Текст книги "Чужак из ниоткуда 5 (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава десятая
Ксария. Море Радости. О чем говорят земляне

Мы стояли на самой высокой точке города – верхней обзорной площадке башни Административного центра Ксарии и любовались окрестностями.

Башня только называлась башней, но была совсем не высокой, если сравнивать с московскими высотными домами и, уж тем более, с американскими, небоскрёбами. Да и по гарадским меркам тоже. Всего-то восемь этажей, каких-то тридцать метров над уровнем тротуара.

Тем не менее, видно отсюда было хорошо.

Ксария – столица и самый крупный город Цейсана, вообще больше прижималась к земле, нежели тянулась вверх.

Дело в том, что Цейсан «славился» своими песчаными бурями, когда скорость ветра достигает тридцати и больше метров в секунду, а мелкий песок, несущийся по воздуху с такой скоростью, убивает незащищённого человека в течение нескольких минут (кушкинский «афганец» – всего лишь свежий ветерок по сравнению с такой бурей).

В таких природных условиях строить высотки – глупость. Даже при наличии универсальных недорогих прочных и долговечных материалов.

Да и к чему, если разобраться? Бури, понятно, серьёзный аргумент, но обычно здания тянутся в высоту или из-за недостатка места для строительства или, следуя архитектурной моде крупных городов.

На Цейсане, слава богу, места для строительства будет вдоволь ещё не одну сотню лет, а крупные города с населением хотя бы в полмиллиона человек могут и вовсе никогда не возникнуть, если общая тенденция на разукрупнение городов продолжится.

Так что и без песчаных бурь Ксария, скорее всего, не стала бы тянуться к небу, а восьмиэтажную башню Ратуши возвели не из функциональной необходимости, а чтобы дать городу хоть какую-то вертикаль, обозначить центр. Известный градостроительный приём, который неизменно работает уже тысячи лет.

Сегодня ветра почти не было, поэтому я специально повёл своих товарищей на эту площадку (Кемрар Гели бывал здесь неоднократно). К тому же нам всё равно нужно было в Администрацию – утрясти некоторые бюрократические вопросы, связанные с нашим статусом и пребыванием на Цейсане.

Карантин закончился два часа назад, и мы, наконец, были абсолютно свободны.

– Абсолютно свободны в пределах разумного, – сказал по данному поводу главврач Салид Айрадо.

– Что это значит? – поинтересовался я.

– Это значит, что не нужно совершать безрассудных поступков, могущих отрицательно сказаться на вашем здоровье.

– Мы и не собирались, – сказал Юджин.

– Скажите главное, мы здоровы? – спросил Быковский.

– Абсолютно, – сказал Айрадо. – Как только могут быть здоровы люди.

– Абсолютно здоровы и абсолютно свободны, – заметил Сернан. – Что ещё нужно человеку для счастья!

– Абсолютного, – добавил Быковский.

– Но в пределах разумного, – поднял я палец.

Мы засмеялись.

– Идите уже, – сказал главврач. – Надоели.

И вот теперь, когда и бюрократические вопросы были решены (на всё про всё ушло не больше пятнадцати минут), мы действительно были свободны.

– Перед нами, друзья мои, столица Цейсана Ксария, – голосом профессионального экскурсовода рассказывал я. – Основана сто пятьдесят два года назад колонистами с Гарада. Интересно, что колонисты были в равной степени представлены уроженцами Западной Коалиции и Восточного Гарада. В те времена противоречия между двумя общественными системами ещё не достигли того критического уровня, после которого остаётся только одно средство для их разрешения – война. Война, которую назвали Последней, случилась только через семьдесят лет, а тогда колонисты вполне успешно высадились на Цейсане и основали Ксарию. К слову, когда началась Последняя Война, цейсанцы сумели не передраться между собой и удержали мир. Более того, относительно небольшая цейсанская колония после Войны послужила примером для всего Гарада. Примером тому, как нужно строить отношения между людьми, которые придерживаются различных взглядов на устройство общества.

– То есть, цейсанцам, а потом и всему Гараду удалось, говоря словами Пушкина, впрячь в одну телегу коня и трепетную лань? – спросил Быковский.

