Текст книги "Второй шанс для тирана. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александра Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Глава 7

Глава 7

Следующий день в нашей квартире начался с того самого ощущения размеренной рутины, ради которой люди вообще создают семьи. Вчерашняя прогулка по парку, кормление уток и горячий шоколад словно смыли с нас еще один слой застарелой грязи прошлого.

Утро было тихим. Соня увлеченно раскрашивала картинки в гостиной, а я колдовал у кофемашины, ожидая, пока Аня выйдет из ванной. За окном весело щебетали какие-то ранние птицы, обещая теплый день.

Резкий, требовательный стук во входную дверь разорвал эту идиллию. Неизвестный не звонил в звонок. Он стучал по двери. Нагло, «по-хозяйски». Я нахмурился, поставил чашку на стол и направился в прихожую.

Дверь ванной приоткрылась, и в коридор выглянула Аня. Она успела переодеться в домашнее платье, волосы были еще влажными после душа. В ее глазах, еще минуту назад спокойных, снова мелькнула тень тревоги. Внешний мир для нее всегда был источником опасности.

– Я открою. Все в порядке, – бросил я ей на ходу, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально расслабленно.

Я щелкнул замком и потянул тяжелую металлическую створку на себя. На пороге стояла женщина лет сорока. На ней был кричаще-розовый велюровый спортивный костюм, волосы напоминали пучок соломы, а в нос мгновенно бил тяжелый, удушливый запах мощных духов вперемешку с сигаретным дымом. И в эту же секунду мой мозг пронзила острая вспышка чужой памяти.

Тамара. Соседка по лестничной клетке. Наглая, уверенная в себе женщина, быстро нашедшая с Максимом общий язык.

Память Максима услужливо, с каким-то извращенным удовольствием вывалила на меня подборку воспоминаний. Вот Максим курит с Тамарой на лестничной клетке. Она сладко затягивается и говорит: «Опять твоя мышь серая воет? Правильно, Максик, бабу надо в ежовых рукавицах держать, а то на шею сядет».

Вот она заходит к нам на кухню по-соседски, видит заплаканную Аню с синяком на запястье и, мерзко ухмыляясь, бросает: «Ой, ну надо же, какая неженка. Нормальные жены мужьям ноги целуют, а эта ноет».

Она знала все. Она жила в соседней квартире, слышала крики, звон бьющейся посуды и плач ребенка. И ей это нравилось. Чужая боль была для нее питательной средой, а Максим – «настоящим мужиком», с которым она заигрывала, попутно втаптывая его жену в грязь, чтобы возвыситься самой. Максим же, в свою очередь, наслаждался тем, что у него есть зритель, одобряющий его тиранию.

В глазах на мгновение потемнело. Мне захотелось вымыть руки просто от того, что я стоял с ней.

– О, Максик! Доброе утречко! – Тамара расплылась в приторной, фамильярной улыбке, обнажив следы плохой работы стоматолога. – А я смотрю, машина твоя во дворе стоит, дай, думаю, зайду. Слушай, выручай соседку, яйца кончились, а я тут шарлотку затеяла. Одолжишь десяточек?

Она сделала шаг вперед, собираясь по привычке, без приглашения, ввалиться в мою прихожую. Но я не сдвинулся с места. Моя рука, лежавшая на дверной ручке, напряглась. Я встал в проеме так, чтобы полностью перекрыть ей путь. Мои широкие плечи не оставляли ей ни единого шанса протиснуться мимо.

Тамара удивленно моргнула, наткнувшись на непреодолимую преграду из моего тела, но ее наглость никуда не делась. Она вытянула шею, заглядывая мне за плечо, вглубь квартиры. Цепкий, крысиный взгляд моментально выцепил Аню. Она стояла в дальнем конце коридора. И то, что я увидел боковым зрением, заставило мою кровь закипеть.

