потом все явственнее затряслись потолок и стены комнаты. Раздался треск, и по стоявшему на комоде старинному овальному зеркалу разбежалась сетка трещин.

– Хватит, хватит! – закричал Хаим, у которого от ужаса подкосились колени. – Довольно! Сейчас я пришлю Енту.

Как только он произнес эти слова, все тотчас пришло в свое обычное состояние, лишь зеркало так и осталось испорченным.

– Ента, отправляйся к… – Хаим не мог четко сформулировать, к кому же должна отправиться его дочь. К мужу ли? К диббуку? – Наконец он нашел нужное определение: —…отправляйся к черту!

И вот что интересно. Ента стояла за дверью свадебной опочивальни, словно только того и дожидалась – когда же ее призовут. Это показалось Хаиму странным.

– Ты разве не боишься его, дочка? – недоуменно поинтересовался он.

– А чего бояться? Он ведь не дерется… И любит меня! – неожиданно добавила она.

Хаим только плечами пожал от изумления. Вот и пойми этих женщин!

– Ну как там? – нетерпеливо спросил Наумчик.

– И не говори. Жуть просто берет. Говорил сейчас с обеими…

– То есть как?

– А так! И с Мошкой, и с этим твоим Соловьем. Тот еще типус.

– Как тебя понимать?

– А то не знаешь. У русских кто во всем виноват? Евреи!

– Ты толком говори.

– Мошка, диббук то есть, полностью взял над ним власть. Если захочет, может разрешить стать самим собой… И уходить из тела Соловья он не собирается. А может, это и не Мошка вовсе, а демон? Я слышал, что и такое бывает. Он мне сейчас свои возможности продемонстрировал. Это, знаешь ли… – Хаим не договорил. – В общем, скверная история, – заключил он. – Теперь дело даже не в Соловье. Всем нам грозит большая беда. Нужно изгнать диббука любыми способами. Возможно, стоит позвать мать этого Мошки? Скверная, между нами, баба. Скандальная… А что делать?

Но Сарру не пришлось звать. Прослышав о событиях в доме Берковичей, она незамедлительно явилась.

– Здравствуй, Хаим Беркович! – Голос женщины звучал по-прежнему, агрессивно.

– Здравствуй, Сарра Горовиц. – Хаим старался не выражать своих чувств, однако это плохо ему удавалось. – С чем пожаловала? Опять проклинать будешь?

– Дважды не проклинают. Достаточно и одного раза. Но я пришла не извиняться…

– А зачем? Тебя ведь никто не звал.

– Убедиться, что люди не врут. Говорят, в твоего зятька вселилась душа Моисея… Правда ли это?

– Желаешь посмотреть, как действует твое проклятие? Что ж, полюбуйся.

Сарра, озираясь, словно боясь попасть в ловушку, вошла в дом. Толпа, стоявшая поблизости, загомонила, зашушукалась.

– Ну и где он?

– Сейчас увидишь. За этой вот дверью… – Хаим постучал и, не дождавшись приглашения, вошел в комнату.

Ента и Соловей, обнявшись, сидели на постели. Оба были одеты, хотя их туалеты находились в некотором беспорядке.

– Ну, прямо голубки, – саркастически заметила Сарра. – Мазл-тов вам, новобрачные!

– И тебе того же, мама, – отозвался диббук.

Сарра была крепкой женщиной, в обморок не упала, только покачнулась и смертельно побледнела.

– Ты ли это, сын мой? – после некоторого молчания спросила она.

– А то кто же, – без особого почтения сказал диббук.

– Зачем ты влез в гойское тело? Почему не находишься рядом со своим благочестивым мучеником-отцом?

– Не пускают меня туда, мамеле, – отвечал диббук. – Но мне, нужно сказать, и здесь неплохо. Тело надежное, крепкое… Не то что мое старое. Теперь-то я понимаю, как здорово быть сильным. А то тело, что дала мне ты, это так… недоразумение! Тут болит, там скрипит… А ведь я был молод. И все потому, что не занимался физкультурой, мало двигался, корпел над Торой, Талмудом и прочими премудростями. А зачем? Потому что издревле заведено. Кем заведено? Оказывается, праотцами. Подобную чушь внушала мне ты. Лучше бы я вступил в комсомол, стал инженером… А вместо этого изучал тайны каббалы… Вот и доизучался. Сам стал невесть чем. Но имеются и плюсы, мамеле. Любимая рядом. – Тут Ента звонко чмокнула Соловья в щеку. – Вот! – довольно констатировал диббук. – Тело сильное, крепкое…

– Мадам Горовиц, попросите вашего сына оставить в покое моего зятя! – шепотом сказал Хаим.

