Текст книги "Второй шанс для тирана. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Александра Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 3

Глава 3

Болезнь Сони отступила так же внезапно, как и началась. Спустя два дня после той тяжелой, переломной ночи градусник наконец-то показал заветные тридцать шесть и шесть. Лихорадочный румянец сменился здоровым цветом лица, а кашель уступил место привычному звонкому смеху, который теперь наполнял комнаты с утра до вечера.

Вместе с болезнью из квартиры выветрился и та специфическая тревога, которая висела в воздухе. Мы проветрили комнаты, впустив внутрь свежий, напоенный талым снегом и мокрым асфальтом мартовский ветер. Но главное изменение было другим.

Утром после той ночи возле детской кровати я проснулся от того, что затекла шея. Открыл глаза и увидел, что Аня сидит на краю матраса с другой стороны, подогнув под себя ноги. Ее глаза были красными от слез, но, когда наши взгляды встретились, она не отвернулась. Она просто смотрела на меня в лучах рассвета. В том взгляде было нечто такое, от чего у меня защемило в груди. Невысказанная благодарность.

С того утра правила игры в нашем доме изменились окончательно. Я больше не был угрозой, которую нужно было избегать любой ценой. Я стал... наблюдаемым объектом. Аня присматривалась ко мне с осторожностью человека, который нашел в лесу диковинного зверька. Она по привычке ждет, что он укусит, но раз за разом убеждается, что зверек принес с собой тепло и защиту. Она стала спокойнее. Из ее движений ушла та дерганная резкость.

***

Наступил вторник. Я закончил утреннюю проверку почты, закрыл ноутбук в кабинете и с наслаждением потянулся, разминая плечи. Дела в логистической компании шли в гору: я вычистил главных "паразитов", перекрыл схемы откатов и перевел финансовые потоки в прозрачное русло. Пусть я и был в отпуске, но теперь мог позволить себе работать из дома. А это достаточно важно.

Мой желудок настойчиво заурчал, напоминая, что вот-вот должен был начаться завтрак. Я поднялся со стула и направился на кухню. Шел по коридору нормальным, тяжелым шагом. Я больше не крался, чтобы не испугать их своим внезапным появлением.

Дверь на кухню была открыта. Оттуда доносилось тихое шипение сковородки, звон посуды и умопомрачительный аромат свежесваренного кофе вперемешку с запахом ванили и жареного теста.

Я остановился в дверном проеме, скрестил руки на груди и просто смотрел. Кухня была залита утренним солнцем. Соня сидела за столом в своей пижаме и увлеченно рисовала что-то фломастерами в альбоме, болтая ногами в воздухе. У плиты стояла Аня. На ней был один из тех новых, мягких кардиганов фисташкового цвета, которые мы купили в торговом центре. Ее волосы не были собраны в хвост, как раньше. Они были перехвачены заколкой на затылке, несколько прядей свободно спадали на шею.

Она стояла спиной ко мне, ловко переворачивая деревянной лопаткой золотистые сырники. В ее позе была какая-то удивительная, уютная грация женщины, которая чувствует себя хозяйкой в своем доме, а не прислугой.

Услышав скрип со стороны двери, Аня повернула голову через плечо. Она не вздрогнула. Не выронила лопатку. В ее глазах не вспыхнула паника. Она посмотрела на меня, и на долю секунды уголки ее губ дрогнули в едва заметном, мягком приветствии. Это был тот самый короткий, спокойный взгляд, который я стал улавливать все чаще в последние дни. Взгляд, говорящий: «Я тебя вижу, и мне не страшно».

– Доброе утро, – сказал я, выйдя из-за угла и подойдя к столу.

– Папа! – Соня мгновенно оторвалась от своего шедевра. – Смотри! Я нарисовала кота из того мультика! Только он у меня зеленый, потому что у меня закончился оранжевый фломастер.

– Зеленый кот – это редкость. Значит, он принесет двойную удачу, – я улыбнулся, взъерошив ее волосы. Собирался сначала подойти к кофемашине, чтобы налить себе чашку, но Аня опередила меня.

Она выключила плиту, взяла большую керамическую тарелку и переложила на нее горячие сырники. Затем подставила кружку к кофемашине и наполнила ее.