– Можно и так сказать

– Поверить не могу, – сказал Сернан. – Коммунисты трудятся на благо свободного мира и наоборот? Ха-ха.

– Вообще-то, мы втроём как раз этим сейчас и занимаемся, – заметил я. – Ты же коммунист, Валерий Фёдорович?

– Конечно, – сказал Быковский. – Иначе и быть не может.

– Вот. Я – комсомолец. А Юджин у нас – американский астронавт и военный лётчик, который, по его же рассказам, мечтал когда-то отправиться во Вьетнам, чтобы драться с коммунистами. Яркий представитель пресловутого свободного мира. Эталонный я бы сказал. И что?

– И что? – повторил Сернан. Ему явно не хотелось сдаваться.

– А то, что все мы сейчас трудимся на благо не только всего человечества Земли, но и Гарада с Цейсаном в придачу. И наши политические взгляды ничуть этому не мешают.

– Ты сравнил! – воскликнул американец. – Нас всего-то трое. Опять же, я в меньшинстве и невольно вынужден под вас подстраиваться. А тут… Сколько народу живёт в Ксарии?

– Больше девяносто тысяч человек. Кажется, девяносто две. Можно уточнить.

– Не надо. А всего на Цейсане?

– Около пятисот тысяч.

– А сколько было первых колонистов?

Я мог бы обратиться к ИИ в моём коммуникаторе, но помнил и так.

– Девятьсот пятьдесят четыре человека. Через три месяца к ним присоединились ещё восемьсот пятнадцать.

– Всего тысяча семьсот шестьдесят девять, – быстро подсчитал у уме Сернан. – Это очень много. Не могу представить, как они смогли ужиться.

– Представь себе, ужились, – сказал я. – Если хочешь, я сброшу тебе на коммуникатор популярные видеолекции по истории освоения Цейсана. Там всё очень доходчиво.

– Не сомневаюсь, – буркнул Сернан. – Пропаганда всегда должна быть доходчивой. В этом её суть.

– Если тебе хочется считать общеизвестные факты пропагандой, то, увы, я ничего не могу с этим поделать.

– Да я не это имел в виду, – досадливо махнул рукой Сернан. – Просто не верю я в синтез коммунизма и свободного предпринимательства. Что-то одно должно победить и подчинить себе другое. В данном случае, насколько я понял, победил коммунизм. И меня это печалит. Как эталонного представителя свободного мира, – добавил он не без сарказма.

– Брось, – сказал я примиряюще. – Ты просто ещё плохо знаешь устройство гарадского и цейсанского общества. Поживёшь тут немного, посмотришь на всё своими глазами, вникнешь, на Гараде побываешь… Тогда и будешь делать выводы, печалиться или радоваться. А пока рано. Лучше посмотрите вон туда, на юг – видите горы? Это Полуденный хребет, самая длинная горная цепь на Цейсане. Тянется почти на шесть тысяч километров. Вон тот пик видите, вершина сверкает льдом и снегом?

– Видим, – сказал Быковский. – На Эльбрус чем-то похож.

– Это Пик Согласия, – я покосился на Юджина. – К вопросу о согласии, если ты понимаешь, о чём я. Назван так как раз первыми колонистами. Извини, Валерий Фёдорович, но Эльбрусу до него далеко. Высота Эльбруса, если я правильно помню, чуть больше пяти с половиной тысяч метров. А Пик Согласия не многим уступает Джомолунгме, она же Эверест. Восемь тысяч четыреста тридцать пять метров над уровнем моря.

– Ничего так горка, – сказал Юджин. – Надеюсь, ты не станешь нам предлагать на неё забраться?

– Нет, – засмеялся я. – В лучшем случае облететь на гравилёте. Если, конечно, возникнет такое желание.

– А вот это – с удовольствием! – воодушевился Сернан. – В особенности, если мне разрешат сесть за штурвал. Давно мечтаю научиться управлять гравилётом.

– Если б ты знала, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу [1]… – пропел Быковский.

– Вот именно, – подтвердил Юджин.