– Сколь же долго ты собираешься тут пробыть? – осторожно спросила Сарра.

– До его физической кончины.

– О горе мне, несчастной, – завопила женщина. – О горе мне! Сын мой, вместо того чтобы пребывать в райских кущах, обитает в гойском обличье. Да лучше бы ты попал в геенну огненную и жарился там вместе с закоренелыми грешниками или стал бы каменным изваянием в мире мрака! Вылазь оттуда сейчас же!

– Э нет, мамеле, – отвечал диббук. – Не вылезу. Ты же сама помогла мне сюда попасть, прокляв семейство Беркович. А потом еще этот косоглазый урод плюнул на мою могилу. Вот вам и пожалуйста! Результат!

Тут Хаим понял, что ничего путного из этой затеи не выйдет и нужно идти за помощью к профессиональному специалисту, то есть к раввину.

Раввин реб Зундл жил на соседней улице и был хорошим знакомым Хаима. В свое время тот не раз оказывал Зундлу услуги определенного рода. Дело в том, что раввин очень любил хороший французский коньяк, а также гаванские сигары. Святой человек никоим образом не походил на пьяницу. Скорее его можно назвать гурманом. Долгими зимними вечерами, изучая Гемару, он наливал в серебряный стаканчик солнечный напиток, зажигал сигару и пускал клубы ароматного дыма, время от времени макая кончик сигары в коньяк. Обычно к концу вечера стаканчик оказывался пуст. И французский напиток, и кубинский табак поставлял Зундлу (кстати, по весьма умеренным ценам) не кто иной, как Хаим.

Реб Зундл, конечно же, знал о событиях, разворачивающихся в доме Берковичей, но появляться там не спешил, полагая, что Хаим скоро придет к нему сам. Так и случилось.

Видом реб Зундл напоминал сказочного гнома, какими рисуют их на баварских рождественских открытках. Он был крайне мал ростом, имел окладистую серебряную бороду и носил круглые очки в стальной оправе. Если бы вместо ермолки его большую, несоразмерную тщедушному телу голову украшал остроконечный колпак, перед нами был бы истинный подземный житель.

– Проходи, Хаим Беркович, – пригласил раввин старого знакомого, после того как они обменялись приветствиями. – Наслышан, наслышан о твоих несчастьях.

– И не говорите, раби, – понурился Хаим. – Вот пришел за советом и помощью.

– Ну так расскажи все по порядку. Как дело было?.. Говори все без утайки.

И Хаим, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, поведал о происходящем.

– Н-да. Редкая напасть тебя постигла. И не только редкая, редчайшая. Я думал, диббуки только в сказках остались.

– Если бы… – удрученно произнес Хаим.

– Подобный случай, правда, очень давно, имел место в Шаргороде. Там диббук вселился в одну девицу, но вскорости был изгнан шаргородским цадиком, раби Меером из Ружинской династии. Большой святости был человек.

– Значит, выгнать нечистую силу можно, – обрадовался Хаим.

– Можно-то можно… – тут раби Зундл замялся.

– А в чем загвоздка?

– Не каждому по силам, – признался раввин. – Не уверен, что у меня получится. Процедуру обряда изгнания я знаю, хотя ни разу ею не пользовался. Попробовать, конечно, можно, но не гарантирую.

– Заклинаю создателем, – взмолился Хаим, – избавьте от этой нечисти! Все, что угодно, для вас сделаю, сколько хотите заплачу.

– Ну, ладно, ладно… Об этом потом. Приведи его сюда.

– А если он не пойдет?

– Можешь не сомневаться, пойдет. Гордыня его приведет. Он со мной побороться захочет.

