Текст книги "Утро новой эры"

Автор книги: Алексей Доронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 3. Дом

Два человека бежали на лыжах через лесной массив. Сосны и лиственницы стояли стеной по обе стороны широкой тропинки. Только по равным промежуткам между деревьями можно было догадаться, что это не тайга, а лесопосадки, хоть и запущенные и заросшие. Где-то позади остался замерзший пруд, а еще дальше – вырезанный неделю назад поселок.

– Может, еще догоним? – перекрикивая свист ветра в ушах, прокричал один другому. Он был ниже своего спутника почти на голову. Вертлявый и шустрый, с глазами и лицом хорька. Другой, длиннорукий и коротконогий, с мощной челюстью и сросшимися бровями, больше походил на гориллу. Оба были в лыжных куртках с капюшонами – у большого на рукаве пятно чужой крови – в валенках и ушанках, лица закрывали шарфы.

У каждого за спиной было ружье, но это не прибавляло им уверенности. Как они ни бодрились, подкалывая друг друга и травя анекдоты, а весело не было. За каждым деревом мерещилось то, чего лучше никогда не видеть. Даже сто сорок голодных головорезов пугали их меньше, чем это черное безмолвие.

– Вернемся? А чего скажем?

– Ну, типа – заблудились.

– «Заблудились» – передразнил второй. – Баран ты. Нас тогда первыми в списке поставят. Пусть себе идут. Ну его на х.., этого Бурого. Козел, сам же мне сказал: «делайте с ней, что хотите».

– Ну, ты и сделал, – в голосе маленького мелькнула издевка.

– А что мне, цветы ей дарить? – фыркнул здоровяк. – Два месяца без женского тепла… Ну не рассчитал силы. Сама виновата, дергаться не надо было. А этот мне говорит: «будешь вместо нее». Не Ваня, а Маня. Сучий потрох… Нельзя возвращаться, бля. Пропажу-то заметили.

– Ну, мы-то самое лучшее утащили, – осклабился невысокий, но его улыбка быстро скисла.

Ветер налетал порывами. Просто Антарктида какая-то… Дорога пошла в гору, и оба уже порядком запыхались. Внезапно деревья расступились – они прошли посадки насквозь. Теперь от деревни, куда ушла банда, вырезавшая Рассвет, их отделяло почти десять километров. Достаточно, чтобы можно было перевести дух. Но они не останавливались, хоть и знали, что вряд ли их будут преследовать.

Они продолжали движение в том же темпе, пока не почувствовали, что валятся с ног. И очень вовремя из темноты выступил силуэт дома.

– Ты гляди… Это еще что?

– Изба лесника какого-нибудь, – пожал плечами большой. – Или лесоруба. Хрен его знает, я в городе вырос.

– «В лесу раздавался топор дровосека…» – хихикнул маленький.

– Точно, мля.

Они остановились у калитки, но продолжали то и дело озираться, хоть и понимали, что при всем желании никто не нашел бы их в ночи. Они слушали, но единственными звуками, которые они слышали, были завывания ветра.

Дом выглядел нежилым. Во дворе громоздились сугробы. Видно было, как крыши избы и дворовых построек просели под тяжестью снега.

Несмотря на это, оба, не сговариваясь, взяли ружья наизготовку.

Дверь была заперта на навесной замок, но бык достал из рюкзака фомку и играючи, одним движением, вырвал его с мясом.

– Тебе бы медвежатником быть, – похвалил маленький.

– Не, я больше по лохматым сейфам спец, – пробубнил здоровый и потряс пятерней. Там, под рукавицей, были татуировки, которые могли сказать знающему человеку много. На левой: «ГУСИ» – «Где увижу сразу изнасилую», на правой: «ЗОЛОТО» – «Запомни, однажды люди оставят тебя одну». К насильникам на зоне отношение двоякое. С одной стороны их вроде как не любят, а с другой по-человечески все понимают.

В самом доме все было так же запущено, как и во дворе. Луч фонаря осветил старомодный стол, два стула, деревянную хлебницу, холодильник «Бирюса», пустую кровать со старым пружинным матрасом.