– А мне больше море интересно, – сказал Быковский. – Вон оно, раскинулось широко… – он повернулся к востоку, где под солнцем до горизонта расплавленным серебром сверкало море, глубоко вдохнул холодный воздух (в северном полушарии Цейсана, где находилась Ксария, царило лето, но даже сейчас, в разгар дня, температура не поднималась выше двенадцати-четырнадцати градусов по Цельсию). – Люблю море. Море Радости, так оно называется?

– Да, – подтвердил я. – Единственное море на Цейсане. По размеру большеСредиземного, три с половиной миллиона квадратных километров. Но, повторю, это единственное море на Цейсане.

– Вода холодная?

– В Крыму гораздо теплее, – улыбнулся я. – Но купаться здесь, в Ксарии, запрещено.

– Что так?

– Хищники. Крайги. Ходят стаями и нападают на всё, что движется. Каждый отдельный крайг не слишком большой – максимум сорок сантиметров длиной. Но зубы у него, как бритвы, отхватывает куски от незащищённого тела только так. А уж когда они в стае, а они всегда в стае, то спасения нет. С чем бы сравнить… Вот, вспомнил! Пираньи в Амазонке. Сам никогда не видел, но читал где-то об этих кровожадных рыбках. Пожалуй, крайгов можно назвать морскими пираньями. Но они не везде лютуют. Километрах в трёхстах от Ксарии, к юго-востоку, расположен Снежный Архипелаг, там их практически нет, можно спокойно купаться. К тому же там и вода теплее, несмотря на название. Курортное место.

– Что, прямо так нападают на людей на пляжах? – не поверил Сернан.

– На пляжах не нападают, – сказал я. – В воде – да, есть риск.

– Но это же неправильно, так не должно быть.

– То есть? Что ты имеешь в виду?

– Элементарные вещи. Там, где живёт человек, не должно быть опасных хищников. То есть, они могут быть, но они не должны начеловека нападать, должны бояться его.

– Почему? Потому что человек – главный хищник?

– Да. Царь природы, – решительно заявил Сернан.

Быковский помалкивал, улыбаясь своей лисьей улыбкой.

– Ты тоже так считаешь, Валерий Фёдорович? – спросил я.

– Нет, но мне интересно, что ты думаешь по данному поводу, – ответил командир.

– Я думаю, что человек слишком сильный и беспощадный хищник, – сказал я. – Дай ему волю, и рядом вообще никого опаснее курицы и овцы не останется. Ну, ещё собаки, вороны и таракана. Нет, Юджин, дорогой. Ты правильно сказал, что человек – царь природы. А царь обязан заботиться о своих поданных. Цей сан до сих пор весьма бедная на живность планета. По сути, это умирающий мир. Мы, люди, пришли сюда не затем, чтобы добить. А затем, чтобы вернуть его к жизни. Если следовать твоей логике, крайгов на этом побережье нужно уничтожить только ради того, чтобы люди могли безопасно купаться, так?

– Я уже даже и не знаю, что думать – признался Сернан. – Ладно, пусть не уничтожить. Но можно, наверное, как-то отпугнуть?

– Наверное, можно, – сказал я. – Даже не наверное, точно можно. Но тогда расплодятся слусты – это такие морские слизни, довольно противные на вид, основная пища крайгов. А с побережья, где много слустов, лучше сразу уходить, можешь мне поверить. Воняют они так, что к воде только в респираторе можно подойти. Приходится крайгов завозить, хе-хе.

– Про слустов ты раньше ничего не говорил! – запротестовал Сернан.

– Ты же умный человек, мог бы и сам догадаться, что всё не так просто, – улыбнулся я. – Так что пусть живут и крайги, и слусты. А мы, цари природы, и на Снежный Архипелаг слетаем, если что, нам не трудно. Гравилётов хватает.