Она подошла к столу и поставила тарелку с завтраком и дымящийся кофе прямо передо мной. Рядом легла чистая вилка и маленькая пиала со сметаной. Сказать, что я удивился – ничего не сказать.

– Спасибо, Аня. Пахнет просто невероятно, – я поднял на нее глаза, искренне благодаря.

Она не отвела взгляд, как сделала бы неделю назад. Посмотрела мне в глаза, чуть заметно кивнула, принимая благодарность, и пошла за своей порцией.

И тут произошло еще кое-что невероятное. На нашей кухне все было подчинено страху. Я сидел во главе стола. Соня – сбоку. Аня всегда садилась на самом дальнем конце, по диагонали от меня, инстинктивно выстраивая максимальную физическую дистанцию, чтобы успеть увернуться, если в нее полетит тарелка, а еще чтобы прикрыть дочь.

Но сегодня она вернулась к столу со своей чашкой чая и тарелкой, обошла дальний край и... выдвинула стул по левую руку от меня. Прямо рядом со мной.

Она села, аккуратно расправила полы кардигана и придвинулась к столу. Между моим локтем и ее плечом оставалось не больше тридцати сантиметров.

Я замер с вилкой в руке. Сокращение дистанции. Добровольное нахождение в моей личной зоне. Это был не просто шаг – это был гигантский прыжок через пропасть ее внутренних страхов.

Она сидела так близко, что я мог уловить тонкий, едва заметный аромат ее шампуня – что-то среднее между ромашкой и медом. Я видел, как мерно вздымается ее грудь под мягкой тканью.

Я ничего не сказал. Знал, что если сейчас заострю на этом внимание, если скажу какую-нибудь глупую ободряющую фразу – спугну ее. Она может смутиться, испугаться своей собственной смелости и снова отдалиться.

Поэтому я просто промолчал. Опустил глаза в свою тарелку, отломил кусочек сырника и отправил его в рот, чувствуя, как внутри меня разливается обжигающее, ни с чем не сравнимое тепло. Мне безумно понравилось, что она сидит здесь, рядом со мной.

Завтрак проходил в той самой уютной, бытовой атмосфере, о которой я так мечтал в первые дни своего перерождения. Соня жевала, болтая ногами и периодически рассказывая нам о планах своих кукол на сегодняшний день. Мы с Аней слушали, изредка перекидываясь короткими фразами.

– Нужно будет купить новые фильтры для воды, – негромко сказала Аня в один момент, глядя на свой чай.

– Я закажу сегодня с доставкой, – так же спокойно ответил я, делая глоток кофе. – И, наверное, стоит вызвать мастера, чтобы посмотрел стиральную машину. Она странно гудит на отжиме.

– Да... я тоже заметила.

Нормальный, рутинный, семейный разговор, от которого у меня мурашки бежали по спине. Настолько правильным и драгоценным он мне казался.

Я ел и периодически ловил на себе ее взгляды. Короткие. Изучающие. Аня смотрела на мои руки, спокойно лежащие на столе. На мой профиль. И в этих взглядах не было напряжения. Было лишь спокойствие. Она словно заново знакомилась с человеком, который носил лицо ее мужа, но больше не был им.

И вдруг эта утренняя симфония прервалась. Соня, которая только что активно расправлялась с последним сырником, внезапно замерла. Она аккуратно отложила вилку на край тарелки. Девочка подняла голову и обвела нас своим ясным, детским взглядом. Посмотрела на меня. Затем перевела взгляд на Аню, сидящую совсем рядом. Солнечный луч скользнул по ее веснушкам.

– Так здорово есть всей семьей, папа, мама, – совершенно искренне, с удовлетворением произнесла она.

Звук ее голоса повис в кухне. Я застыл. Моя рука с кружкой кофе остановилась на полпути ко рту.

Семьей. Папа. Мама.

Эти слова ударили в меня с самое сердце. Соня называла меня папой уже не в первый раз. Меня это безумно радовало и даже немного пугало. Но сейчас... сейчас она объединила нас. Назвала нас семьей в присутствии Ани. Она констатировала факт, который ее детская психика уже приняла как новую, нерушимую реальность. Папа больше не кричит. Мама больше не плачет. Они сидят рядом и пьют чай. Это и есть семья.