– Как жить будем? – спросил большой, когда они закончили осмотр. – Того, что мы у товарищей скрысили, на неделю хватит.

– В чем проблема? Давай вернемся.

– Да иди ты на хутор. Заладил. Давай лучше в город.

– Ты как хотишь, а я в Кузню не пойду. Ты видал этих, у них кожа как кожура с луковицы сходила. Мы им еще услугу оказали, что вальнули. Они без нас через месяц от лучевой бы загнулись.

– Или через полгода от рака.

Оба глумливо загоготали, смакуя игру слов.

– Нет, а если на полном серьезе, – отсмеявшись и посмурнев, произнес невысокий. – Вдруг поймаем че-нибудь? Ну не хочу я опять…

Его голос звучал почти умоляюще.

– Да что ты поймаешь, блин? – его товарищ сплюнул. – Как хочешь, а я подыхать не собираюсь. Кончится же это. Может, маму свою найду. В Барнауле она у меня.

– Ага, сынуля. Да расслабься, маманю твою давно… – коротышка провел рукой по горлу, – такие же ханурики как мы. А даже если жива… не обрадуется, встретив тебя, зуб даю.

Здоровяк ничего не сказал, окинув спутника злым взглядом.

– Вот доберемся до Алтая, найдем баб и нормальной жратвы, – мечтательно пробормотал он через пару минут.

– Хавчик важнее. Хотя тебе-то зачем? – поморщился маленький. – Ты уже подножный корм распробовал.

– Ага, и ты разок кушал. Чисто на пробу. Че, как говорят, «один раз – не водолаз»?

– Да пошел ты. У меня, между прочим, почти высшее образование, а я… Э-эх.

– Человечинку жрешь, – продолжил за него здоровый. – Да хоть два, Кирюха. А у меня ПТУ, я быдло, выходит. И чо? Ты дурью по клубам банчил, молодежь на иглу подсаживал, а я, простой рабочий парень, случайно загремел.

– Ну, подумаешь, другана на мессер поставил.

– Да не хотел я… Сам напоролся.

– Ага, пять раз подряд… А до этого девчонок возил на пустырь пачками, – коротышка сложил указательный и средний пальцы в кольцо и просунул туда указательный другой руки. – Да так зашугал, что ни одна не настучала.

– Да че, им просто понравилось. Телки сами… это… провоцируют. Одеваться не надо, чтоб сиськи видно было и копчик. Как вижу такую, сразу думаю, как бы она мне на коленки присела. Или наклонилась. Юбка коротенькая – это еще так. Вот джинсы или брючки… когда они обтягивают, да короткие, а там стринги. Или вообще, мля, ничего… – в уголке рта уголовника появилась слюна.

– Етить твою мать, ты о другом можешь? – сплюнул второй. – Сам тебя, мля, боюсь. Я вот когда не жрамши, о бабах даже думать не могу.

– Ладно, харэ базарить, давай печку расшевелим.

Минуту назад болтовня помешала им услышать шаги. Кто-то приближался к дому. Хотя, они могли бы и так их не уловить за воем ветра. Не было у них шансов услышать и звук взводимых курков, донесшийся с крыльца. Но если бы они прекратили разговор чуть раньше, то уловили бы скрип петель. Но они почувствовали только дуновение холодного воздуха из внезапно открывшейся двери.

Большой среагировал первым, даже успел поднять карабин и повернуться в нужную сторону, но ничего больше. Тот, кто пришел из темноты, нажал на спусковой крючок первым. Людоеда отбросило как тряпичную куклу.

Вспышка и грохот выстрела в полной темноте и тишине на секунду дезориентировали оставшегося в живых. Как в замедленной съемке, тот повернул голову и увидел, что его товарищ стоит, прислонившись спиной к стене, будто размышляя, можно ли жить с огромной раной в груди, из которой хлещет кровь. Это продолжалось от силы полсекунды, потом мужик сполз по обоям, оставив на стене красное пятно с вкраплениями перьев от пуховика, и, наконец, тяжело рухнул лицом вниз.

