Текст книги "Путь домой"

Автор книги: Алексей Гравицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мудрый старик. Или прикидывается.

Я сел у костра и внимательно посмотрел на вечного немца. А ведь я ничего не знаю про человека, которого взял на роль проводника. Вообще мало знаю о своих спутниках. Разве что к Звезде за пару месяцев успел присмотреться.

Нет, Звездочка мне задницу не раз прикрывала. Звездочке можно верить.

Яна меня любит. А вот немец…

Да хрен с ним!

Я скрестил руки на коленях, опустил на них голову и закрыл глаза.

…Забулькала вода в модифицированной пластиковой бутылке. Олег глубоко затянулся, задержал дыхание, закатил глаза. Потом резко выдохнул.

– Заказ есть, а идеи нет. А сроки поджимают. Серенький, мне нужна идея.

Комната тонула в пахучем дыме.

Я не любил, когда Олег пыхает. Сам предпочитал травить себя одним ядом – алкоголем. Всякую пыльцу, траву и прочую химию не понимал. Зачем? Но Олежка отмазывался непрошибаемой фразой про необходимость идеи. И пыхал.

– Хочешь? – предложил он мне.

– Не хочу.

– Зря.

Он отрезал кончик сигареты и принялся химичить с травой и бутылкой. Обычной пластиковой пол-литровой бутылкой из-под минералки, из бока которой торчала металлическая трубочка. Очумелые ручки, блин.

– Смотри, – со смаком принялся объяснять Олег. – Трубка от звенелки. Знаешь, которая духов отгоняет. В бутылке вода – она всяку каку отфильтровывает. Суем в трубку кусочек сигареты, как заглушку, добиваем под край травкой и поджигаем. Теперь смотри.

Олег подпалил траву в трубочке, приник губами к бутылочному горлышку, потянул понемногу. Забулькало. Бутылка наполнилась дымом. Олег резко втянул его в себя и задержал дыхание.

Крепкий спортивный Олег никак не ассоциировался у меня с убитыми наркошами из социальной рекламы. И зависимости у него вроде не было. Но то, что он баловался этой хренью, мне не нравилось.

Олег выдохнул.

– Эту систему, один москвич, между прочим, придумал, – с непонятной гордостью за соотечественника выдал он. – Гениальная система. Чистый кайф. Точно не будешь?

Я помотал головой:

– Когда-нибудь ты от этого сдохнешь.

– От этого не дохнут, это не бухло. Когда-нибудь, Серёня, я сдохну от чего-то другого. Знаешь, мне в свое время гадалка нагадала, что я умру раньше времени и такой смертью, которую не могу себе представить.

– Будешь жить вечно?

Олег помотал головой:

– Нет. У меня кризис фантазии.

– То есть, ты не можешь себе представить, что сдохнешь от наркоты?

– Это я как раз себе хорошо могу представить. Поэтому от нее не сдохну. Не-е-е, у меня будет экзотическая преждевременная кончина. Ты придешь ко мне на могилку?

– Не люблю кладбища, – честно признался я.

– Тогда я буду являться к тебе во сне и нести всякую пургу.

– Для этого совсем не обязательно дохнуть. Ты и так ее несешь.

Глаза Олега заблестели.

– Слу-у-ушай! А может, эту рекламу через сон дать? Представляешь, такая микро-Алиса в стране чудес! Абсолютно глючно, но круто.

– Олежа, завязывай с травой. Это же реклама детской микстуры.

– Вот именно, – пригорюнился Олег. – Нужно что-то убойное. Чтоб и детям и взрослым. Типа: «Если кашляют детишки, им поможет синий мишка».

– Если делаешь рекламу, не кури марихуану, – пожурил я.

– Все-таки ты вредный, Серенький, – обиделся Олег. – Вот сдохну, стану к тебе приходить, будешь знать тогда.

Это было задолго до нашей поездки в Таиланд, но в памяти сохранилось так, будто случилось вчера. Но если бы мне тогда сказали, что Олег на самом деле умрет весьма экзотичной смертью и станет мне мерещиться наяву, я бы повертел пальцем у виска…

– Сережа!