Предложение отправиться к раввину вначале вызвало у диббука громкий, язвительный хохот. Хаим ни разу не слышал, как смеялся при жизни Моисей, но такой истошный, почти истерический визг мог принадлежать только сумасшедшему.

– Значит, раби желает со мной пообщаться, – заливался диббук, – наверное, изгнать меня хочет? Убедиться в своих истинных возможностях. Так вот что я тебе скажу, косоглазый олух: ничего не получится!

Хаим заметил: мертвый Моисей вел себя все более нагло, перейдя к прямому хамству. И это при Енте, которая никак не реагировала на то, что в ее присутствии оскорбляют отца!

– Можно, конечно, и сходить, – сообщил диббук без особого энтузиазма. – Заодно и косточки размять. А то засиделся я в твоем клоповнике. Пойду взгляну на этого глупого старикашку Зундла. – Диббук мерзко захихикал. – Ты тоже пойдешь со мной? – спросил он у Хаима. – Давай, давай… Убедишься, что этот ваш раввин – вонючий бурдюк с прокисшим вином.

Когда они вышли на улицу, толпа, стоявшая возле дома, ахнула и подалась назад. Люди в ужасе таращили глаза на высокого человека в военной форме, по лицу которого непрестанно пробегали гримасы, словно у него был нервный тик.

– Мошка, ты ли это? – дрожащим голосом спросил какой-то смельчак.

– Я, Беня, я, – важно ответствовал диббук.

– Узнал, узнал!.. – зашушукались в толпе.

– А почему ты, ничтожный дрочила, называешь меня каким-то Мошкой?! Меня – прибывшего в ваш ничтожный городишко прямиком из царства мертвых! Да кто вы такие?! Жалкие, убогие людишки… пакостники, бессмысленно грешащие… Все про вас знаю. Могу рассказать. Вот ты, Гершель Смушкис, третьего дня ходил в кабак, где лакал водку, а закусывал ее свиной колбасой, а еще нахваливал трефное лакомство. Или ты, Двойра Шапиро… Неделю назад твой муженек укатил по делам в Жмеринку, а ты что же… Тут же открыла дверь Иоське Магазинику. Вон он стоит, Иоська… Могу рассказать дальше, чем вы с ним занимались. Знаете, люди, как высоко умеет задирать ножки наша Двойра…

Толпа в ужасе и восторге взвыла. Однако Двойра вовсе даже не смутилась от обличений нечистой силы.

– Как ты был Мошкой, так им и остался! – презрительно изрекла она. – При жизни вдоль заборов крался да в окна заглядывал и сейчас, видать, тем же занимаешься. И из царства мертвых тебя выпихнули, потому как твоя тухлая душонка никому не нужна. Шваль, одно слово, дерьмо собачье. А сам ты как был шлемилем, так шлемилем и остался. Не боюсь тебя ни в каком обличье! – И она плюнула в сторону диббука.

Хаиму показалось, что нечисть, сидевшая в красном командире Соловье, смутилась.

– Да я бы мог разорвать тебя на части, – грозно сказал диббук.

– А попробуй, – издевательски произнесла Двойра.

– Некогда связываться с глупой, похотливой сучонкой.

– А иди… куда идешь, – отпарировала Двойра.

И странное дело: диббук перестал препираться и молча зашагал вперед. Двойра вслед ему презрительно захохотала.

«Эге, – подумал про себя Хаим, – Мошка-то, похоже, посрамлен. Правду говорят: бабьего языка и черт боится. Может, диббук не так уж и страшен, как хочет казаться?»

У раввина их уже ждали. Кроме самого реба Зундла, присутствовал служка при синагоге Енох, тот самый коновозчик, на чьих дрогах увезли на кладбище тело Моисея.

– Ну что ж, входите… – пригласил гостей реб Зундл. Он с любопытством оглядел статную фигуру Соловья, взглянул в его глаза.

– Так это и есть диббук? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Хорошее тело он для себя выбрал, добротное…

– А ты как думал, раввин, – хмыкнул диббук. – Неужто мне должно было вселяться в косоглазого.

– Но почему ты выбрал для себя тело этого военного? Ведь он даже не еврей.