Коротышка замер от неожиданности. Выйди он из ступора раньше, кинулся бы в сторону, чтоб укрыться за кроватью, где имел бы шанс наделать в незнакомце дырок. Но мозг поздно справился с оцепенением.

– Стоять, – раздался хриплый голос. Негромкий и спокойный. – Ствол положи, а то уронишь.

В лицо ему ударил луч фонаря, в несколько раз более яркого, чем его собственный, заставив прикрыть глаза. Сквозь темные пятна на сетчатке он увидел человека. Тот стоял в дверном проеме, не спуская с него взгляда. Глаза его пристально смотрели из темных провалов обтянутого кожей черепа.

Уцелевший бандит медленно положил на пол карабин, который так и держал стволом вниз.

– К стене, – приказал незнакомец. – Нож положи и карманы выверни.

И снова тот подчинился беспрекословно. Пятясь, он косился на лежащее тело своего злосчастного компаньона, грудь которого превратилась в кровавый. Он знал, такое бывает от выстрела крупной дробью или картечью с близкого расстояния. В руках у вошедшего была двустволка, и почти наверняка в другом стволе ждал такой же гостинец.

Человек откашлялся. Из его горла вырвалось глухое ворчание, по интонации оно сошло бы за речь, но ни одного четкого слога не было произнесено, звуки больше походили на бормотание рассерженного зверя. Человек был бородат, но даже растительность на лице не скрывала ввалившихся щек и заострившегося подбородка. На худой длинной шее выступал, грозя проткнуть кожу, кадык. Впалая грудь, по-паучьи тонкие руки и ноги; кожа в слабом свете лампы казалась зеленоватой, но на самом деле должна была быть мертвенно-бледной.

Во всем облике не было бы ничего страшного и опасного, если бы не глаза. Даже двустволка, и та пугала меньше. Бандиту уже приходилось видеть такой взгляд, и ничего хорошего он не предвещал.

Человек-паук смотрел на него, не мигая.

– Ну, уроды… на часок выйти нельзя. Медом намазано?…

Ружье по-прежнему было направлено на незваного гостя. Хотя руки монстра чуть тряслись, держал он его уверенно.

– Так… – с видимым усилием выговорил он. – А теперь бери своего друга и тащи во двор. Мне тут мусора не надо. Харкает еще, верблюд. Скажи спасибо, что вылизывать не заставляю.

Не дожидаясь повторения, бывший наркодилер поволок тело, оставлявшее на полу кровавый след, как чудовищная малярная кисть. Когда они оказались в сенях перед раскуроченной дверью, хозяин чертыхнулся.

– А вы, мрази, стучать не пробовали?

Огибая дом, через двор шли две параллельных лыжни.

– Натоптали, суки… Кто же вас сюда звал, скажи?

Пленник понимал, что отвечать не нужно.

– Ты ведь не придешь больше, да? – спросил монстр, продолжая глядеть на него своим жутким взглядом; дуло ружья пока не отклонилось ни на градус.

– Нет, – Кириллу пришлось приложить все силы, чтоб голос звучал ровно.

– Не придешь, – подтвердил страшный человек. – Ну что, отпустить тебя? Только на хрена, скажи, мне удобрение у порога? – он пнул носком валенка труп. – Весна скоро, затухнет. Оттащи на улицу, и разбежимся.

У бандита отлегло от сердца. Что угодно, лишь бы поскорее отсюда.

На мгновение человек отвел ствол ружья. Снял шапку и вытер ладонью пот со лба. Кирилл заметил, что на голове его, как при лишае, виднелись проплешины. Он и не подумал воспользоваться моментом – кожей чувствовал, что это человек очень опасен.

В банде Бурого, с которой он и его ныне покойный приятель путешествовали полтора месяца, хватало живорезов. Они прошли через два десятка сел и деревень, слишком маленьких, чтоб организовать отпор, и разговор с жителями был короткий. Те, кого не убивали сразу, обычно самые крепкие мужчины, превращались в «оленей». Этих впрягали в сани, насиловали – женщины не выдерживали переходов, а оставаться на месте не давал недостаток корма – и, в конечном счете, забивали как скот.