Поселили нас в лучшей гостинице Ксарии под названием «Морская». Три четырёхэтажных корпуса с куполом между ними, под которым укрывались спортплощадки, бассейн, столовая-ресторан и даже баня. Три отдельных номера, но расположенные рядом друг с другом. Каждый с балконом, выходящим на море. Светлые, тёплые, просторные. У меня так вообще двухкомнатный, учитывая Малыша, который следовал за мной повсюду и был очень недоволен, когда всё-таки приходилось разлучаться (чаще всего это происходило по инициативе учёных, которые его изучали).

– Мне тоже нравится твоё общество, Малыш, – как-то передал я ему, – но когда-нибудь нам придётся расстаться. Думаю, что надолго.

– Я понимаю, – ответил он. – Когда вернусь домой, да?

– Да. Мы обязательно вернём тебя домой.

– Но пока я здесь, с тобой. Можно?

– Конечно, можно.

Что ещё я мог ему сказать? Вот и получалось, что мы, четверо, практически не расставались. Трое землян и один совсем юный юпитерианец, всюду следующий за ними в виде плотного серебристого облачка.

Скучать нам не давали. Каждый день был наполнен поездками, встречами, рабочим и дружеским общением. Нам показывали Цейсан (мечта Сернана сбылась, ему дали полетать на гравилёте!) и живо интересовались Землёй и людьми.

Больше всего цейсанцев изумляло, что человечество разбито на сотни стран, говорит на множестве языков, и вообще разделено.

– Как можно что-то делить, когда вокруг так много важных дел, которые можно осилить только сообща? – спрашивали они.

Помню нашу дискуссию в Институте преобразования климата – важнейшем учреждении Ксарии, где занимались терраформированием Цейсана. Занимались, надо сказать, успешно. На встречу с нами пришли ведущие специалисты Института – учёные, инженеры, техники.

Эти закалённые красивые люди ничем не отличались от своих прадедов, дедов, отцов и матерей – тех, кто первым ступил на Цейсан полтора века назад, основал Ксарию и потом искал воду, строил по всей планете климатические установки и сажал, сажал, сажал новые леса там, где только возможно.

Они прекрасно знали, для чего живут и работают.

Они любили и Гарад, и Цейсан и хотели сделать последний местом, где человек чувствует себя, как дома. Сами они уже так себя здесь чувствовали.

Больше того. Если надо, они готовы были идти дальше – в другие миры, куда пока ещё не ступала нога человека.

Они были буквально заряжены этой творческой энергией, этим интересом ко всему новому и неизведанному. Так их учили (хорошо учили!), так они учили своих детей, и поэтому, я знал совершенно точно, нам удалось выйти за пределы Гарада и, в конце концов, построить «Горное эхо» и добраться до Солнечной системы и Земли благодаря таким людям, как они. Благодаря им и ради них.

Вот там, в Институте, нам впервые этот вопрос – о разделении человечества – и задали (потом его задавали неоднократно). Молодая женщина по имени Зарья Двару, гидролог, как она представилась.

– Человек – существо довольно эгоистичное, – ответил Сернан. – В первую очередь он заботится о своём благе и благе своей семьи. Отсюда и разделение. Невозможно сделать так, чтобы счастливы были все сразу, даром и без очереди. Кто-то обязательно останется обиженным.

Надо же, запомнил. Не так давно я пересказывал Сернану сюжет повести «Пикник на обочине» братьев Стругацких, изданной в прошлом году. Ему понравилось. Даже прочитать захотел, как только освоит русский язык получше.

– Счастье – понятие зыбкое, – отвечали ему. – Одномоментное. Только-только оно есть и вот уже испарилось. Другое дело – благо. Что мы называем благом? Если говорить о материальном благе, то дать всем вдоволь полезной и вкусной еды, собственное жильё, красиво и удобно одеть, обуть, дать возможность заниматься любимым делом, научить оставаться здоровым и молодым долгие годы и десятилетия… Это не так трудно, как кажется.

– Можно я? – спросил я у Сернана.

– Давай, – кивнул он с явным облегчением.

– Вы забываете одну важную вещь, Зарья, – сказал я.

– Какую же?

– Земля – не Гарад и не Цейсан. На Земле материальные блага – та же еда, одежда, обувь, крыша над головой – даже просто крыша, я уже не говорю о собственном жилье! – средства передвижения и прочая, и прочая, и прочая, стоят гораздо дороже, чем у нас и произвести их гораздо труднее. Отсюда нехватка.