– Косоглазый плюнул на мою могилу, – пояснил диббук. – А до этого моя матушка прокляла весь их род. Военный, его зовут Соловей, муж моей любимой Енты. Пускай не по нашему закону, а по советскому, но все ж таки муж. Потом он не христианин…

– А кто же?

– Безбожник, или, говоря современным языком, атеист. Значит, его душа не находится под божественным покровительством. Понятно, раввин?

– Более-менее… И сколь долго ты намерен пребывать в этом теле?

– До его скончания.

– Вот как! Тора говорит: нельзя мертвым пребывать среди живых.

– Я не мертвый!

– Ты перешел в иной мир и должен пребывать там, пока не придет время воскрешения. Так что ты должен покинуть тело этого солдата.

– Командира, – поправил его диббук. – Стал бы я вселяться в солдата! Обижаешь, раби.

– Солдата – в смысле воина. Уходи прочь из его тела!

– И не собираюсь. Попробуй, изгони меня.

– Выйдешь ли ты из тела добровольно?

– И не надейся. Ни добровольно, ни принудительно я его не покину. Попытайся собственной силой выгнать меня. Сделай все, что полагается. Соблюди обряд. И посмотрим, достаточно ли в тебе святости. Пускай принесут шофар, пускай зажгут свечи…

– Хорошо, – сказал реб Зундл. – Будь по-твоему. Енох, – обратился он к служке, – приведи сюда десять евреев – миньян.

Через полчаса миньян собрался. Это были наиболее уважаемые представители общины. Все, конечно, знали, для чего их призвали. Собравшиеся смотрели на Соловья со смешанными чувствами. Во взглядах читались страх, растерянность, недоверие. Но над всем остальным доминировало невероятное любопытство. В русского вселился диббук! Да не может этого быть! Так считало большинство, видя в происходящем мистификацию. По правде сказать, в общине Хаим Беркович слыл личностью темной, способной на любую пакость.

– Итак, – сказал реб Зундл, – я собрал вас, уважаемых людей, чтобы…

– Уважаемых людей… – насмешливо перебил раввина диббук. – Тоже мне, уважаемые люди! Я могу порассказать о каждом такое, что последние волосики на твоей плешивой голове, реб Зундл, встанут дыбом.

Присутствующие оторопели. Голос, который исходил из русского, оказался им хорошо знаком. Он, несомненно, принадлежал Моисею Горовицу. И самым странным было то, что русский даже рта не открывал.

– Чревовещание, – шепотом произнес один из присутствующих.

– Ты, Берл Гринберг, думаешь, тебя позвали сюда, чтобы фокусы показывать? – издевательски спросил диббук, обращаясь к знатоку. – Ошибаешься. Здесь тебе не балаган. А если желаешь, чтобы я развеселил миньян, то могу рассказать, как ты подглядываешь за невесткой, когда она моется на кухне.

– Что тут происходит? – возмущенно спросил самый старший из присутствующих, портной Лазарев. – Почему мы должны выслушивать оскорбления в свой адрес?

– Послушай, Моисей Горовиц, – обратился раввин к диббуку, – ты ли это на самом деле или злой дух говорит от твоего имени? Все мы знали тебя как скромного, воспитанного юношу, который почтительно относился к старшим, тем более пожилым людям. А перед нами хам и хулиган. Об этом свидетельствуют твои наглые речи. Вряд ли ты мог измениться так быстро. Значит, это не ты?! К чему обличать нас. Кто без греха… Или ты послан в испытание нам?

– Ты прав, реб Зундл. Я несколько увлекся, – в голосе диббука, похоже, звучало смущение. – Но, с другой стороны, ведь вы желаете изгнать меня из этого тела… К тому же я нахожусь в таком положении, что ваша земная мораль мне ни к чему.

– В каком же положении ты находишься?

– Я – душа неприкаянная. Или не знаешь?

– Но ты сам обрек себя… Твоя гордыня…

– Вот-вот, реб Зундл. Наконец-то ты заговорил о гордыне. Выходит, мне всего-навсего следовало быть как все. Но я не хотел…

– И добился своего!

– Добился! Пускай даже таким путем. Прежде чем попасть в это тело, я прошел через ледяной океан, через горы мрака, я стоял на краю геенны огненной, видел, хотя и издали, сияющий чертог… Меня туда не пустили. Ну и пусть!.. Так почему же я не могу остаться там, где я сейчас нахожусь? Ведь это место – тоже промысел божий.

