Текст книги "Ничего святого (Сборник)"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Кстати, будь у Сьёра домашние слуги, мне пришлось бы нелегко. Ведь я никогда не решился бы убить человека просто потому, что он подвернулся под руку.

Вскоре обнаружилось и кое-что занятное – женский портрет в овальной раме из густого ядовито-зеленого стекла.

С него на меня глянула молодая женщина из Дома Ганантахониоров.

Тяжелая нижняя челюсть, прямой широкий нос, высокий, почти необъятный благодаря неудачной прическе блестящий лоб, бессмысленные глаза…

Таких девушек Дидо называл чугунными. В том смысле, что чувства их столь же тяжкопереносимы, сколь и непрочны. Под портретом сильно не хватало пояснительной надписи «Дура».

– Не смей трогать мои вещи, мерзавец, – зашипел Сьёр.

– Это ваша бывшая? – осведомился я.

– Не твое дело.

– Тогда продолжим. «Мое отсутствие продлится около полутора лет. Прости меня, если сможешь. Я буду всегда любить тебя, Лива. Если мне суждено умереть на чужбине, перед смертью я буду думать о днях, проведенных вместе с тобой. Твой навеки Сьёр».

Выспренность выражений была мне чужда. Но, уверен, если бы Сьёр сочинял Ливе письмо, он бы выражался именно так.

– Разнеси тебя чума, Оноэ! Я не буду этого писать! Не буду! – снова взорвался Сьёр. – Не знаю, что ты задумал, но я никогда не буду в этом участвовать! Лучше сдохнуть!

На этот раз Сьёр взбрыкнул слишком ретиво, и мой меч все же чиркнул его по уху.

Кровь рванула из Сьёра не наперстками, а кувшинами. И лила долго и нудно. Такой уж это орган – ухо, совершенно по этой части неумолчный.

Кровь залилась Сьёру за шиворот, напитала его кафтан, образовала на полу систему сообщающихся алых водоемов, изгадила почти готовое письмо.

Впрочем, не жалко. Уверен, начни я его проверять, тут же обнаружилось бы, что в углу Сьёр нацарапал какую-нибудь незапланированную строчку-вопль вроде «Не верь ничему!» или «Оноэ – предатель!».

Так что с неизбежностью второй попытки я смирился заранее.

Я сорвал с окна портьеру – даром что теперь с улицы можно было видеть внутренности комнаты. (В принципе, конечно, можно. Да только кому она нужна – комната в летнем домике на самом берегу океана?)

Тяжелая ткань с серебряной нитью пить Сьёрову кровищу не хотела, но я все же кое-как управился. Вскоре стол был почти чист.

Правда, тут же обнаружилось, что руки Сьёра красны от крови.

Пришлось сходить к колодцу за водой. И открыть окно, чтобы проветрилось.

После четырехведерного ледяного шквала, который я обрушил на Сьёра, дело пошло веселее. Он по-прежнему ругался, но писать не прекращал и попыток вырваться не делал.

Я же возвратился к своим разысканиям. Возле огорода письменных принадлежностей обнаружился пакет, отчаянно воняющий знакомыми духами. Хрустнула сургучная печать.

Ну-ну…

В пакете содержались: платок носовой с вышитой клубничиной – одна штука. Письмо Велелены своему «непознанному, но уже дорогому» жениху – одна штука (судя по слогу, писано под диктовку выдумщицы Зары). Лепестки чайного дерева, символизирующие чистоту (Велелены) и несокрушимость намерений (очевидно, Сьёра), – тринадцать штук.

Письмо было доставлено шесть дней назад. За это время Сьёр не удосужился поинтересоваться, чем одарила его невеста.

– Понять не могу, чего ты всюду лазишь, Оноэ. Зачем тебе это нужно? – спросил меня Сьёр.

– Я просто любопытен, – честно ответил я. – Это одно из моих качеств.

Но Сьёр мне не поверил. Как и большинство патологических лжецов, он был склонен подозревать в неискренности даже младенца, хватающего губами грудь.

– Только не нужно вот этого вот, – скривился Сьёр. – Лучше скажи, сколько она тебе заплатила.

– Кто? – Я действительно не понял.

– Велелена.

– Велелена не имеет к этому никакого отношения.

– Значит, как я и думал… – Сьёр сокрушенно опустил голову. – Как я и думал… Дрянь. Паршивая дрянь! Уродка!

– О ком это вы?