Моя жена, которая еще вчера счастливо улыбалась мне в парке и смеялась вместе с дочерью, сейчас съежилась. Ее плечи опустились, спина сгорбилась. Она инстинктивно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Она опустила глаза в пол. Вся ее поза кричала о глубоком, въевшемся унижении.

– Ой, гляньте-ка! – голос Тамары стал писклявее, наполнившись торжествующей насмешкой. – Ваше высочество уже проснулось? Чего встала как истукан? Муж не кормлен, соседка на пороге, а она глаза лупит! Максик, я поражаюсь твоему ангельскому терпению. Мой бывший за такую кислую рожу с утра уже б леща прописал, честное слово...

Слова сыпались из нее грязным потоком. Она упивалась своей безнаказанностью, зная, что «хозяин дома» ее поддержит.

Я медленно повернул голову и посмотрел на Аню. Она не подняла взгляд. Только крепче сжала пальцы на своих предплечьях. Ее губы дрожали. В ее мире это была норма. Муж распахивал двери для стервятников и позволял им клевать ее плоть.

Внутри меня что-то щелкнуло. Гнев начал закипать, заставляя сердце биться чаще, а пальцы сжиматься в кулаки. Я перевел взгляд на Тамару.

Я не стал кричать. Не стал размахивать руками, как это делал истеричный Максим. Мой голос стал тихим, жестким, угрожающим.

– Закрой рот.

Два слова, сказанные почти шепотом. Но от них воздух на лестничной клетке, казалось, заледенел. Тамара осеклась на полуслове. Ее рот остался полуоткрытым. Она непонимающе уставилась на меня, хлопая накрашенными ресницами.

– Ч-что?.. Максик, ты чего... не с той ноги встал? – попыталась она перевести все в шутку, но ее голос предательски дрогнул.

Я сделал полшага вперед. Навис над ней, излучая такую угрозу, что она инстинктивно вжала голову в плечи и отшатнулась назад.

– Слушай меня внимательно, – мой голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого по-настоящему страшным. – Ты больше никогда не переступишь порог этого дома.

– Да я же просто за яйцами... – пролепетала она, теряя остатки своей базарной спеси под моим взглядом.

– Если я еще раз услышу, как ты обращаешься к моей жене. Если хотя бы краем уха уловлю, что ты произносишь ее имя с усмешкой, – я наклонился чуть ближе, заставив ее отступить еще на шаг. – Если ты хотя бы косо посмотришь в ее сторону, когда она выходит из лифта, мы с тобой говорить будем по-другому. Все поняла?

Тамара сглотнула. Вся ее наглость испарилась, оставив лишь страх. Она смотрела в глаза человеку, которого, как ей казалось, она знала годами. Но сейчас перед ней стоял хищник совершенно иного порядка. Безжалостный. Холодный. Способный раздавить ее одним движением.

– П-поняла... – пискнула она, бледнея под слоем дешевого тонального крема.

– Исчезни.

Я не стал дожидаться, пока она уберется. Просто шагнул назад в прихожую и с силой захлопнул тяжелую стальную дверь. Грохот металла разошелся по квартире. Я провернул ключ и тяжело вздохнул.

Прижавшись лбом к поверхности, я попытался отдышаться и успокоить рвущийся наружу гнев. Прекрасно понимал, что слишком громко хлопнул дверью, что мог напугать Аню или Соню. Но сдержаться было невозможно. Я был зол на эту женщину, но в тысячу раз сильнее я был зол на Максима. На себя. На то, что этот кусок дерьма, чье тело я теперь носил, позволил превратить свою жену в посмешище для подъездного сброда.

Дом – это крепость. Мужчина – это стена, о которую должны разбиваться любые внешние угрозы. А он был не стеной. Он был открытыми воротами, впускающими внутрь паразитов.

Потребовалось около минуты, чтобы сердцебиение успокоилось. Я разжал кулаки. Выдохнул. И медленно обернулся. Аня все так же стояла в конце коридора. Но теперь она смотрела на меня. Ее руки больше не обхватывали плечи. Они безвольно опустились вдоль тела. Ее глаза были распахнуты так широко, что казались совершенно бездонными.