Собравшиеся в глубочайшем изумлении вздохнули. Всеобщее молчание нарушил старик Лазарев:

– Ты говоришь, что успел побывать во всех этих странных местах, но как это может быть, если ты умер всего лишь только вчера?

– Время тут течет совсем не так, как в мире живых, – охотно пояснил диббук. – Вернее, оно вообще не течет, а стоит на месте… Поэтому я и успел посетить все эти места, и не только их, а тысячи других, не менее странных и страшных…

– Расскажи нам о них, – попросил Лазарев.

– Погодите, – прервал диалог раввин. – Вы не лекцию сюда слушать пришли. Нам нужно отправить эту заблудшую душу туда, откуда она явилась. Мертвым не место среди живых. Уважаемый миньян, даете ли вы мне право изгнать именем вашим диббука?

– Изгони… даем…

– Именем владыки миров, именем святых праведников и именем святого миньяна заклинаю тебя, диббук, и повелеваю: «Выйди вон из этого тела!»

– Куда идти? Нигде нет покоя моей неприкаянной, тоскующей душе. Только в этом теле, рядом с моей любимой Ентой обрел я некоторое успокоение. Не изгоняйте меня, не проклинайте меня, не выйду!

– Тогда именем господина вселенной я прибегну к отлучению, – сурово заявил реб Зундл.

– Ты в своей власти, раби, – отвечал диббук. – Но послушай меня. Попробовать, конечно, можешь… А если не получится, что тогда подумает о тебе миньян? Ведь скажут: наш реб Зундл не в силах справиться с самым захудалым диббуком. А если так, какой же он раввин?! Ибо нет в нем достаточной святости…

– Твои слова весьма лукавы… – в сомнении заметил реб Зундл.

– Я еще не закончил, – перебил его диббук. – Пускай принесут свитки Торы, пускай зажгут черные свечи, пускай протрубят в шофар… Ну а дальше? Что будет дальше? И вдобавок скажу: тело, в котором я нахожусь, не принадлежит правоверному иудею, оно даже не христианское и вообще ни в чью юрисдикцию не входит. Оно – как необитаемый остров. Кто первый ступит на его берег, тот и хозяин. В данном случае это я. Поэтому твои заклинания не подействуют. Ты просто опозоришься, реб Зундл. И к тому же ты совершаешь святотатство, собираясь обрушить имя божье на голову гоя, призывая его к суду Торы… – Диббук замолчал, словно ожидая ответных доводов.

– Что скажете, уважаемые? – спросил раввин у собравшихся. Чувствовалось, что он сильно обескуражен словами диббука.

Похоже, и миньян был в растерянности.

– Он прав… – послышались неуверенные голоса.

– А если у тебя и вправду ничего не получится, как мы будем после этого ходить в синагогу? – спросил портной Лазарев. – Нет, лучше не рисковать. Пусть себе сидит в гойском теле, если ему так нравится.

«Эге, – подумал Хаим. – Дело-то плохо. Распропагандировал их проклятый Мошка».

– Однако есть один, скажем так, вариант, – неожиданно заявил диббук.

– Какой, интересно?! – воскликнул реб Зундл.

– Ты поженишь меня и Енту Беркович.

– Но как это возможно? – изумился раввин. – Живая не может выходить замуж за мертвеца.

– Почему за мертвеца? Перед тобой вполне нормальное, прекрасно функционирующее тело. К тому же состоящее в гражданском браке с вышеуказанной Ентой Беркович.

– Но я не могу поженить еврейку и гоя!

– А ты совершишь гиюр, примешь его в веру иудей– скую.

Собравшиеся удивленно загомонили.

– Послушай, раввин, – продолжил диббук, – если совершишь обряд, я оставлю тело этого гоя, потому что он будет уже не гой.

– Ты хитроумен, Моисей, – произнес реб Зундл. – Но то, что ты задумал, невозможно.

– Почему?

– Да хотя бы потому, что он не обрезан.

– Обрезание можно сделать… потом, а можно и не делать вовсе, ведь внутри его я, правоверный иудей. А он – всего лишь тело. Фактически ты поженишь меня и ее. Посоветуйся с миньяном.