Я поднял голову. Звезда стояла рядом, смотрела встревожено.

Кажется, я отрубился. И, кажется, мне снится Олег. Интересно, сколько я продрых?

– Надо идти, – подошла к нам Яна.

Было утро. Или день. А может – вечер. Небо заволокло, и понять какое сейчас время суток нельзя было даже приблизительно. Светло – вот все, что можно было сказать.

– Сколько времени прошло?

– Много. Они, наверное, уже идут за нами.

Я поднялся на ноги, потянулся, размял затекшие конечности. Спать сидя – не самое большое удовольствие.

Яна, конечно, права: наши преследователи давно уже должны были вернуться в кремль, и уж Толян-то наверняка сделал это гораздо раньше. А значит, Фара в курсе того, что я сбежал. И если бы на один побег он мог закрыть глаза, то в данной ситуации этого не будет. Я ведь не просто беглец. Я у него еще пару рабочих рук украл, придворного шута и любимую женщину. Такое не прощают. Особенно люди вроде Фарафонова.

Нет, в Новгороде от Григория не скрыться. Даже на самых глубоких слоях червоточины. Догонит, и очень скоро. Он злой, упертый и обиженный. Так что надо прыгать. Найти точку перехода и валить. А там ищи свищи. По всему миру он может прыгать сколько влезет. Шансы, что мы с ним еще встретимся, будут стремиться к нулю. Только бы добраться до этой точки.

Впрочем, в отличие от Фарафонова, у меня есть козырь в рукаве: немец, который все про это знает. Зря я на него собак спустил. А может, и не зря.

Я посмотрел на старика. Тот выглядел хуже, чем вчера. Лицо осунулось, кожа пожелтела, приобрела восковой оттенок. Под покрасневшими слезящимися глазами повисли темные мешки. Вольфганг перхал уже не переставая. Постоянное сухое покашливание сменялось жестокими приступами, чуть не до рвоты.

– Вольфганг, вы можете идти?

– Да, конечно, – отозвался старик.

С виду он явно бодрился, хотя возможно в реальности все было не так и плохо, как казалось. Не просто ж так Фара называл его «вечным немцем».

– Далеко до точки?

– До перехода? Не слишком. Надо фыходить на следующий слой, там есть.

– Хорошо, идем.

Я разворошил и притоптал остатки углей. Скорее по привычке. После тридцати лет анабиоза и вереницы пожаров, что прокатились по всему миру после отключения, переживать за то, что что-то сгорит, глупо. Ну, будет пожар посреди новгородской червоточины, и что? Да гори синим пламенем и червоточина, и руины Великого Новгорода, и весь этот обезумевший новый мир. И беречь лес от пожара тоже не критично. Это раньше лес беречь надо было, потому как уничтожали. А теперь он везде, и мстит за уничтожение, сжирая вырванное у него пространство. Поспали бы еще лет тридцать, и, кроме леса, вовсе бы ничего не осталось.

Немец подождал, пока я закончу с костром, и, не говоря ни слова, поплелся в одному ему известном направлении. Я кивнул спутницам. Звездочка послушно засеменила за Штаммбергером.

Яна приотстала. Взяла меня под руку.

– Ты как?

– Нормально, – кивнул я. – Просто на нервах. Надо быстрее отсюда сваливать.

– Не переживай, – подбодрила девушка и улыбнулась. – Все будет хорошо. Только не ори на старика, ему и так плохо.

Я кивнул. Всем плохо. Старику физически. Яне страшно – не зря же вчера тряслась как осина. Мне вот морально плохо. Устал я. Устал прыгать. Нервы ни к черту. В червоточинах все иллюзорно и не по-настоящему, хотя иногда так прижмет, что ой-ей-ей. А когда из них выходишь, нарываешься на людей. Живых людей. Голодных, испуганных, настороженных, непонимающих, озлобленных. И таких всё больше. Потому что другие не выживают.