– Ну почему же, я помню об этом, – продолжала спор гидролог. – К тому же, как и все мы, я изучала историю и помню, что мы, силгурды, довольно давно, ещё до Последней Войны научились производить столько еды и прочего, чтобы хватало на всех. То есть в те времена, когда тоже были разделены, как и земляне. Нехватка чаще всего возникает из-за несправедливого распределения.

– Я же говорю – коммунисты победили, – подал реплику Сернан. – Всё отобрать и поделить. Типичный коммунистический лозунг. Классический.

– От которого мы, в конце концов, отказались, – возразил я. – Как раз потому, что он не коммунистический. Это лозунг восставшей бедноты, люмпенов и маргиналов, людей, которые не ценят даже того, что сделали сами, поскольку и делать-то ничего не умеют и не хотят. По одной простой причине. Их до этого довели. В том числе и те, кто тоже не умел и не хотел ничего делать. Но при этом имел всё. Вернёмся, однако, к производству материальных благ. Настоящий коммунистический лозунг, он же принцип, звучит так: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Для того чтобы его осуществить, нужны две вещи. Первая – научиться производить всего много, качественно и не дорого. И вторая – научиться правильно соразмерять свои потребности. Потому что человек, который хочет много всего и сразу только потому, что желание обладать какой-то вещью побеждает в нём желание много и плодотворно трудиться, такой человек будет отторгнут коммунистическим обществом.

– Отторгнут – это как? – поинтересовался Сернан. – Уничтожен? Изолирован? Ну да, ну да, Сибирь большая, тайга густая, лесорубов не хватает. С пониманием.

– Да что ж за штампы у тебя сплошные, – сказал я. – Зачем сразу Сибирь? Хотя не вижу ничего плохого в Сибири и лесоповале. Во-первых, Сибирь русская и советская земля, такая же, как и все остальные русские и советские земли. Красивая, большая и богатая. А во-вторых, на лесоповале, говорят, отличные заработки, многие туда стремятся. Нет, дорогой, изолировать не насильственно. С таким человеком просто перестанут общаться. Или ограничат общение настолько, что он сам поймёт, что надо менять модель поведения.

– А если не поймёт? Люди, знаешь ли, упрямы. Найдёт таких же упрямых, объединится с ними и начнут они все вместе противостоять вашему прекрасному коммунистическому обществу и, так сказать, разлагать его изнутри.

Мы говорили по-русски, ИИ синхронно переводил, сотрудники Института слушали нас заворожено.

Ещё бы! Два инопланетянина спорят о том, что лучше: общество эксплуатации и неумеренного потребления или общество справедливого творческого труда.

Причём один из них наполовину силгурд, чьё сознание переселилось в землянина абсолютно фантастическим образом. А второй – ярый приверженец того самого общества потребления и эксплуатации человека человеком, о котором они только читали в книгах или смотрели кино, поскольку живых силгурдов, ещё помнящих, что так когда-то было и на Гараде, осталось не много.

Глава одиннадцатая
Кто такие «ушедшие». Принцип социализма. Песня Sixteen Tons. Антон Макаренко и другие

– Так находят, – сказал я. – Находят, объединяются и живут. Не знаю, как сейчас, а в бытность мою Кемраром Гели, на Гараде существовали так называемые «ушедшие». Было их не много, но они были.

– Сейчас тоже в наличии, никуда не делись, – сообщила Зарья Двару. – Слава Создателю, на Цейсане этих, мягко говоря, чудиков и близко нет. Не любят они Цейсан. Здесь же работать надо, чтобы есть. Это на Гараде всех кормят и бесплатно, а у нас такой номер не проходит.

– Интересно, – сказал Быковский. – Я думал, на Гараде и Цейсане одни законы.

– Одни да не совсем, – сказал я. – Цейсан и Гарад в этом смысле напоминают Соединённые Штаты. Страна одна, но в каждом штате имеются свои законы, которых нет в других.