Когда ватага уголовников не могла найти провизию, ее рацион состоял из того, что называли «суп с корешками». «Корешок», который отправлялся в котел, определялся жребием, но на практике туда попадали самые низкоранговые – петухи или черти. Брать у «обиженных» что-то из рук или дотрагиваться до них было западло, но трахать их или жрать воровские понятия не запрещали. Хотя к этому времени до понятий им было не больше дела, чем до писаных законов.

Но в этом волке-одиночке чувствовалось что-то другое. Он не смаковал чужую боль. Ему было просто на нее наплевать. Бывший толкач, заработавший на героине за три года на новую «Ауди», понял это. Он уже было снова схватил мертвеца за ноги, когда хозяин жестом остановил его.

– Погоди, – глухо произнес тот. – Откуда я знаю, может, ты бросишь его прямо за воротами? Лезть за тобой неохота. Ты вот что… куртку сними.

Пленник помедлил, ружье чуть приподнялось, ствол качнулся из стороны в сторону.

– Долго еще? – вежливо поинтересовался хозяин. Его палец лежал на спусковом крючке.

Стуча зубами от холода и страха, Кирилл расстегнул «аляску» и кинул на снег.

– Шапку тоже, – указал на его кроличью ушанку монстр. – Хорошая шапка. И валенки сними. Сделаешь – отдам.

Стуча зубами и выдирая ноги в одних носках из глубокого снега, раздетый бандит поволок по двору тяжелый труп. Вслед ему светил фонарь, отмечая путь.

Оттащив тело метров на пять от забора, он остановился.

– Мало! – крикнули со двора. – Дальше тащи.

Еще через двадцать метров, на другой стороне дороги, у самой опушки он позволил себе перевести дух.

– Отволок? – спросил голос.

– Да! – заорал бывший дилер, преодолевая боль в деревенеющих ногах. Холод еще не начал терзать его в полную силу, а пока только кусал.

– Ну и ступай с богом.

– Ты че? А одежда?! – заблажил разбойник.

– У кореша одолжи.

Тот колебался недолго. Сразу начал онемевшими руками снимать с покойника парку. И обувь, и одежда были ему велики на несколько размеров, а шапка сразу налезла на глаза. Одежда провоняла потом мертвеца, но это было полбеды. Хуже, что кровь успела превратиться в липкую коросту, а сквозь дыры тянуло холодом.

Не сумев застегнуть раздробленную «молнию», Кирилл Фролов по кличке Опарыш, чухан по положению в иерархии зоны, припустил в сторону станции, проваливаясь по колено при каждом шаге. Все меньше и меньше делался огонек возле дома, где обитал страшный человек. Нестерпимо мерзли ноги, а область паха и вовсе онемела, потому что бывший торговец белым порошком совсем не геройски намочил штаны.

Температура воздуха у поверхности составляла минус сорок семь градусов.

* * *

День восемьдесят второй

Данилов постоял пару минут на крыльце, вдыхая морозный воздух. Потом вернулся в дом, закрыв за собой сломанную дверь на гвоздь. Надо поставить новый засов.

Этот не вернется, он знал.

В сенях он остановился и прислонился к стене. Тело его обмякло, плечи опустились. Злобный оскал сошел с лица как маска, осталась кривая болезненная улыбка. Не изменился только взгляд.

Его совесть была чиста, хоть он и записал еще одного на свой счет.

В нем до сих пор уживались два человека – прежний и новый. Старый никак не хотел уходить в небытие, заполняя своим занудством и рефлексией те часы, когда жизни Александра не угрожала опасность. Новый старого презирал, считая сентиментальным хлюпиком. Старый нового ненавидел, называя отмороженным ублюдком. Но когда их общему вместилищу угрожала опасность, в дело вступал именно новый.

Но за свои услуги он требовал высокую цену. В минуты, когда он был у руля, Александр себя не узнавал. Это был другой человек, совершавший и говоривший то, что прежний не мог и вообразить. Данилов иногда побаивался, что тот другой когда-нибудь полностью завладеет им, а иногда страстно хотел этого.