Она слышала каждое слово. Видела, как я не пустил Тамару на порог. Слышала тон, которым я защищал ее. Между нами было метров пять. Я оторвался от двери и медленно подошел к ней. Не стал делать резких движений и остановился в полушаге от нее. Близко, но не пересекая личную границу.

Она все также смотрела на меня, тяжело дыша. На щеках еще не сошел румянец от перенесенного унижения, но в глазах уже блестели слезы совершенно иной природы.

– Аня... – мой голос звучал тихо и невероятно устало. Я посмотрел женщине в глаза. – Прости меня. Я… громко хлопнул дверью.

Эти слова сами сорвались с губ. Первое, что пришло в голову. Мне просто хотелось извиниться. За сейчас. И за прошлое.

– Максим… ты ведь прогнал ее. Не нужно…

– Нет, нужно, – я стиснул зубы, не сдержавшись. Но тут же постарался успокоиться, чтобы не напугать ее. – Прости за прошлые подобные ситуации. За каждый раз, когда кто-то смел открывать рот в твой адрес, а я просто стоял рядом. Прости за то, каким я был.

Я поднял руку. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она осталась стоять на месте. Аккуратно коснулся ее щеки, заправляя влажную прядь волос ей за ухо. Ее кожа показалась мне горячей и такой приятной.

– Больше этого не повторится. Никогда. Обещаю тебе, – я произнес это, как клятву. – Никто. Ни эта базарная баба, ни случайный прохожий, ни один человек в этом мире больше не посмеет посмотреть на тебя косо или сказать кривое слово в твой адрес. Я не позволю. Разорву любого, кто попытается тебя обидеть.

В коридоре повисла тишина. Аня смотрела на меня завороженным взглядом. Она чуть приоткрыла рот, будто собиралась что-то сказать, но продолжала сохранять молчание. И тут я увидел, как ее глаза заблестели.

Годами она была одна против всего мира. Даже собственный дом был для нее вражеской территорией. Но сейчас, в эту самую секунду, она наконец осознала: у нее появился защитник. Появилась спина, за которую можно спрятаться и пережить любой удар.

Первая слеза сорвалась с ее ресниц и обожгла мои пальцы, которые все еще касались щеки. Аня не стала отворачиваться. Не стала прятать лицо. Она чуть подалась вперед. Совсем немного. Прижалась щекой к моей ладони, ища в ней тепло и опору. Я замер, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

– Я… верю тебе... – она прошептала эти слова совсем тихо.

Моя рука скользнула с ее щеки на затылок. Я мягко, без давления, притянул ее к себе. Аня уткнулась лбом в мою грудь. Она закрыла глаза, глубоко, прерывисто вздыхая.

Я обнял ее обеими руками, укутывая, закрывая от всего внешнего мира. Я стоял посреди коридора старой квартиры, держал в объятиях свою жену, и чувствовал, как с каждой пролитой ею слезой, с каждым ее вздохом, мы становимся чем-то единым. Нерушимым.

Глава 8

Глава 8

Атмосфера в нашей квартире изменилась. Я чувствовал это. Видел в мелочах. В том, как Аня спокойно пила чай, сидя рядом со мной. В том, как она перестала прятать руки и опускать взгляд, когда мы пересекались. В том, как иногда улыбалась мне, стоило нашим взглядам встретиться.

Но внешняя оболочка прошлого никуда не делась. Новая мебель и кабинет, переделанный в мастерскую, не до конца выветривали ощущение тирании. Квартире требовался ремонт. Я уже давно подумывал о переклейке обоев и замене полов. Все это было сделано еще до рождения Сони. Пора было исправлять ситуацию.

***

Ближе к двенадцати часам, сидя на диване в гостиной, я нажал заветную кнопку оплаты выбранных товаров. В очередной раз пробежался взглядом по стенам комнаты, а затем поднялся, закрыл ноутбук и направился на кухню. Аня готовила обед, а Соня сидела за столом, рисуя в альбоме новых принцесс.