– Что скажете, уважаемые? – обратился к собравшимся раввин.

– Все это в высшей степени необычно и странно, – заговорил от лица миньяна старик Лазарев. – Получается, что этот нечестивый диктует нам свои условия. Но не совершаем ли мы грех, слушая его? Хотя, с другой стороны, он, похоже, прав. Вот только я не понимаю, чего добивается диббук, поженив русского и еврейку.

– Солдат не будет уже человеком без веры, – отозвался диббук. – Его осенит благодать господа.

– Сомнительно все это, – скептически заметил Лазарев. – Не иначе как хитроумная уловка.

– Послушайте, уважаемые, – вступил в дискуссию Хаим, – давайте согласимся на его предложение. Ведь Соловей и моя дочь – все равно муж и жена. Теперь они станут семьей и перед богом. А мы избавимся от проклятого Мошки.

– Значит, дочь твоя согласна пойти с этим военным, как то бишь его фамилия? – спросил раввин.

– Соловей.

– … с Соловьем под свадебный балдахин?

– Ну если они расписались в загсе, какие могут быть разговоры?

– Ладно, есть еще одна закавыка. Тот Соловей, он сам хочет принять иудаизм?

– А спросите его? – пропищал диббук.

И тут же красный командир принял свой изначальный облик. Он перестал гримасничать, лицо его затвердело, на нем появились мужественные складки, взгляд стал осмысленным, губы раскрылись.

– Кончайте поскорее всю эту бодягу! – сурово заявил он.

– Что вы имеете в виду, любезнейший? – спросил реб Зундл.

– Я готов стать кем угодно, лишь бы эта нечисть убралась из меня подальше.

– Так вы слышали, о чем мы тут говорили?

– Слышал, еще как слышал! Только сказать ничего не мог. Задавил меня этот сопляк. Сила у него большая.

– Его собственная? – быстро спросил раввин.

– Вот уж не знаю… Это ваши разумения. Я в мистике ничего не понимаю. Только чую, за ним нечто огромное, темное и неизмеримо могущественное.

– Не иначе, царь нижнего мира Азриэль помогает ему! – загомонили евреи. – Ведь не зря этот Мошка изучал практическую каббалу.

– Хватит галдеть! – оборвал их Соловей. – Делайте что-нибудь… Изгоните этого диббука из меня.

– Хорошо, – сказал раввин. – Он хочет, чтобы ты принял иудаизм. Согласен ли?..

– Да хоть эфиопскую веру, лишь бы снова стать нормальным!

Реб Зундл в сомнении покачал головой.

– Нам нужно посоветоваться, – сказал он Хаиму. – Отправляйтесь пока домой, а через час приходите сюда и приведите с собой Енту.

И вновь начались споры, пересуды и сомнения. Больше всех кричал старик Лазарев.

– Это будет не настоящий гиюр, – говорил он. – Русский военный хочет стать иудеем только в силу обстоятельств, а вовсе не из благочестия. Он же сказал: ему все равно, какую веру принимать, лишь бы избавиться от напасти.

– Ну и что, – отвечали другие. – Прогоняя диббука, мы совершаем благо. Значит, и обращение этого русского в данном случае благо!

Точку в спорах поставил реб Зундл:

– Законоучители утверждают: принятие прозелита[14]14
  Прозелит – новообращенный.


[Закрыть] в общину – лишь формальный долг. Мы не должны препятствовать человеку, независимо от того, какими побуждениями он руководствуется. Пускай произнесет формулу, и дело с концом. Разве лучше для всех нас, если диббук останется в теле русского? Его увезут в сумасшедший дом, и что будет дальше – никому не ведомо. А так мы убъем двух зайцев: отправим диббука туда, где ему и положено находиться, то есть в мир мертвых, и снимем проклятие с семейства Беркович.

Большинство поддержало здравую мысль раби, и только Лазарев продолжал возмущаться, вспомнив изречение: «Тяжелы прозелиты для Израиля – как короста». Однако и он, в конце концов, нехотя согласился.

Через час все снова собрались в доме раввина.