Наступил черед приятного занятия – сбора трофеев. Саша был доволен. Теперь у него появился пистолет, в котором даже он со своими знаниями узнал «Тульский Токарев», и незнакомая магазинная винтовка под калибр 7,62. Про мелочевку вроде фонариков и батареек он тоже не забыл. Жаль, еды у них не было. То мясо, что Данилов нашел в их рюкзаке, он закопал в снегу подальше от дома.

В этот день Саша с санями ходил к «соседям» – за углем, топить которым было куда легче, чем дровами. Заодно, как всегда, проверял капканы.

Дорога была хорошо знакомой – через лесополосу, отделявшую его одинокое подворье от улицы Озерной, что на западной окраине поселка. Каждый раз, когда Саша шел по этой лесной тропинке, ему мерещились волки, хотя умом он понимал, что если нужда заставит, можно будет влезть на дерево, а на открытом пространстве звери куда опаснее.

Но в этот раз ощущение тревоги начало охватывать его еще на подходе к дому. Поэтому он и встретил опасность во всеоружии. Саша не мог найти этому объяснения, разве что, как и любой левша, он отличался обостренной интуицией.

* * *

Саша отодвинул печную заслонку и подкинул еще угля.

Вскоре забулькала вода в кастрюльке. Пока она закипала, он резал за столом мясо.

Он вспомнил, как добыл свою первую дичь – худую длиннолапую дворнягу, пародию на него самого. И как не удержался, чтобы не изжарить ее почти целиком на костре. Тогда это показалось ему самым простым и быстрым способом приготовления. Он был так голоден, что после десяти минут жарки срезал кусок с задней части тушки и начал рвать зубами снаружи почерневшее, а внутри плохо прожаренное и сочащееся кровью мясо, слизывая с пальцев горячий жир. О том, что пламя костра откроет его присутствие любому, он и не подумал.

Сегодня он посмеивался, вспоминая о своей расточительности. Сколько сока утекло в землю. Теперь он мясо в основном варил и тушил. Оба способа были не в пример экономичнее. В первом случае получался еще и питательный бульон, а при тушении можно было изготовить домашние консервы, которые хранить гораздо проще, чем свежее мясо. Жарить на сковороде можно было только очень жирные куски, ведь масла у него давно не было.

Саше вспомнился анекдот из далекого детства о том, как во времена тотального дефицита и пустых полок простой работяга – не депутат и не ветеран – пытался купить в магазине кусок мяса. Ему, не имеющему никаких льгот, могли предложить только собачатину седьмого сорта. Грустно забирая свою покупку, он интересуется, почему в ней больше щепок, чем костей, и слышит в ответ: «Собачатина седьмого сорта разделывается вместе с будкой»… Такая вот незатейливая история, а какая пророческая оказалась…

Через полчаса он уже посыпал куски вареного мяса универсальной приправой от «Вегетты», заедал их сухарем, с которого счистил белый налет плесени, и пил большими глотками раскаленный черный кофе. Трапеза гурмана.

В чем-то он остался прежним. Но если на одну чашу весов сложить все, что изменилось в нем за эти три месяца, оно легко перевесило бы оставшееся неизменным. Раньше он не ел ничего, что бегает и летает. Не держал в руках оружия и уж тем более не убивал людей. Список можно было бы продолжить до бесконечности.

Вкус питательной еды, тепло печки и крыша над головой укрепляли его уверенность в завтрашнем дне. С каждой минутой все сделанное стиралось, пока окончательно не ушло в глубины памяти. Там оно и будет лежать до самой его смерти.

Как-то незаметно для себя он стал страшным циником. Возвращаясь мыслями в прошлое, он думал, что главным нацпроектом должны были быть не нанотехнологии, не всероссийская борьба с лампочками Ильича и не Олимпиада по раскрадыванию бюджета. Главным должен был стать нацпроект «Машина Судного Дня». Так в футурологии называлось устройство, способное уничтожить человечество, жизнь на Земле или всю планету одним махом.