– Дамы, у меня есть предложение, – объявил я с порога, присаживаясь на свободный стул.

Аня обернулась, вытирая руки полотенцем. В ее взгляде уже не было страха, только легкое любопытство.

– Какое? – спросила Соня с довольным личиком, оторвавшись от рисунка.

– Я заметил, что стены нашей квартиры выглядят, как в мавзолее, – я обвел рукой пространство. – Предлагаю это исправить. И начать мы можем с самого главного помещения в этом доме. С детской.

– Моей комнаты? – глаза Сони загорелись.

– Именно. Как ты смотришь на то, чтобы мы содрали унылые обои и покрасили стены во что-то... яркое?

– В розовый! Или в желтый! Как солнышко! – запрыгала на стуле дочь.

Я перевел взгляд на Аню. Она смотрела на меня с легким сомнением.

– Максим, ремонт… это же столько грязи. Строители, пыль... Соне же нельзя дышать пылью.

– Никаких строителей, – я улыбнулся, откидываясь на спинку стула. – Мы сделаем все сами. Втроем. Я уже заказал доставку. Экологичная, гипоаллергенная акриловая краска, которая не пахнет и сохнет за пару часов. И да, Соня, цвет будет теплым, солнечно-желтым. Плюс инструменты, пленка и шпатели. Привезут через час.

– Сами? – Аня захлопала ресницами, явно не ожидая такого. – Но я... я никогда не красила стены.

– Я тоже, – честно признался я. В моей прошлой жизни для этого существовали бригады дизайнеров. – Вот и научимся. Испортим – вызовем профессионалов. Но попытаться стоит.

Через полтора часа детская Сони превратилась в строительный полигон. Мы вынесли мелкую мебель, а кровать и шкаф сдвинули в центр, накрыв плотной полиэтиленовой пленкой. Пол тоже застелили.

Мы переоделись. Я натянул старые потертые джинсы и выцветшую черную футболку, которую не жалко было выбросить. Аня нашла какие-то безразмерные серые треники и старую майку. Волосы она спрятала под забавную косынку. И, надо признать, в таком виде она выглядела безумно домашней и красивой. Соня была экипирована в длинную папину рубашку, закатанную по локоть, отчего походила на маленького гнома-маляра.

– Этап первый: разрушение! – скомандовал я, вручая своим девочкам по пульверизатору с теплой водой и по металлическому шпателю.

Отдирать старые обои оказалось на удивление успокаивающим занятием. Мы обильно пшикали водой на стены, ждали пару минут, а потом подцепляли размокшую бумагу. Вначале Аня работала тихо, сосредоточенно, словно выполняя тяжелую повинность. Но когда я подцепил огромный, в человеческий рост кусок старых обоев и потянул его вниз, а он с громким треском оторвался целиком, обнажив серый бетон, Соня восторженно завизжала.

– Ого! Папа, ты как Халк! – закричала она.

Я театрально напряг бицепсы, заставив Соню рассмеяться. Следом бросил взгляд на Аню. Она стояла с пульверизатором в руке и улыбалась. На ее носу блестела капелька воды, щеки раскраснелись от физической работы. Вместе с пластами этой старой, пыльной бумаги мы словно сдирали со стен тяжелую ауру прошлых лет.

К обеду комната была абсолютно голой. Бетонные стены ждали новой жизни. Мы забили на все правила и перекусили пиццей прямо на полу в гостиной, уставшие, в пыли, но воодушевленные.

Наступил этап номер два. Покраска. Я вскрыл пластиковое ведро. Кремовая краска не имела резкого химического запаха. Я налил ее в специальные лотки, выдал Ане большой пушистый валик на длинной ручке, а Соне – маленькую кисточку для прокраски углов и плинтусов внизу. Сам взял второй валик.