– Ага, – важно кивнул Сернан. – Мы такие.

– Погоди, – спросил Быковский. – Юридически Цейсан отделён от Гарада или как?

– В определённой степени, – ответила за меня Зарья Двару. – Централизовано мы подчиняемся Гараду, но на деле самостоятельны. Практически во всём, что касается нашей внутренней жизни.

– А конкретно? – спросил Юджин. – Вот прилетает на Цейсан несколько этих, как вы их называете, «ушедших». Без денег. И работать, как я понял, не хотят. Что будут с ними делать цейсанцы?

– Был такой случай пару лет назад, – ответила Зарья. – Мы их просто выдворили с планеты. Сначала, правда, накормили, каемся.

Присутствующие рассмеялись.

– Прямо так и выдворили? Силой?

– Ага, – мило улыбнулась гидробиолог. – Прямо так и выдворили.

– А как же права человека?

– Если человек отказывается трудиться на благо общества, он теряет эти права. Кто не работает, тот не ест. У нас, на Цейсане, только так. На Гараде их кормят. Вот пусть и живут на Гараде.

– Круто берёте, – покачал головой Юджин. – Нет, я как раз понимаю, сам республиканец, но всё равно – круто.

– Иначе у нас нельзя, – сказала Зарья.

– Так, подождите, – сказал Сернан. – А деньги у них были? Они могли купить еду, за жильё заплатить?

– Еда и жильё у нас бесплатные, купить их нельзя.

– Совсем нельзя?

– Совсем. Только получить. Свободно и бесплатно. Но для этого нужно работать.

– Никогда я к этому не привыкну, – сообщил американец, обескуражено почёсывая лоб.

– Прилетим на Гарад, специально вас к «ушедшим» свожу, если захотите, – пообещал я. – Они вне городов обычно живут, стаями.

– Стаями? Как животные, что ли? – спросил Быковский.

– Близко, – сказал я.

– Очень интересно, – повторил Сернан.

– Мне тоже, – сказал Быковский. – Обязательно съездим. Если можно.

– Можно. Наружным – так они называют всех остальных – можно прийти в любую стаю и даже жить в ней какое-то время.

– Ну да, – догадался Быковский. – Иначе как понять, понравится тебе такой образ жизни или нет?

– Именно.

– Товарищи, – подала голос Зарья. – Вы нас извините, но мы всё знаем об «ушедших» на Гараде. А вот о жизни на Земле – не всё!

– Да, верно, – сказал я. – Отвлеклись, бывает. Так вот, Сернан, о том, как воспитать в человеке правильное отношение к потреблению материальных благ, мы поговорим как-нибудь в другой раз, если захочешь. Что до производства оных благ, то здесь Зарья права – произвести всё необходимое и дажесверх того не так трудно и дорого, как может показаться. При определённом уровне научно-технического развития, разумеется. Однако наша уважаемая Зарья и здесь права, – от справедливого распределения действительно очень много зависит. Его, кстати, не обязательно называть распределением. Можно назвать планированием.

– Ага, ага, – Сернан продолжал саркастически улыбаться. – Ваше знаменитое планирование. Знаем, как же! Когда по плану производится сто пар одинаковых ботинок, которые подходят толькочетверым, остальные ходят босые, а ботинки пылятся на складе.

– В СССР до сих пор так бывает, спорить не стану, – легко согласился я.

– Ещё как бывает, – подтвердил Валерий Фёдорович. – И не только с ботинками.

– Это вопрос получения и обработки информации, – сказал я. – Плюс контроль качества. Когда планированием и контролем занимается искусственный интеллект, у которого имеется свободный доступ к упомянутой информации и соответствующие права, подобные идиотские ошибки исчезают, и всё становится по-настоящему удобно и справедливо. Без всякого свободного рынка с его людоедскими законами.

– Почему это они людоедские? – возразил Сернан. – Очень справедливые законы. Разве не справедливо, когда тот, кто работает лучше, больше и получает?