Я медленно опустил кружку на стол, стараясь не выдать дрожь пальцев. Не смог сдержать широкой, абсолютно искренней улыбки. А затем повернул голову к Ане. Внутри меня все сжалось от ожидания ее реакции. Как она отреагирует на это слово? Семья. Еще недавно это слово в контексте нас троих вызвало бы у нее истерический смех сквозь слезы ужаса. Начнет ли она отрицать? Испугается ли?

Аня замерла точно так же, как и я. Она смотрела на Соню. Ее пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Я видел, как в глазах промелькнули тени прошлого – воспоминания о завтраках, которые заканчивались битой посудой и криками. Воспоминания о том, как слово «семья» было для нее синонимом тюрьмы. Но эти мысли исчезли так же быстро, как и появились.

Она медленно перевела взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой лишь гудением холодильника. В ее глазах не было страха. В них была глубокая, пронзительная ясность. Она видела мою улыбку. Видела человека, который смотрел на нее и ее ребенка с обожанием, граничащим с благоговением.

Она сделала тихий, глубокий вдох, повернулась к дочери, и ее лицо озарилось такой нежной материнской улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание.

– Да, – сказала она. Одно слово. Две буквы. Но в них был заключен целый мир. Ее голос не дрожал. Он не был запуганным, надломленным или неуверенным. – Очень здорово, мое солнышко.

Я с облегчением вздохнул, чувствуя, как дрожь отходит на второй план. Чувства накатили с новой силой.

– Позвольте минутку внимания, – продолжая улыбаться, я задрал подбородок и добавил: – Я хочу официально заявить, что это были лучшие сырники в истории человечества. Кто-то должен выдать маме медаль.

Соня радостно захихикала.

– У меня нет медали, папа! У меня есть только наклейки с динозаврами!

– Наклейка с динозавром – это высшая награда в этом доме, – серьезно констатировал я. А потом приблизился к ней и добавил шепотом: – Давай наклеим их маме на лоб.

Соня тихо рассмеялась, пряча лицо за чашкой с чаем и глядя на маму с хитрецой.

Мы доели завтрак в атмосфере невероятной легкости. Когда тарелки опустели, мы принялись убирать посуду вместе. Я относил тарелки к раковине, она мыла их. Я вытирал. Это был немой, но идеально слаженный танец двух людей, которые делят одно пространство на равных.

– Ну что, чем займемся до обеда? – спросил я, вытирая руки полотенцем, разобравшись с последней тарелкой.

Соня, услышав нас, мгновенно убежала в свою комнату и через секунду появилась в коридоре, таща за собой огромную коробку нового конструктора, который мы купили ей в торговом центре.

– Будем строить замок! – заявила она.

– Спорить с принцессой опасно для жизни, – кивнул я. – Несите чертежи в гостиную, ваше высочество.

– Да! – посмеялась Соня и убежала.

Я обернулся к Ане. Она стояла у столешницы, протирая ее губкой.

– Составишь нам компанию? – спросил я, стараясь, чтобы это звучало как легкое предложение, а не как приказ. – Если у тебя, конечно, нет других планов. Можешь просто посидеть с нами, отдохнуть.

Аня на секунду замерла с губкой в руке. Еще пару дней назад она бы нашла предлог не приближаться ко мне, чтобы не мешать. Но сегодня...

– Да, – она положила губку на край раковины. Ее голос был спокойным. – Замок сам себя не построит.

Мы втроем прошли в гостиную. Солнце заливало комнату через большие окна, играя на ворсе пушистого ковра. Соня с грохотом высыпала сотни пластиковых деталей на пол.

Я опустился на ковер, скрестив ноги, и начал сортировать детали по цветам, как приказал наш маленький "прораб". Ожидал, что Аня по привычке сядет в дальнее кресло или на край дивана, обняв подушку, как она делала это в прошлый раз. Но снова ошибся.

Аня подошла к дивану, но не стала садиться на него. Вместо этого она грациозно опустилась прямо на ковер, оказавшись напротив меня, по другую сторону от горы конструктора. Она поджала под себя ноги, поправила кардиган и, взяв в руки схему сборки, серьезно посмотрела на нас с Соней.