– Ну, с богом, – сказал я, окуная валик в желтую лужицу.

Когда первый яркий след лег на серый бетон, комната словно мгновенно посветлела. Мы работали под негромкую музыку, которую я включил на портативной колонке. Работа спорилась. Аня орудовала валиком с изяществом художника – сказывались навыки работы с холстом. Она клала краску ровно, без подтеков, сосредоточенно прикусив нижнюю губу. Я красил верхние части стен, куда она не доставала, а Соня старательно, высунув от усердия язык, возила кисточкой внизу.

Атмосфера была теплой, уютной. Мы периодически сталкивались спинами, я передавал Ане лоток, мы перебрасывались короткими фразами. Это была нормальная, здоровая семейная жизнь.

Прошло около часа. Мы уже заканчивали вторую стену. Соня, которой наскучило красить ровный плинтус, решила, что нижняя часть стены тоже нуждается в ее художественном вмешательстве. Она обильно макнула кисть в ведро, набрав на нее слишком много краски.

– Папа, смотри! – радостно крикнула она, резко разворачиваясь ко мне.

В этот момент я как раз опустился на корточки, чтобы подвинуть лоток. Соня взмахнула рукой, по-детски не задумываясь о последствиях. Жирная, шлепнувшая капля желтой акриловой массы сорвалась с щетины и полетела прямо в меня.

Желтая клякса размером с крупную монету приземлилась мне прямо на грудь, на черную футболку, брызнув мелкими каплями на джинсы. Парочка капель попали на щеки.

Музыка из колонки продолжала играть, но в комнате повисла оглушительная тишина. Я застыл от удивления и медленно опустил взгляд на свою испачканную грудь. И тут же краем глаза уловил движение слева. Аня.

Она застыла, так и не донеся валик до стены. Инструмент в руке застыл. В глазах промелькнул тот самый страх прошлого, что все еще сидел в груди. Она ждала реакции.

В прошлом за подобным последовал бы взрыв ярости. Крики, оскорбления. И, скорее всего, тяжелая пощечина матери за то, что не уследила за ребенком.

Соня, почувствовав резкую смену атмосферы и увидев лицо мамы, тоже испуганно замерла, прижав кисточку к груди. Ее губы задрожали.

У меня были доли секунды, чтобы разорвать эту страшную связь в голове моей жены. Если я сейчас скажу хотя бы слово недовольства, если просто раздраженно вздохну – все то доверие, которое я выстраивал по крупицам, рухнет в пропасть.

Я не стал и дальше смотреть на пятно. Не стал менять выражение лица. Вместо этого я медленно, абсолютно расслабленно поднял на Соню глаза.

– Вот как, значит, – произнес я, хитро улыбнувшись. Взял свою небольшую кисть, которая лежала рядом, и аккуратно, самым краешком, макнул ее в краску.

Аня вздрогнула, ожидая, что я сейчас швырну эту кисть в стену. Но я поднял руку и, внезапно для всей семьи, провел кисточкой прямо по своему собственному носу, оставляя на нем яркую желтую полосу. Затем скосил глаза на свой перепачканный нос, сделал невероятно глупое лицо, надул щеки и выдал:

– Если хотела раскрасить меня, так бы и сказала.

Соня моргнула. Губа перестала дрожать. Секунду она пыталась осознать происходящее, глядя на грозного папу с нелепым желтым носом. И вдруг она не сдержалась. Сначала тихо, а потом звонко, заливисто рассмеялась, зажимая рот перепачканной ладошкой.

– Папа, ты смешной! Ты похож на клоуна! – выпалила она.

Я театрально прищурился.

– Ах, на клоуна? Ну держись, мышонок!

Я сделал выпад вперед. Соня с визгом попыталась отскочить, но я был быстрее. Мой палец, слегка испачканный в краске, коснулся кончика ее носа.

– Теперь ты тоже в банде клоунов! – провозгласил я.