– Вроде ты не знаешь, – презрительно хмыкнул Сьёр.

– Нет.

– О Ливе твоей блядской – вот о ком!

– Поверьте, Лива тут ни при чем.

– Как же… Ни при чем… Нашел простофилю… Какая мерзость… Какая мерзость! – В глазах Сьёра – о, ужас – блестели слезы. Похоже, он верил в ту чушь, которую нес!

Он был так жалок, что мне захотелось проявить милосердие. И слегка проредить тот бурьян, которым заросли его мозги.

– Посудите сами, Сьёр. Если бы Лива приказала вас отловить и стреножить, зачем было бы мне диктовать вам это письмо Ливе?

– Да кто ее знает, эту Ливу?! – взволнованно выпалил Сьёр. – Узнала небось про нас с Велеленой, разозлилась и…

– Что «и»?

– И решила какую-нибудь глупость заделать в своем духе… Из мести…

– Тогда логичнее было попросить меня надиктовать вам письмо Велелене. Что-нибудь вроде «Ты – отвратительная жирная корова. Я ненавижу тебя, Велелена. И буду ненавидеть вечно. Сьёр». Верно?

– Что я ее… не знаю, что ли? – словно в трансе продолжал Сьёр, он вообще меня не услышал. – Поверь мне, выродок стеклянный… После того, как ты поимел женщину во все пригодные для этого отверстия, она для тебя больше не загадка… Такая же, как все эти суки…

– Не нужно так говорить.

– О-хо-хо! Бедный глупый Оноэ! Будто ты сам не знаешь, что такое эта Лива!

– Не нужно так говорить, – повторил я и приставил меч к его горлу. Если поцелуй, отданный Сьёром Ливе тогда, на террасе, заставил меня отказаться от плана со снятием кожи ленточками, то последняя тирада едва не вынудила меня к нему вернуться.

– Что ж, вперед, воин-ариварэ! Я готов писать письма хоть до рассвета! – словно во хмелю, выкрикнул Сьёр. – Скажи еще, что ты меня сейчас зарежешь!

– Не сейчас. – Я был серьезен, как сама смерть. – Сначала вы вложите в письмо листки чайного дерева, семь штук. Свернете его, как обычно, запечатаете своей печатью. И лишь только потом я убью вас. А письмо доставят Ливе. По крайней мере в этот раз она не будет так волноваться по поводу вашего внезапного исчезновения…

Я посвятил Сьёра в мой план. Не утаил даже своих колебаний по поводу того, какие дрова для кремации его тела следует предпочесть – кипарисовые (сообщают праху бальзамический запах), сосновые (ускоряют процесс) или буковые (дешевле).

Но он мне снова не поверил.

Может, как и многие Лорчи, он в глубине души полагал себя бессмертным? Находящимся под особым покровительством свыше? Неранимым и непалимым?

Готов поверить даже во все это скопом.

Ночь выдалась долгой.

Когда я отлучился на кухню за лампой, на которой подогревают до нужной консистенции почтовый сургуч, Сьёру удалось совершить невозможное – он вырвался из моей заколдованной паутины.

То ли вода, которой я окатывал окровавленного Сьёра, в колдовстве что-то некстати размочила?.. То ли хваленое везение Лорчей, без которого ни пресловутая отвага, ни доблесть, ни верность Лорчей были бы невозможны, дало о себе знать?

Сьёр выскочил в окно, испуганно крякнул – мой нелепый пациент умудрился подвернуть ногу – и поковылял (не скажешь же, что побежал) к кладбищенской ограде. По иронии судьбы, кратчайший от дома Сьёра путь в город живых лежал через город мертвых.

В минуты наивысших переживаний, например, в апогее холодной ненависти, мы, ариварэ, обретаем способность изменять качества своего тела. Я был уверен, что, буде я прибегну к трансформе, позволяющей перемещаться по воздуху и в толще вод, я окажусь возле Сьёра в считанные секунды…

Даже если я побегу, как человек, на своих двоих, я догоню хромоножку очень быстро.

Поэтому я не торопился. Очень уж мне понравилась идея, которую подбрасывала сама судьба: убить Сьёра на кладбище. Это куда правильней, чем в кабинете.

Так я и решил – пусть добежит до кладбища сам.

И дал скотине Сьёру маленькую фору (звучит как будто стишок из Дидо, если «маленькую» пустить с красной строки).