Если б Фара был первым, я бы не напрягался. Но сколько было уже на нашем пути таких Фар, Толиков, Янисов, Балодисов. И везде одно и то же. Рулят законы волчьей стаи. Это утомляет. Утомляет даже не потому, что это стая, а потому, что это не моя стая. До своей я еще не дошел. Но доберусь. Только б нервов хватило.

А откуда им взяться, если кругом шизиловка, да еще покойники во сне и наяву приходят.

– Янка, – позвал я, – к чему покойники снятся?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – По-моему, это не очень хорошо. Тебе снились?

Я кивнул.

– А они за собой не звали? Главное – за ними не ходить, это я точно помню.

– Не звали, – усмехнулся я. – Этот покойник меня никуда не звал. Он меня жизни учил.

Яна нахмурилась и замолчала. Видимо, переваривала. А может, вспоминала какие-то читанные в прошлой жизни сонники. Интересно, а она их читала? Она вообще читала что-нибудь? Если читала, то что? Детективы Донцовой? Мураками с Леви? «Cosmo»? Кем она вообще была в прошлой жизни?

Занятный вопрос. Кем мы были, и кем стали.

Я вот одинокий молодой мужик, похоронивший родителей. Имел квартиру в спальном районе Москвы, периодические, чаще всего случайные, перепихоны, пару близких друзей и планы поднять денег и свалить из этой тоскливой реальности в цивилизованное государство с мягким климатом. Работал в автосалоне. Крутил жопой перед богатыми клиентами, улыбался денежным и торопился поскорее спровадить случайно зашедших позырить тачки нищебродов. Главный секрет профессии – отличать одних клиентов от других и правильно выстраивать схему поведения. Понимание клиента и правильная схема – это продажи. А продажи – это наше всё.

Так было в прошлой жизни. Кто теперь узнает во мне нынешнем того манагера? Да я сам его в себе уже давно не вижу.

Кто, глядя на Звездочку, предположит, что это звезда известного травести-шоу?

Кем мы стали? Или не стали? Может, наоборот – просто стряхнули шелуху и глядим теперь друг на друга настоящих, без масок? Или надели новые маски?

Впереди поднималась очередная стена. Глубокая в Новгороде червоточина образовалась. Это уже шестой слой будет, а за ним еще одна стенка, в которой, если верить немцу, точка перехода. А сколько там их еще?

Вопрос был риторическим. Знать, сколько слоев в этой дыре мне было не интересно. Ненужное знание. И интерес к нему – ненужное любопытство. Важно дойти до точки и перепрыгнуть – всё остальное ерунда, не стоящая внимания. Как и вопрос, к чему покойники снятся.

Граница шестого слоя была уже совсем близко, сияла, слепила.

Идущий впереди немец запнулся, будто останавливаясь. Не иначе решил подождать. Во всяком случае, так показалось в первый момент.

Показалось.

Ноги старика подломились, и он кулем повалился на землю в двух шагах от золотистого свечения.

– Сережа! – вскрикнула Звезда, как будто я сам не видел, что происходит.

Матерясь и чертыхаясь, я в три прыжка преодолел расстояние, что разделяло меня от Штаммбергера. Старик был совсем плох. Его били конвульсии, как тогда, в первую ночь нашего знакомства. На губах выступила розоватая пена, из носа текла кровь. Видно, полопались сосуды.

Немец хрипел, пытался что-то сказать, но в груди у него клокотало, а вместо слов с губ срывалась розовая пена. Я перевернул старика на спину, тот захрипел сильнее. Глаза его выпучились и закатились.

Я засуетился, не зная, что делать. Доктор из меня всегда был как из Борьки Борзого артист балета. Рядом возникла Яна.

– Что с ним? Ты же его дольше меня наблюдала?

– Я врач тебе, что ли? – огрызнулась девушка. – С ним всегда так. Обычно само проходило. Болезнь у него какая-то.

– Какая? Ваш гребаный Фарафонов врачу его показать не догадался?