Зачем? Это дешевле и надежнее, чем ядерный щит. Это безотказно и просто. Если уж не можете остановить техническое отставание в ракетной области, если ваши ракеты регулярно тонут в океане, постройте Кузькину мать. Вариантов много. Например, гербицид, лишающий семена основных злаков способности к прорастанию. Или гигатонная бомба, взрыв которой вовлекает в самоподдерживающуюся ядерную реакцию водород мирового океана. Или гигантская кобальтовая бомба, способная сделать поверхность суши непригодной для жизни на сто лет. Или бомбы, гарантированно начинающие глобальную ядерную зиму.

Естественно, это не добавило бы России популярности. Но нужна ли она?

Зато стали бы уважать, как уважают сильных и безжалостных. Особенно если открыто объявить об этой штуке на генассамблее ООН: «Мы люди миролюбивые. Естественно, мы ее не применим. Разве что в крайнем случае». Тот, кому надо, намек поймет. Наверно, по этому пути пошли в КНДР, поэтому 23-го напали не на них. Судя по косвенным признакам, такую страховку имел и Китай. А может, и сами американцы. Судьба дама капризная, и они не могли рассчитывать на вечное доминирование. Должны были застраховаться. А ну как вчерашние изгои придут платить по счетам. Этой цели вполне мог служить проект «Аврора», знаменитый ХААРП, влетевший налогоплательщикам в десятки миллиардов, хотя его антенны были уязвимы даже для хорошего урагана. Если б знать, что серия взрывов в угольных пластах вызовет планетарную ядерную зиму с гарантией, можно сделать все дешево и сердито. Установить штук двадцать десятимегатонных крошек на глубине ста метров в вертикальных шахтных стволах. Обошлось бы это в миллиард долларов, плюс миллионов пятьдесят в год на содержание и охрану.

И никакое ПРО, никакие «звездные войны» не помогут. Перехватывать нечего. Вот оно, самое гуманное оружие в истории. Оружие, которое сделало бы войны невозможными. Правда, такое говорили раньше и про «обычную» атомную бомбу, а до этого про самолет и динамит. И еще одна проблема – с такой системой в качестве приложения должен идти новый Отец народов, про которого известно, что он не шутит. Иначе враги решат, что их просто берут на понт.

Вот какие мысли занимали сознание бывшего гуманиста. Данилов думал, что согласился бы жить в паре километров от одной из таких бомб, лишь бы она берегла покой его страны. Страшной, тоталитарной, кровавой Родины.

* * *

За окном, покрытым замысловатыми узорами, была темнота, хотя он бодрствовал уже часов четырнадцать. Раньше это угнетало, а теперь воспринималось как нечто естественное.

Саша глянул на часы. Без четверти двенадцать – ночи, раз не видать вообще ничего. Его биологические часы и так всегда колебались, а без привязки к световому дню сбились вовсе.

Он достал банку консервированных персиков, с трудом открыл, держа открывалку негнущимися пальцами, и начал есть ложкой прямо из банки. Моветон, конечно, но очень уж редко ему удавалось теперь поесть сладенького. Все больше дрянь, которая не нашла бы применения даже в китайской кухне.

В последнее время реальность редко давалась Саше в ощущениях. Целыми днями он видел только комнату, тени от фонаря на потолке и «Черный квадрат» Малевича вместо окна. Когда он был сыт, ему трудно было заставить себя двигаться. Целые дни проводил он в тягучем дремотном безделье – наполовину сне, наполовину бодрствовании и давно бы свихнулся, если бы не был чистым интровертом, и не мог заменить общение внутренним диалогом.

Впервые за три месяца ему не спалось. Он не мог ничего с собой поделать: мысленно возвращался в город, тонувший в сером тумане. И думал о тупиках.

Он понимал, что цивилизация зашла в тупик по всем направлениям.

Социальный тупик. В начале 21-го века общественные процессы привели к появлению человека потребляющего. И истребляющего: природу, своих соседей по планете и себя до кучи. Возникло парадоксальное явление – «прогресс» приводил не к невиданному взлету культуры и грамотности, а к массовому отупению. Новые поколения с клиповым мышлением не могли следить за сюжетом простейшей книги. Телевизор заменил людям не только природу, но и собственные мозги. А всеобщая «мобилизация» и сращивание Интернета с телевидением вбили последний гвоздь в гроб нормального человеческого мышления. Культ вещей породил такое темное царство мещанства, которое не снилось никакому Островскому. Беда не в том, что посещение музея или храма было заменено шоппингом, а в том, что грань между этими занятиями стерлась, и в музей теперь можно было прийти, чтобы купить сувениры, а в супермаркет – чтобы поклониться новым потребительским идолам.