Соня взвизгнула от восторга. Вся ее детская энергия, зажатая страхом секунду назад, выплеснулась наружу с удвоенной силой. Она снова взмахнула своей кисточкой.

– Получай!

Капля краски прилетели в меня.

– Ах так! Это война! – я рассмеялся, по-настоящему, искренне. Не стал мазать ее сильно, лишь слегка дотронулся до детской щеки краем пальца. Соня с боевым кличем бросилась на меня, пытаясь испачкать мне шею. Мы возились на полу, уворачиваясь друг от друга, хохоча. Краска летела на защитную пленку, на мои джинсы, на ее рубашку. Это был чистый, незамутненный хаос счастливого детства.

Аня все это время стояла в стороне. Я краем глаза наблюдал за ней. Ее руки все еще были прижаты к груди, но смертельная бледность сошла. Она смотрела на нас, как на пришельцев. Муж, который раньше кричал и крушил, сейчас валялся на полу с дочерью, специально размазывая краску по своему лицу и смеясь во все горло.

И тут произошло еще кое-что. Соня, пытаясь увернуться от моего очередного мазка, резко крутнулась на месте, поскользнулась на полиэтилене и с размаху плюхнулась на попу, взмахнув кисточкой. Крупная капля желтой краски сорвалась с щетины, пролетела по дуге и приземлилась точно на скулу Ани.

Мы с Соней одновременно замерли, заметив, как Аня вздрогнула от неожиданности. Посмотрели на нее, переглянулись, сдерживая смешки. А затем, чтобы усилить эффект, я приблизился к дочери и тихо прошептал.

– Кажется, нам с тобой сейчас влетит.

Соня не сдержалась, снова расхохотавшись. Аня медленно, словно во сне, подняла руку. Ее пальцы, испачканные в строительной пыли, коснулись щеки. Она посмотрела на желтый след на своих подушечках. Потом перевела взгляд на нас. На меня, с измазанным носом и щекой, в футболке, похожей на палитру. На Соню, которая выглядела как маленький индейский воин в боевой раскраске.

Ее губы дрогнули. Она моргнула. Еще раз. Я даже напрягся, боясь, что стресс окажется для нее слишком сильным. Но вдруг ее плечи затряслись. Она опустила голову, и из ее груди вырвался совершенно неожиданный звук.

Аня запрокинула голову, и в то же мгновение по комнате разлился женский смех. Я никогда в жизни не слышал ничего прекраснее. Она смеялась так искренне, так заразительно, что ее глаза сузились, а на щеках появились ямочки, которых я раньше никогда не замечал. Она смеялась над нами, над собой, над абсурдностью этой ситуации, над тем, как глупо было бояться.

Мы с Соней переглянулись. И через секунду уже хохотали втроем. Я смеялся, сидя на полу детской. Соня каталась по пленке, дрыгая ногами от восторга и разбрызгивая остатки краски в лотках. Аня смеялась, опираясь рукой о стену, потому что ноги ее уже не держали.

В какой-то момент, сквозь слезы от смеха, я поднял взгляд. Аня тоже посмотрела на меня. Мы встретились взглядами сквозь этот радостный гул. Пространство между нами словно сжалось, искрясь от напряжения.

В ее глазах больше не было ни капли страха. Ни тени той забитой, сломанной женщины. На меня смотрела живая, красивая, полная энергии девушка с желтой кляксой на щеке. Во взгляде читалась глубокая благодарность за то, что я не дал ей упасть в эту бездну паники, за то, что превратил катастрофу в праздник.

Я улыбнулся ей. Тепло, открыто. Она улыбнулась в ответ. Это был наш личный, интимный момент посреди красочного безумия.

– Ах так! – вдруг воскликнула Аня. Ее голос все еще дрожал от смеха. Она резко наклонилась, подхватила с пола свой валик, слегка коснулась им лотка и, сделав шаг ко мне, ткнула им мне прямо в плечо.

Я опешил. Аня только что переступила через себя. Не стал медлить и вскочил на ноги.