– Итак, – сказала она, и в голосе послышались довольные, смешливые нотки, – я отвечаю за стены. Вы, Максим... будете строить крышу. Постарайтесь, чтобы она не упала на принцессу.

Я усмехнулся, принимая правила игры.

– Обижаете. Моя архитектурная компания дает пожизненную гарантию.

Соня радостно завизжала, ныряя в кучу деталей. Я сидел на полу своей гостиной и собирал замок. Напротив меня сидела невероятно красивая женщина, которая больше не прятала свой взгляд. А рядом смеялся ребенок, назвавший нас семьей.

Моя старая жизнь, с ее миллиардами, одиночеством и бесконечной гонкой за властью, окончательно растаяла, как утренний туман. Жизнь Максима также исчезла. Все изменилось. Не до конца, но уже заметно.

В какой-то момент, передавая Ане красную деталь от стены замка, я случайно коснулся ее пальцев своими. Она не отдернула руку, а спокойно приняла деталь. Это чувство показалось мне таким же дорогим, как и смех дочери. Я никому не позволю отнять его у меня

Глава 4

Глава 4

С того утра, когда Соня назвала нас семьей, прошло три дня. Квартира медленно, но верно сбрасывала с себя оцепенение долгих лет страха. Я все чаще ловил на себе спокойные, задумчивые взгляды Ани. Она перестала вздрагивать, когда я проходил мимо нее в узком коридоре, и больше не пыталась слиться с обоями, если мы оказывались в одной комнате. Это были почти невидимые глазу шаги, но для меня они значили больше, чем график растущей прибыли компании.

Наступила пятница. Аня с Соней ушли в поликлинику – нужно было получить финальную справку после простуды, чтобы дочь могла вернуться в садик. Ее небольшие каникулы закончились. Я же остался дома.

Закончив утреннюю видеоконференцию с аудиторами, я закрыл крышку ноутбука и откинулся на спинку кожаного кресла. Оглядел комнату, и в который раз поймал себя на мысли, что мне здесь некомфортно. Это пространство было спроектировано так, чтобы подавлять. Темные дубовые панели на стенах, тяжелые шторы, почти не пропускающие свет, гигантский стол. И это огромное, претенциозное кресло, похожее на трон диктатора.

Максим создал этот интерьер, чтобы тешить свое эго. Чтобы, закрыв за собой дверь, чувствовать себя вершителем судеб, пока его жена и дочь на цыпочках ходили на кухне, боясь издать лишний звук.

Мне, привыкшему к светлым, открытым пространствам из стекла и бетона, здесь не хватало воздуха. Вся моя работа помещалась в тонком серебристом корпусе ноутбука и смартфоне. Мне не нужен был этот мебельный пафос.

Решив, что пора избавиться хотя бы от визуального мусора, я поднялся с кресла и подошел к огромному книжному шкафу, занимавшему всю стену. Хотел взглянуть на сами книги, но заметил кое-что еще. На верхних полках пылились какие-то коробки.

Я подкатил стул, забрался на него и снял коробку. А как спустился, чуть не навернувшись, открыл ее. Внутри лежали разные папки и свернутые листы. Протянул руку, я вытащил одну из папок. А как открыл ее, руки сами собой замерли.

Внутри лежали листы плотной, фактурной бумаги. На первом же листе был набросок, выполненный углем. На меня смотрел старик, кормящий голубей. Линии казались живыми, дышащими. В каждой морщинке, в каждом штрихе чувствовалась невероятная глубина, динамика и талант. Настоящий, чистый, невымученный талант.

Я стал осторожно, словно величайшую драгоценность, перебирать листы. Там были акварели с видами дождливого города, пастельные зарисовки спящей Сони, когда она была еще совсем крошечной, карандашные портреты случайных людей в метро. Цветопередача, игра света и тени, анатомическая точность... Это не были любительские почеркушки, а работы настоящего художника.

Я перевернул очередной лист и замер. В правом нижнем углу стояла изящная, витиеватая подпись: «А. С.» – Анна Соколова. Моя жена.

И в эту же секунду мой мозг пронзила острая, пульсирующая боль. Чужая память, всколыхнувшись от визуального триггера, ударила меня наотмашь, вываливая из своих грязных недр очередное воспоминание Максима.