– Справедливо. Мы тоже об этом говорим. От каждого по способностям, каждому – по труду. Принцип социализма, между прочим. А разве справедливо, что тот, кто завладел средствами производства, выжимает из работника все соки и платит ему, по законам свободного рынка, копейки, потому что знает, что деваться работнику некуда, а семью кормить надо?

– Эй, брось, для этого у нас существуют профсоюзы!

– Tell it to the Marines [2], – сказал я. – Может, они и поверят. Помнишь песню Sixteen Tons?

– Кто ж её не помнит.

– О чём там поётся?

You load sixteen tons, and what do you get?

Another day older and deeper in debt.

Saint Peter, don’t you call me, 'cause I can’t go;

I owe my soul to the company store [3] – пропел я.

– Так когда это было! – воскликнул Сернан. – До войны ещё, во времена Великой Депрессии.

– Можно подумать, сейчас сильно изменилось, – сказал я. – То же самое, по большому счёту. Так, припудрили слегка. Жил я у вас и работал, помню. Извините, Зарья, мы отвлеклись.

– Ничего, – сказал она, – мы понимаем. Так даже интереснее. Как будто на машине времени путешествуешь.

Я заметил, что эти встречи и дискуссии довольно сильно утомляют и Валерия Фёдоровича Быковского, и Юджина Сернана.

Конечно, они были в какой-то мере публичными людьми. Но в первую очередь всё-таки космонавтами. Профессионалами, чья работа – летать в космос, а не вести дискуссии на столь непростые темы.

Мне в этом смысле было проще. Даже не знаю, почему. Вероятно, как я уже как-то упоминал, дело было в природных склонностях и Кемрара Гели, и Серёжи Ермолова. Оба были не чужды публичным выступлениям и чувствовали себя свободно и на сцене, и в студии перед микрофонами и видеокамерами.

Думается, месяцы, проведённые на сцене Circus Smirkus, тоже сыграли здесь свою роль. В СССР говорят, что тот, кто служил в армии, в цирке не смеётся. А я скажу, что тому, кто прошёл школу американского бродячего цирка, вообще всё по фигу.

За всеми этими делами я чуть было не забыл о своих родственниках в Ксарии, но забыть не дала сама жизнь.

Впрочем, когда я говорю «за всеми этими делами», то лукавлю. Как и все, кто употребляет подобную формулировку в схожих обстоятельствах.

Человек не забывает. Человек или хочет забыть или делает вид, что ему некогда. Что, чаще всего, не слишком хорошо. Хотя, разумеется, ситуации разные бывают.

Началось всё с того, что однажды, когда мы вчетвером, включая Малыша, сидели в уличном кафе с видом на море неподалёку от нашей гостиницы и обедали (вкуснейший суп со сливками из местных морепродкутов, чем-то напоминающий знаменитый чаудер, который я едал в Сан-Франциско, бифштекс с гарниром, драво, кусок сладкого пирога с местными ягодами и яркое солнце для Малыша) Быковский огляделся и сказал:

– Давно хотел спросить, Серёжа. Почему на улицах почти не видно детей?

– О! – поднял ложку Сернан. – То же самое хотел спросить, командир.

– Так они же в интернатах, – сказал я. – Там живут и учатся. В семью возвращаются на выходные и на каникулы. Да и то не всегда, в интернате интереснее, а дома что делать?

– Как это – что делать? – переспросил Быковский. – Семья – это не обязательно что-то делать. Семья – это любовь в первую очередь. Любовь родителей к детям и детей к родителям. Как без этого?

– Вот именно, – сказал Сернан.

– Спокойно, – сказал я. – Без паники. Развекто-то сказал, что силгурды лишают тех и других взаимной любви? Глупость какая. Наши интернаты – не детские дома Советского Союза. Где, насколько мне известно, жизнь детей совсем не сахар.

– У нас нет детских домов, – вставил Сернан.

– Знаю, и за одно это уважаю Штаты. Здесь вы молодцы. Но продолжим про интернаты. Скорее, они напоминают учебно-трудовую колонию Макаренко. Но, разумеется, сильно усовершенствованную. Ты читал «Педагогическую поэму», Валерий Фёдорович? У Юджина даже не спрашиваю.