Вольфганга трясло, он давился пеной и страшно хрипел.

– На бок его переверни, – буркнула Яна. – Когда он на боку лежал, лучше было. А врача у Гришки не было. Вернее, был один, но ветеринар.

– Зашибись!

Безмозглый бандит дорвался до власти, варганит свое маленькое государство с полурабовладельческим строем, а сам даже не удосужился врача найти и хоть как-то озаботиться здоровьем своих рабов. Кормилец, мля.

С другой стороны, чему удивляться: до анабиоза было все то же самое, только в другом масштабе и под маской цивилизованности.

Я перевернул немца на бок. Он и вправду стал хрипеть чуть меньше.

– Я же говорю, на боку лучше, – заметила Яна, успокаиваясь.

– Угу, – кивнул я, спокойствие девушки неожиданно передалось и мне. – Лечение, как при Царе Горохе. Если больной помирает, поверните его на бок – авось, выживет.

Яна потрепала меня по волосам.

– Какая разница. Главное, действует.

Я поглядел на немца. Судороги прекратились. Штаммбергер лежал теперь спокойно, взгляд его стал осмысленным. Я подхватил старика под мышки и помог сесть. Тот благодарно кивнул. Вялой рукой утер лицо. Под носом остался кровавый развод.

Немец уперся в землю, тщетно пытаясь подняться.

– Мне нужен немножко помощь. – Он протянул мне руку.

Я подхватил старика, поднял, подивившись насколько легким оказалось старческое тело, поставил на ноги. Поддержал. Вольфганг кивнул, давая понять, что все нормально. Но стоило мне его отпустить, как ноги немца снова стали подламываться. Я поспешил подставить руку, удержал.

– Вольфганг, вы сможете идти?

– Пробовать.

Я подставил плечо. Немец уперся в него ладонью, повис. Я обхватил старика за торс. Так мы сделали несколько шагов. Мне они дались куда проще, чем немцу.

– Ничего, – кивнул я спутницам. – Можем идти.

И, закрыв глаза, шагнул в стену. Шажок. Еще один шажок. Свет наливался, слепил сквозь сомкнутые веки.

Еще один шажок. Непомерно маленький. Надо бы ускориться, очередного резонанса, флуктуации, или что там было, мы можем и не пережить. В прошлый раз мои спутники выдернули меня из света втроем. Сейчас немец не боец и висит у меня на шее. Если меня от долгого нахождения внутри границы снова заколбасит, не факт, что Янка со Звездой смогут нас выволочить.

Шаг, еще шаг.

Немец зашелся в приступе кашля.

Шаг. Свет стал отступать.

Хорошо. Я сделал еще с десяток осторожных трудных шажков и открыл глаза.

Над головой среди бела дня, заполняя все небо, переливалось северное сияние. Воздух дрожал и плавился. Я поежился. Хорошо, если только этим сюрпризы и ограничатся. В любом случае, это только иллюзия. Всё неправда. Реален только переход. Остальное – галлюцинации, видения.

– Вау, – оценила галлюцинацию вышедшая из света Звездочка.

Штаммбергер практически висел на мне. Сил у старика больше не было. Он забулькал и сплюнул кровью.

– Чем вы больны, Вольфганг? У вас рак? Может быть, есть какое-то лекарство?

– Найн. – Похожие на сизых червей губы немца впервые расползлись в грустном подобии улыбки. – Это не рак. Лекарстфа нет. Это есть смерть. Смерть не лечится. Надо мало вправо.

Я и сам уже видел, что надо брать правее. Там светилась еще прозрачная, но четко различимая седьмая стена. Видимо, мы приближались к сердцу червоточины, раз стены находились так близко друг от друга.

– Может быть, стоит передохнуть?

– Идти, – категорично сказал немец.

И, оттолкнувшись от меня, сделал нетвердый шаг. Покачнулся. Я уже испугался, что старик снова грохнется, но он удержался на ногах и, шатаясь, поплелся к следующей стене.