– Итак, – торжественно сказал реб Зундл, – мы приступаем к гиюру. Этот русский господин… э-э… товарищ… Николай Иванович Соловей захотел стать… э-э… иудеем. Ведь так, товарищ Соловей?

– Именно, – отозвался красный командир.

– Возникает вопрос: для чего?

– Чтобы жениться по всем правилам на Енте Беркович, – твердо произнес Соловей.

– Хороший ответ, – прокомментировал раввин. – Только нужно пояснить слова «по всем правилам». Иначе говоря, чтобы этот брак был освящен по закону Моисея и Израиля. Правильно, уважаемый?

– Ну, конечно, – не стал возражать Соловей.

– Итак, с целью разобрались. Теперь я вас спрашиваю, согласно обычаю: «…Разве ты не знаешь, что ныне народ Израиля пребывает в жалком состоянии, притесняем, изгнан и претерпевает постоянные страдания?», а вы должны на это ответить: «Мне это известно, и я недостоин этого». Повторите.

Соловей проговорил вторую часть формулы.

– Все! – с явным облегчением произнес раввин. – Теперь вы – наш.

По лицу красного командира пробежала судорога, которую можно было принять за гримасу отвращения. Однако причина оказалась в другом. Красного Соловья снова оттерли на задворки сознания, и на сцене вновь возник Моисей.

– Замечательно, – писклявым голосом с явной издевкой произнес диббук, про которого, казалось, все забыли. – Теперь он – иудей, или, как выразился уважаемый раввин, – «наш». То есть ничто не мешает провести обряд бракосочетания по всем правилам. Так, реб Зундл?

– Нужно спросить у Енты, – справедливо заметил раввин.

– Давайте спросим. Пускай косоглазый позовет свою дочь.

– Веди себя пристойно, мишугенер! – не остался в долгу Хаим.

– Тише, тише… – призвал к порядку раввин. – Прекратите оскорбления и пререкания. У себя дома можете говорите все, что угодно, а здесь попрошу не выражаться.

– Ента, – спросил он вошедшую девушку, – желаешь ли вступить в брак с этим… э… человеком? – и он указал на Соловья, стоявшего как истукан.

– О, как прекрасна ты, милая. Щеки твои – половинки граната под кудрями твоими… Губы твои алы – наслаждение созерцать их. Кудри твои – овечье стадо, спускающееся с гор галаадских… Шея твоя пряма и стройна, как башня Давидова!.. – нежно запел диббук, увидев Енту.

– Да, – ответила девушка, потупив очи. – Я готова стать его суженой перед господом и Израилем.

– Замечательно! – воскликнул реб Зундл. – Значит, сегодня же, часика через два-три, вы оба встанете под хупу – свадебный балдахин. Пора заканчивать этот балаган, – тихо произнес раввин себе под нос. – Не забудь про кольцо, – обратился он к Хаиму.

– А в брачный контракт прошу, кроме всего прочего, записать следующее, – неожиданно прокричал диббук, словно петух прокукарекал: – «…обязуюсь оставаться с женой моей во веки вечные». Аминь!

Возле дома Берковичей собрался, казалось, весь городок. Большинство местечковых евреев присутствовало здесь, да и христиан явилось предостаточно. Слух о том, что Ента выходит замуж непонятно за кого, за человека ли, за мертвеца, будоражил людей. Народ на разные лады обсуждал происходящее. Все сходились на мысли: мол, дело добром не кончится. Но что конкретно должно случиться, никто толком предположить не мог.

Почти каждый из стоявших на улице стремился попасть внутрь дома, но пускали далеко не всех. Даже те, кто присутствовал на предыдущей свадьбе, не оказались в числе приглашенных. Теперь они толпились под самой дверью и напряженно прислушивались к тому, что происходило внутри.

Вот сквозь толпу пробралась Сарра Горовиц и бочком-бочком приблизилась к запертой двери. Народ перед ней поспешно расступался и с любопытством и страхом глядел вслед. Гуськом прошествовали почтенные горожане, ранее присутствовавшие в доме раввина. Потом прошло несколько ближайших родственников и три-четыре девицы, приглашенные в качестве подружек невесты. Все они очень сильно конфузились. Последним в дом вошел седобородый гном – раввин, реб Зундл.