– Ну все. Вы сами напросились!

И началось полное сумасшествие. Следующие полчаса краска летала по комнате. Мы красили не стены, а друг друга. Это была грандиозная, эпическая битва. Соня визжала, прячась за моими ногами, пока я пытался достать Аню кисточкой. Аня, проявив чудеса ловкости, уворачивалась и наносила ответные удары валиком, оставляя на моей черной футболке все новые и новые желтые полосы. Мы носились по комнате, скользили на пленке, падали, поднимались и снова смеялись.

В какой-то момент, в очередной раз пытаясь догнать Аню, я заметил, что она поскользнулась на пленке. Рефлекс сработал быстрее мысли. Я резко приблизился и поймал ее, обхватив рукой за талию. Правда, и сам не удержался. Мы с грохотом рухнули на пол.

Этот миг заставил время остановиться. Мы встретились взглядом, зависнув друг от друга на непростительно коротком расстоянии. Еще немного, и коснулись бы носами. Мы затихли и, казалось, одновременно забылись. Я снова поймал себя на мысли, как же невероятно сильно хочу ее поцеловать. Но главное не это. Мне показалось, что в голове Ани пронеслись похожие мысли.

Соня, будучи ребенком, не уловила тонкости момента. Она подскочила к нам и снова взмахнула кистью. Краска попала на наши лица, заставив вздрогнуть.

Очнувшись, я чуть отдалился и, решив разбавить ситуацию, коснулся пальцем ее носа, оставив очередное пятнышко.

– Сдаешься? – прошептал я, заметив, как покраснели щеки жены. А она, уверен, заметила, как покраснели мои.

Аня затаила дыхание, глядя мне в глаза с невероятной нежностью.

– Сдаюсь, – также тихо прошептала она.

Когда мы поднялись и взяли передышку, я оглядел поле боя, снова неспециально рассмеявшись. Мы все трое были похожи на миньонов. Моя футболка была безнадежно испорчена, одежда Ани покрылась абстрактным узором, а Соня была желтой почти целиком. Но главное – в этой комнате больше не было места прошлому.

– Так, бригада, – я хлопнул в ладони, пытаясь придать голосу строгость, хотя губы сами разъезжались в улыбке. – Перемирие. Стены сами себя не докрасят.

После небольшого перерыва мы вернулись к работе. Теперь это был не просто ремонт. Это был танец. Мы двигались слаженно, передавая друг другу инструменты, помогая там, где кто-то не доставал. Аня даже совсем тихо начала напевать какую-то мелодию.

К вечеру все было закончено. Мы сидели втроем в центре комнаты, облокотившись на шкаф, уставшие до такой степени, что не могли пошевелить ни рукой, ни ногой.

Идеально ровный, теплый, насыщенный цвет обволакивал комнату. Даже в лучах заходящего солнца казалось, что стены светятся изнутри, излучая уют и тепло.

Соня, утомленная эмоциями и работой, уже дремала, положив голову мне на бедро. Я мягко гладил ее по испачканным в краске волосам и думал, как же долго нам троим придется отмываться.

Аня сидела с другой стороны, совсем близко ко мне, подтянув колени к груди. Она смотрела на стены, а потом перевела взгляд на нас с Соней. В сумерках обновленной комнаты я увидел, как ее глаза блестят.

– Красиво получилось, – прошептала она, чтобы не разбудить Соню.

– Очень, – согласился я, не отрывая взгляда от лица своей жены. – Думаю, это лучший цвет, который мы могли выбрать.

Аня улыбнулась и, чуть наклонившись, прижалась виском к моему плечу. Осторожно, словно пробуя эту новую близость на вкус. Я замер, боясь дышать. Просто позволил ей опереться на меня, чувствуя тепло ее тела сквозь испачканную ткань.

Этот день стал незабываемым для всех нас. Мы не просто красили комнату. Мы раскрашивали нашу жизнь новыми, яркими красками.