Я поспешил за ним, стараясь держаться рядом на тот случай, если он снова решит завалиться. Штаммбергера мотало из стороны в сторону, но шел он сам и падать, кажется, не собирался.

Когда до стены света оставалось шагов пятнадцать, немец остановился и повернулся ко мне.

Смотреть на него было жутко. Кожа покрылась сеткой полопавшихся сосудов и обвисла, белки глаз покраснели. Лицо осунулось.

– Фсё. Дальше идти вы. Идти прямо здесь. Я не есть идти.

В груди ёкнуло.

– Как это не идете? Там дальше Москва?

Немец покачал головой.

– Нет Москау. Другой место.

– Как другое? Ты же Москву обещал. Мы тебя вытащили, чтоб ты нас до Москвы довел.

– Да. Я сказать, как вы идти. Я, как это… дать объяснений.

«Один из них тебе врет», – шепнул в голове голос Олега.

Я надвинулся на немца. Навис над щуплым стариком.

– Сережа, – в один голос попытались остановить меня Звезда и Яна.

– Ты не объясняй, ты веди.

– Мне туда нелзя, – покачал головой немец. – Я сказать как. И вы идти.

Во всем этом чувствовалась какая-то подстава. Не чувствовалась, была!

– Тебе, значит, нельзя? А нам можно? Что там такое за этой стеной, что ты решил нас туда запихать?

– Вы не понимайт, – устало выдохнул немец. – Меня убьет седьмой слой.

– А нас не убьет?

Штаммбергер мотнул головой.

Я не понимал, почему старик решил нас кинуть, и на чьей стороне он сейчас играл, но то, что нас разводят, было очевидно. Немец пытался избавиться от нас. Зачем? Или решил вернуться в кремль? Может, у него какие-то дела с Фарой? А может, какие-то свои дела? В любом случае, не для того его сюда тащили, чтобы он бросил нас, не доведя до цели.

– Никого здесь не убьет, – процедил я сквозь зубы и обвел рукой окружающий пейзаж и северное сияние над головой. – Этого всего нет. Это иллюзия. Как ты там говорил? Вибрации-флуктуации? Резонанс? Вот этот резонанс и есть. Глючит нас. Это все не по-настоящему. По-настоящему только люди.

– Вы не понимайт. Софсем, – гаркнул вдруг немец, но тут же закашлялся и принялся отхаркивать кровавые сгустки.

– Посмотри на него, – мягко вмешалась Яна, – он ведь едва живой. Может, это правда?

– Это бред, Яночка. Мы через такое количество этих стенок прошли, которое ты себе представить не можешь, и никто не умер. А он все время умирает, ты сама говорила.

– Да бог с ним. Если его на хребте тащить, все равно далеко не уйдем. Пусть расскажет куда идти, или схему начертит, и уходит куда хочет.

Я чертыхнулся. Умничка-Яна, кажется, поссорилась со своей умной головкой. А вдруг как старый пердун вернется к Фаре, или просто случайно попадет к нему в руки и нарисует еще одну схему? К чему тогда все это?

Где-то далеко раздался радостный вскрик. Я обернулся. Вспомнишь дерьмо, вот и оно. За предыдущей стеной, на пятом слое, угадывались человеческие фигуры. Много. И, судя по воплям, нас сквозь свет тоже было худо-бедно видно.

Вот и нагнали. Шустро. Видать, большой человек Фарафонов очень разозлился.

– Некогда схемы чертить, – рыкнул я и сгреб немца в охапку. – За мной.

Штаммбергер дернулся, попытался вывернуться, но сил бороться со мной у старика не было. Я взвалил вяло сопротивляющегося немца на плечо и ринулся к свету. Яна и Звездочка сами догонят.

– Вы не понимайт, – бормотал старик мне в ухо. – Не понимайт. Это серьезно.

Преследователи приближались к границе шестого слоя. Я знал, что чем ближе они к границе, тем хуже нас видят. Совсем не видят. Главное – успеть перескочить до того, как они перейдут на шестой. Главное – успеть, чтобы Фара или его люди не срисовали точку перехода.