Толпа насторожилась. События вот-вот должны начаться. И они не замедлили себя ждать.

На трапезе все сидели как замороженные. До еды никто не дотронулся. Быстрей бы все кончилось – похоже, это было общим желанием. И хотя ни жених, ни невеста не присутствовали за столом, собравшиеся физически ощущали их близость. Казалось, воздух в доме настолько наэлектризован, что из волос гостей непременно начнут сыпаться искры.

Наконец раввин кашлянул и первый поднялся из-за стола.

– Пожалуй, пора начинать, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнес он. – Брачный контракт составлен… Я и реб Шмерл Лазарев соизволили подписать его. Введите жениха и невесту.

В комнату вошли сначала Соловей, а затем и Ента.

– Желает ли жених произнести «двар Тора»[15]15
  «Двар Тора» – краткая речь жениха перед обручением.


[Закрыть] в честь свадьбы?

– Да, я… – начал Соловей своим собственным голосом, но его перебил диббук:

– «О любимая моя…» – вновь затянул он Песнь Песней.

– Может, хватит! – грубо перебил его Наумчик. – Что ты все талдычишь эту допотопную хреновину. Скажи прямо, как относишься к моей сестре.

– Я восстал из мира мертвых, преодолел все преграды и пришел сюда, чтобы соединиться с той, ради которой не пожалел собственной жизни…

От этих слов мороз прошел по коже присутствующих.

– …И пребуду с ней вовеки…

– И я пребуду с тобой, – тихо произнесла Ента.

Хаим чувствовал: происходит что-то странное, если не сказать, страшное. Но он гнал от себя дурные мысли, то же ощущали и остальные. Даже раввин пребывал в растерянности. Он был настолько удручен происходящим, что, не обращая внимания на реакцию окружающих, подошел к столу и налил себе вина.

Все поднялись. Реб Зундл только сейчас заметил: возле жениха стоит Сарра Горовиц и держит в руках зажженную поминальную свечу. «Этого только не хватало, – ужаснулся раввин. – Быстрее кончить…» Он взошел под хупу, а потом взмахом руки пригласил к себе молодых. Оба встали напротив него, и реб Зундл взглянул на них. В лице невесты – ни кровинки. Веснушки сияли на нем, как маленькие звездочки. Жених же, напротив, был пунцово-красен. Гримасы непрерывно искажали его потное лицо.

Раввину протянули старинный серебряный бокал с вином. Он прочитал два благословения обручения, затем жених и невеста по очереди отпили из бокала. Реб Зундл отчетливо слышал, как стучат у невесты зубы о его края.

– Итак, – сказал реб Зундл, – наступил момент обручения. Жених, возьмите кольцо… Наденьте его на указательный палец правой руки невесты… Повторяйте за мной: «Будь обручена мне этим кольцом по закону Моисееву и Израиля».

Диббук звонким голосом, отчеканивая каждое слово, прочитал следом за раввином древнее благословение. И едва он произнес последний звук, как Соловей пошатнулся, раздался легкий хлопок, словно откупорили бутылку шампанского, запахло могильным тлением…

Присутствующие обомлели. Девушки закрыли лица руками. Кто-то в испуге заохал.

– Ухожу, – послышался писклявый голос как будто издалека. – Прощай, матушка… Идешь ли ты со мной, суженая моя?

Тело Соловья со стуком упало на пол.

– Иду за тобой, любимый мой! – воскликнула Ента и рухнула рядом с мужем. – Я принадлежу возлюбленному моему… – таковы были последние слова, слетевшие с холодеющих губ.

– Горе мне! Горе!.. – в смертельном ужасе воскликнул Хаим, сразу все понявший. – Вот оно… Свершилось проклятие! Нету больше нашей Енты. – И он стал рвать на себе праздничный сюртук…

Как водится в таких случаях, побежали за врачом. Пришел старый доктор, испокон веков лечивший все местечко, и констатировал, что военный находится в глубоком обмороке, а Ента скончалась.

– Видимо, сердце, – предположил он. – Непонятно, такая молодая… Возможно, радость от замужества оказалась непосильной для нее.

Соловей вскоре пришел в себя и тут же уехал. На погребение своей молодой жены он не остался.