Научный тупик. Прогресс закончил восхождение к очерченным в начале ХХ века вершинам. Вместо этого ученые мужи (хотя называть их так неполиткорректно) сосредоточились на придумывании новых «рюшечек» к имеющимся технологиями, чтобы сделать их дизайн более «дружественным» и «эргономичным». Ученые превратились из Прометеев в Гермесов, стали мальчиками на побегушках у Золотого тельца. Вершина прогресса 21-го века – не ракета и даже не компьютер, а дебильный айпод или айпад, который полагается таскать на виду, и который хорош только тем, что в его раскрутку вложили в тысячу раз больше, чем в разработку. Новых гениев не появлялось вовсе. Нобелевские премии давали или за открытия, сделанные 50 лет назад, или за анализ способов ковыряния в носу.

Культурный тупик. Он пришел, вернее, люди пришли к нему, когда слово «деятели культуры» приобрело ругательный оттенок. Именовали так не настоящих творцов (ведь все, как гласили доктрины постмодернизма, уже было сотворено), сеятелей доброго и вечного, а «шоуменов», эстрадных шлюх, гламурных педерастов и нахрапистых режиссеров-продюссеров, порой продажных журналистов, готовых лизать до самых гланд того, кто заплатит по таксе. Литература выродилась в игру «кто хочет спать с миллионером?». На просторах сети содомия, инцест, зоофилия и копрофагия достигли таких бездн, что «Лолита» Набокова казалась сказкой про Белоснежку. Втаптывание святого в грязь стало такой же нормой для элитарной прозы, как пережевывание однообразных сюжетов для массовой. Готовые литературные шаблоны-«конструкторы», из которых можно за пару месяцев «сваять» детектив (иронический) или фэнтези (темное или городское, само собой), почти открыто продавались «мастерами» своим начинающим коллегам по цеху. Сбылась мечта постмодернистов. Искусство действительно умерло.

Политический тупик. Отгремели великие битвы классов и народов, и место титанов, с небрежной грацией возводивших и рушивших империи, потихоньку заняли ничтожества, которых раньше бы не пустили дальше ординарцев. Место вождей заняли клерки, изо всех сил старающиеся выглядеть им ровней. Вместо предсказанного в эпоху всеобщей грамотности повышения активности масс – их полная апатия, так что даже такие клопы с помощью масс-медиа легко манипулировали быдлом, которому за месяц до выборов можно было подкинуть хоть любимого лабрадора. Впрочем, и в самой демократической стране мира царил похожий абсурд.

Религиозный тупик. Вместо Бога – пародия на него. Вместо веры – мертвый ритуал. По опросам в России было православных в два раза больше, чем верующих. Большинство людей воспринимало церковь как среднее между клубом для тех, кому за шестьдесят, и диетической консультацией. Священникам чаще приходилось говорить, что можно есть и надевать, а не о том, как спасти душу. Стоило ли Иисусу выгонять менял из храма?

Нравственный тупик. Депутат от партии «Милосердия и разнообразия» (проще говоря – партии педофилов, желающих снизить возраст сексуальной неприкосновенности до 10 лет, а в идеале и до нуля) чудом не прошел в парламент Голландии в начале 21-го века. В конце второго десятилетия их фракция насчитывала тридцать человек. Ежегодные «веселые» парады стали привычными на главных улицах европейских столиц. Нет добра, нет зла, нет порока, и добродетели тоже нет. Все хорошие, все славные, только разные. А слово «gay» так и расшифровывается: «Good as you» – «Не хуже тебя»…