– Читал, но очень давно, в юности, – признался Быковский. – Почти не помню.

– Кто такой Макаренко и что за «Педагогическая поэма»? – спросил Сернан.

Я объяснил, что Антон Семёнович Макаренко был великим педагогом, который на заре Советской власти занимался беспризорниками – то есть, самыми трудно поддающимся воспитанию детьми, живущими на улицах во время Гражданской войны и последующей разрухи. «Педагогическая поэма» – это роман-воспоминание, который он написал.

– Беспризорники, – повторил Сернан. – Это кто-то вроде наших бродяг, хобо?

– Не совсем. Точнее, совсем не они. Хобо – это взрослые люди. Причём не только бездомные, но и те, кто колесит по стране в поисках сезонной работы. Я тоже был в какой-то мере хобо, если разобраться.

– Не примазывайся, – заявил Сернан. – Ты не был хобо. У тебя был дом, пусть и на колёсах и постоянная работа. Просто она была в разных городах.

– Ладно, не был, – согласился я. – Но вообще интересно было бы, наверное, побродить вместе с ними по стране. Штаты с их тёплым климатом просто созданы для бродяжничества. Шучу-шучу. Вернёмся к беспризорникам. Речь о детях, потерявших дом и родителей.

– А, понял. У нас во времена Великой Депресси таких тоже было много.

– Вот Макаренко такими детьми и занимался. Очень успешно. Воспитывал из них настоящих людей. Но речь не о нём. Гарадские и цейсанские дети отнюдь не беспризорники, но мы всё равно считаем, что воспитанием детей, равно как и образованием, должно заниматься, в основном, общество, в котором эти дети будут жить, когда вырастут.

– Необычно, – сказал Быковский. – Хотя о чём-то подобном я, кажется, читал. У кого-то из наших фантастов.

– У Стругацких, скорее всего. Они упоминают подобные интернаты в некоторых своих произведениях. Правда, без подробностей.

– Да, точно, у них, – вспомнил Валерий Фёдорович. – Вот интересно, если бы их сейчас сюда. Посмотрели бы, насколько сбылись их мечты-прогнозы о светлом коммунистическом будущем, а?

– Жизнь длинная, – сказал я. – Может, ещё и прилетят. Мы же, надеюсь, только начинаем наше сотрудничество. Всё впереди. К слову, об интернатах. У нас, в Советском Союзе, уже имеются их прообразы. Это спортивные школы-интернаты. В них дети живут, учатся, занимаются спортом и проводят большую часть времени.

– Точно, – подтвердил Быковский, – У моих друзей дочери-близнецы учатся в таком. Плаваньем занимаются. Кандидатки в мастера спорта уже.

– Кремлёвские мечтатели, – покачал Юджин. – Мечтатели и экспериментаторы от педагогики. Детей – в интернаты! Абсолютно неприемлемый подход, как по мне. В семье должен расти ребенок. В семье! В любви, уважении и достатке.

– В интернатах у гарадских и цейсанских детей условия жизни такие, что, уверен, даже американские дети позавидуют. Что до уважения и любви… Они стоят на первом месте в работе учителей и воспитателей. Уважение к личности ребёнка и любовь к нему. Без этого нет и не может быть ни учителя, ни воспитателя. Но не просто любовь и уважение, – я сделал театральную паузу.

– Так-так, – сказал Быковский, улыбаясь.

Малыш, неспешно нарезавший круги вокруг нас, остановился, словно прислушиваясь. Хотя, почему, «словно». Наверняка прислушивался. С каждым днём он понимал всё больше слов, а тут речь шла о детях. Пусть совсем другого разумного вида, но всё равно – детях. Интересно же. Сам ребёнок.

– Ну-ну, – сказал Сернан, отправил в рот кусочек пирога и запил его глотком драво.

– Требовательность. Это ключевое понятие. Требовательная любовь. Обычно почему-то считают, что любовь не должна быть требовательной. Но это ошибка.

– Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего [4], – произнёс Сернан особым тоном.

– Верно, – сказал я. – Но так же верно, что у апостола Павла нет слова «требует».

– Искать своего – разве не требовать?