...Три года назад. Я возвращаюсь домой злой, после того как сорвалась сделка. В квартире пахнет растворителем и масляными красками. Я врываюсь на кухню. Аня сидит за столом, перед ней небольшой этюдник. Она увлечена, ее глаза горят, на щеке мазок синей краски. Она пишет пейзаж.

– Что это за вонь?! – вскрикиваю, сбрасывая куртку на пол.

Аня вздрагивает, кисточка выпадает из рук, пачкая скатерть.

– Максим, я... я просто... Соня уснула, и я решила немного...

Я подхожу вплотную. Меня бесит ее одухотворенное лицо. Бесит, что у нее есть свой мир, в котором его нет. Мир, где она свободна и талантлива.

– Ты решила развести грязь в моем доме?! – я с размаху бью рукой по этюднику. Деревянная подставка трещит, холст слетает на пол, смазываясь. Тюбики с дешевой краской разлетаются по всей кухне.

Аня вскрикивает, бросаясь собирать свое сокровище. Но я хватает ее за плечи, с силой встряхивая.

– Кому нужна эта мазня, дура?! Ты мать! Твоя работа – чтобы дома было чисто и жрать наготовлено! А ты строишь из себя богемную бабу! На чьи деньги ты купила это дерьмо?! На мои?!

Я собираю все ее папки, блокноты, кисти, безжалостно комкая листы. Она рыдает, умоляет не рвать, цепляется за руки, но я лишь отталкиваю ее.

– Еще раз увижу эту грязь в доме – выкину на улицу вместе с твоими кисточками!

Я уношу все в свой кабинет, складываю в коробку и прячу на шкафу, как трофей своей власти над ней.

Воспоминание оборвалось. Я стоял над столом, тяжело дыша, опираясь руками о стол. К горлу подкатила тошнота. Я закрыл глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Он не просто бил ее. Он методично, садистски выжигал в ней личность. Увидел, что у нее есть крылья, и вырвал их с корнем просто потому, что сам был ползающим в грязи червем, неспособным летать. Он отнял у нее то единственное, что помогало ей дышать в этой клетке.

Я открыл глаза и посмотрел на портрет спящей Сони. В моей голове возникла внезапная мысль. Я не могу изменить прошлое. Но, черт возьми, я могу построить для нее будущее.

Я резко вытащил телефон из кармана, открыл браузер и начал быстро вбивать поисковые запросы.

«Грузоперевозки срочно». «Вывоз старой мебели». «Профессиональные художественные салоны». «Магазин оборудования для студий».

Мои пальцы летали по экрану. Я действовал с той же расчетливой решимостью, с которой когда-то поглощал корпорации конкурентов. Только сейчас моей целью было спасение одной конкретной человеческой души.

***

Через полтора часа, когда Аня и Соня как раз должны были вернуться из поликлиники, квартира превратилась в филиал сумасшедшего дома. В прихожей стояли четверо крепких грузчиков в спецовках. Двери в кабинет были распахнуты настежь.

И тут щелкнул замок. Аня замерла на пороге, прижимая к себе Соню. Ее глаза расширились от неожиданности. Грузчики с кряхтением выносили в коридор разобранный на части стол из моего кабинета. За ним последовало кожаное кресло и мрачный диван.

– Максим... что... что происходит? – Аня прижалась спиной к стене, пропуская рабочих с тяжелой столешницей. Ее голос дрожал. В ее мире любые резкие перемены всегда означали катастрофу.

Я тихо подошел к ней чуть ближе. На мне была обычная белая футболка, уже немного испачканная в пыли. Улыбнулся и спокойно ответил:

– Все в порядке, Аня. Не пугайся, – я подошел еще немного ближе, останавливаясь на комфортном расстоянии. – Я решил сделать небольшую перестановку в кабинете. Появились кое-какие планы.

Она смотрела на меня, пытаясь прочитать мысли, но я искусно сохранял интригу.

– Какие планы? – тихо спросила она, нервно теребя ремешок сумки.

– Это сюрприз, – я подмигнул ей и взглянул на Соню. – Мышка, врач дал добро?

– Да! Сказал, что я здорова как бык! – гордо заявила дочь.