Экологический тупик. Наряду с растиражированными страшилками вроде глобального потепления или озоновой дыры (которые суть мифы, призванные отвлекать тупого обывателя) набирают силу реальные, но игнорируемые массовым сознанием угрозы. Это и истощение плодородного слоя почв (Мальтус перевернулся бы в гробу), и деградация среды обитания, и дефицит пресной воды. И самое главное…

Ресурсный тупик. Миллионы тонн металла становились дурацкими ящиками на колесах (которые полагается менять не реже раза в год, чтобы, как говорят англосаксы, не отстать от Джонсов). Миллиарды баррелей и кубометров каждый год вылетали в выхлопные трубы, чтобы популяция офисных амеб могла добраться из своих комфортабельных аквариумов на свои «рабочие» места. Хотя вся их работа – переливание из пустого в порожнее, перегонка бессмысленных электронных символов из одной колонки в другую. Миллионы тонн невосполнимых ресурсов буквально сливались в унитаз. Культ автомобиля имплантирован в сознание потребителя рекламой. Хотя любому разумному человеку понятно, что общественный транспорт был бы и экономичнее, и безопаснее – и для человека, и для общества в целом.

Все это так. И будьте прокляты все, а особенно те, кто не оставил другого пути. Кто плясал и радовался, когда гибла страна, впервые попытавшаяся отойти от принципа «человек человеку волк». Это вы вырыли могилу светлому будущему, оставив миру только темное. Оставили только два исхода, оба смертельные. Или сгнить, или сгореть. Люди выбрали второе. Может так даже лучше. Может, это даст их праправнукам второй шанс. Может, это хорошо, что они погибли, не успев все исчерпать и все изгадить.

Хотя, что толку теперь ворошить пепел. Погибли и хорошие, и плохие… и остальные девяносто процентов.

* * *

Дни со сто пятого по сто семьдесят второй

Он думал, что тьма вечна, но все когда-нибудь заканчивается.

Это произошло в декабре. Данилов как обычно обходил свои капканы в надежде найти там ужин, обед или завтрак. Остановившись, чтоб вытряхнуть снег из валенок, он случайно выключил карманный фонарик. И понял, что и без него может неплохо ориентироваться. Это открытие так поразило его, что он забыл о цели своего похода и принялся изучать небосклон, в надежде увидеть одну конкретную звезду-карлик спектрального класса G2.

И увидел, хоть и не сразу, а приглядываясь до боли в глазах. Солнце было похоже на луну в пасмурный осенний день, свет его едва достигал поверхности, и если бы не обострившаяся светочувствительность, он ничего бы не увидел. Как там у классика: «Луна как бледное пятно сквозь тучи мрачные желтела».

Хотя умом он понимал, что светом сыт не будешь. В чем-то теперь будет даже труднее – не спрячешься так легко от врагов. Но что-то в его душе бурно радовалось, повинуясь инстинкту, который был древнее человеческого рода.

А всего через месяц, под Новый Год, он увидел светило во всей красе, на секунду проглянувшее сквозь прореху в пыльном покрове. Он уже и забыл, как оно выглядит.

Прямо над его головой в сером небе, словно в потолке, зияла дыра, и сквозь нее лился свет. Это был только краешек светила, четвертинка, но Данилов дорого заплатил за то, что смотрел на него слишком долго. Боль пришла не сразу, а через несколько минут. Он отвернулся и быстро заморгал. Сильно же его глаза за это время отвыкли… Вместе с необъяснимой радостью, генетической, заложенной в подкорку и еще глубже, он вдруг почувствовал грусть, потому что знал, что через несколько минут этот люк в черном куполе закроют. Так и случилось.

А утром с неба повалил снег. Белый, настоящий. Не та дрянь, которая шла последние месяцы.

В январе Александр видел солнце четыре раза. Дни все еще было темными, похожими на предрассветные сумерки. И длились эти сумерки до самого вечера, когда их плавно сменяла ночная тьма. Но вскоре и это изменилось, что подтолкнуло его к изменению образа жизни. Данилов полностью перешел с собирательства на охоту. Он убивал всех, кто был меньше его по размерам. С людьми старался не встречаться. В конце концов, он выучил правила, позволявшие избегать встреч даже там, где плотность населения была довольно высока.