– Серьезно, серьезно, старик, – ответил я, закрывая глаза.

Свет обступил со всех сторон. Вольфганг на плече изогнулся, будто ему переломили хребет, и заорал дико и страшно. Глаза, что ли, не успел закрыть? Ничего, стена слепит, но ненадолго.

Сзади послышалось сбитое дыхание Яны. Свет отступил резче, чем обычно. Замутило. Сильно. Давно такого не было. Я сделал еще несколько шагов по инерции и остановился, тяжело дыша, готовый вывернуться наизнанку.

Перепрыгнули.

Я вдохнул морозный воздух, огляделся. Светало. За спиной, из света, выступал лес. Передо мной раскинулось заросшее бурьяном и прихваченное заморозками поле. Где-то далеко впереди темнели силуэты домов.

Я оглянулся. Звездочка хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Яна сидела рядом на корточках, ее рвало. Нормальная реакция для первого раза.

Я перехватил затихшего немца, поставил его на ноги и содрогнулся.

Штаммбергер выглядел не просто жутко, он напоминал высушенную мумию из египетского зала Пушкинского музея. Кожа обтянула череп, волос почти не осталось: на макушке торчали реденькие седые клочья. Глаза ввалились и глядели из темных провалов глазниц так, словно на меня смотрела сама смерть.

Немец тихо захрипел, словно прошелестел легкий осенний ветер.

– Вольфганг! – голос помимо воли прозвучал испуганно.

Этого не могло быть. Все, что было там, за светом, было ненастоящим. Это иллюзия, галлюцинация. Она не способна убить. Даже самая жуткая галлюцинация. Не способна! Я повторял это два месяца. Как мантру. Как «отче наш». Я верил в это, я жил этой верой и не свихнулся только потому, что знал: это не по-настоящему.

Но немец у меня на руках был настоящий. И он умирал. По-настоящему! Потому что мы были не в червоточине.

– Вольфганг! – заорал я. – Этого не может быть. Мать твою!

Я опустил немца на подернутую инеем стылую землю.

– Яна!

Яна ответила характерным звуком очищающегося желудка. Рядом присела на корточки Звездочка.

Толку от нее… Она же ничего не может сделать. И Яна не может. И я не могу. Самоуверенный, упертый идиот…

– Этого не может быть, не может. Вольфганг, не умирайте. Не смейте умирать!

Ведь он предупреждал. А я… я же убил его. Но ведь я не убийца. Это же бред. Этого не может быть.

– Этого не может быть.

Немец уже не пытался говорить. В глазах его стояла непереносимая боль. Челюсти свело судорогой. Старик умирал в мучениях. Одному богу было известно, что он сейчас чувствует.

– Кххххахх… – Штаммбергер разжал челюсти и обмяк.

Глаза старика стеклянно смотрели в серое утреннее небо. Я провел рукой по лицу ученого, опуская веки. «Вечный немец» – глупая шутка. Ничто не вечно под луной. Вот только я не думал, что своими руками лишу его жизни.

Я не убийца.

Я не хотел его убивать.

Я не хотел его смерти.

Я даже орать на него не хотел. Так получилось, что сорвался. Но я не хотел зла.

Этого не могло быть. Ведь реален только переход. Все остальное игра воображения. Игра…

Я поднялся. С трудом выстроенные законы моего нового мира, законы, которые я почитал за основу с того самого момента, когда мы прошли через свет в тайском парке возле могилы потонувшей супруги императора, рухнули, как карточный домик. Рассыпались в пепел.

Собравшиеся в груди боль, страх и непонимание рванули наружу. Я отчаянно, по-звериному взвыл и зашагал через поле, не разбирая дороги.

Я не хотел.

Я не убийца.

Это иллюзия.

Игра воображения.

Игра…

Силы кончились, я рухнул на колени и завыл. Хотелось плакать, но слез не было. Только грудь раздирало изнутри от боли и страшного понимания. Это не игра.

Игры кончились.