– Прекрасно. Аня, сделай мне одолжение, – я достал из кармана банковскую карту и протянул ей. – Сходите сейчас пообедать куда-нибудь. В ту итальянскую пиццерию за углом, например, которую Соня так любит. Потом сходите в парк, покатайтесь на каруселях. Погуляйте хорошенько.

– Максим, ты уверен? – Аня посмотрела на пластик, потом на меня. – Может, нужна помощь… с уборкой? Я могу все вымыть...

– Нет, категорически нет. У меня тут будет очень пыльно, шумно, и вообще – мужские дела. Идите отдыхать. И, – я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, – пожалуйста, не возвращайтесь раньше пяти часов. Дайте мне время все закончить.

Она неуверенно кивнула, взяла карту и, все еще с тревогой оглядываясь на опустевшую комнату, увела Соню обратно на улицу. Как только за ними закрылась дверь, начался второй этап моего плана.

Я взял тряпку, ведро, швабру и лично выдраил всю комнату от потолка до пола. Снял эти ужасные шторы, открыв огромные окна, выходящие на солнечную сторону. Без мебели комната внезапно показалась в два раза больше, наполнилась светом и воздухом.

Вскоре послышался звонок в дверь. Приехала вторая служба доставки. На этот раз из специализированного магазина для художников и мебельного салона.

Я перетаскивал тяжелые и легкие коробки сам, не пуская курьеров дальше коридора. Считал это своим долгом. Работал до седьмого пота, вскрывая картон, собирая конструкции, расставляя предметы по своим местам, сверяясь с планом в голове.

Я превращал бывший кабинет в изящную мастерскую.

***

Время близилось к половине пятого. Я стоял посреди комнаты, вытирая руки бумажным полотенцем. На мне не было сухого места, футболка прилипла к спине, мышцы ныли от физической работы. Но, оглядывая результат своих трудов, я чувствовал такое пьянящее удовлетворение, какого не испытывал никогда в жизни.

Комнату было не узнать. Светлого, теплого весеннего солнца здесь было столько, что с непривычки резало глаза. На окнах теперь висла легкая белая тюль. Прямо по центру, там, где раньше стоял подавляющий стол, теперь возвышался великолепный, профессиональный студийный мольберт из светлого бука. На нем я уже установил белоснежный холст, от которого исходил едва уловимый, свежий запах хлопка.

Слева от окна стоял новый рабочий стол – эргономичный, с регулируемым наклоном столешницы. Я лично распаковал и разложил на нем идеально ровными рядами коробки с профессиональной сухой и масляной пастелью, наборы акварели, скетчбуки с бумагой разной плотности и керамические палитры.

Справа, на изящном передвижном столике-этажерке, выстроились десятки блестящих металлических тюбиков с лучшими масляными и акриловыми красками. В стеклянных банках стояли кисти – от самых тонких, колонковых, до широких щетинных флейцев.

В углу расположилось удобное, мягкое кресло кремового цвета и небольшой торшер с лампой дневного света, чтобы можно было отдохнуть в тишине. В комнате пахло свежим деревом, льняным маслом и новой бумагой. Это был запах творчества. Запах свободы.

Я подошел к новому столу. В самом центре аккуратно положил ее старые, спасенные с антресолей папки. Одну из них я раскрыл, оставив на виду тот самый рисунок спящей Сони.

Я опустился в новое кресло в углу, вытянул гудящие ноги и глубоко вдохнул этот новый запах. До их возвращения оставалось около получаса.

Интересно, как она отреагирует?

Я прокручивал в голове десятки сценариев. Вспомнит ли она ту боль, когда Макс ломал ее кисти? Испугается ли этого подарка, посчитав его очередной изощренной манипуляцией? Или, может быть, она просто расплачется от того, что кто-то наконец-то заметил ее саму, а не удобную функцию жены и матери?

Мои руки непроизвольно сжались на подлокотниках кресла. Я так хотел увидеть ее глаза в тот момент, когда она переступит порог этой комнаты. Хотел увидеть, как расправятся ее крылья, которые я сегодня достал из пыльной коробки на шкафу.

Тишину квартиры разорвал щелчок поворачивающегося в замке входной двери ключа. Они вернулись. Я резко вскочил с кресла.