Пока он ковылял через покойницкий околоток, я успел согреть сургуч на лампе, разгладить лепестки чайного дерева, проверить и запечатать письмо и даже заглянуть в спальню, что располагалась в соседней от кабинета комнате.

И здесь не обошлось без впечатлений.

Запомнилось овальное зеркало, возле которого Сьёр обыкновенно охорашивался. С целой батареей втираний, румян и пудрениц, с букетом кисточек и щеток, готовальней пилочек и пинцетов да хрустальным кряжем островерхих флаконов у нижнего его берега.

А ведь как Сьёр любил порассуждать о том, что следить за внешностью – жалкий удел «баб и педиков». И что настоящие мужчины должны украшаться внутренней красотою, довольствоваться ледяной водой и мылом…

В ту ночь трансформа далась мне легко.

Словно я всю жизнь только и делал, что перевоплощался. (Хотя на самом деле меняться мне случалось от силы раза четыре – уж больно утомительно это, как людям рожать или болеть холерой.)

Я даже не успел разоблачиться. Сбросил лишь сине-черную маску, которая закрывала мое «лицо».

Одежды попросту истлели на мне, когда мое внутреннее эфирное тело, повинуясь размыкающему заклинанию, вдруг принялось разъедать внешнее искусственное.

Да, хитроумные человеческие маги смогли заточить пойманных ариварэ в плотные стекловидные тела, которые делали нас похожими на мужчиноженщин с их отростками-конечностями и наростами-головами. Но вот уж сделать так, чтобы мы не могли время от времени растягивать и расплавлять их, эти тела, и в этом жидко-воздушном состоянии носить за собой куда нам вздумается, – эта задача оказалась придумщикам не под силу.

А может, не в силе дело. И человеческие маги оставили нам доступ к законному нашему чуду с особым умыслом. Ибо знали – без трансформы ариварэ становятся «почти людьми». А мир, в котором живут одни только люди и «почти люди», – невыносимое, страшно скучное место.

После трансформы я стал облаком в коконе из другого радужного облака (это и было расплавленное стеклянное тело).

Прихватив с собой меч, без которого казнь Сьёра обещала превратиться в нудный долгий труд, я взвился над домиком на высоту самой рослой башни Гнезда Бесстрашных. И принялся искать Сьёра.

Найти его оказалось нетрудно, ведь после трансформы вся поверхность моего тела стала зрячей. Сьёр хрустко пробирался сквозь заросли сухого уже люпина, завсегдатая проселочных дорог, запущенных садов и средней руки кладбищ.

Тогда я сделал из правой части своего тела лук, из левой – стрелка, а из меча – стрелу.

И, метя в изрядный могильный холм, заваленный принесенной из города в поминальный день траурной флорой – его Сьёр как раз обминал по сухостою, – выпустил свою стрелу в цель.

А сам, воссоединив левое с правым, в образе косматой звезды помчался со стрелой взапуски.

Я перехватил стрелу-меч в тот момент, когда клинок находился уже в мизинце от нефритовой шеи завядшего георгина, что венчал курганчик. Воссоединившись с мечом, я замер в неподвижности.

– Да чего ты от меня хочешь, в конце концов, а? – плаксиво поинтересовался Сьёр. Он отбросил прочь обломки дрына, которым только что намеревался проткнуть меня, радужно сияющего светом обратной трансформы.

– Я уже говорил. Я хочу вас убить, господин Сьёр.

– Тогда чего ждешь? На твоей стороне такие силы…

– Я хочу, чтобы вы прежде извинились перед Ливой.

– Я так и знал… – Сьёр скривил мученическую рожу и принялся озираться по сторонам, вглядываясь в черные кусты. – Ну же! Вот он я! Смотри! Смотри, до чего ты меня довела! – закричал он, ударяя себя в грудь кулаком.

Высматривал он, конечно, Ливу – из моих слов Сьёр сделал вывод, что Лива где-то здесь и сейчас наблюдает за нами, лежа на животе, как какая-нибудь лазутчица. Наблюдает и радуется.

– Ливы здесь нет, – тихо сказал я. – И быть не может.

Как ни странно, на этот раз серьезность моего тона Сьёра окоротила. Он тут же перестал вертеть головой и спросил:

– В таком случае перед кем мне извиняться? Если Ливы здесь нет?

– Извинитесь перед Богом. И передо мной. Как будто вы извиняетесь перед Ливой.

– Много вам чести будет, – ухмыльнулся Сьёр. – И тебе, и твоему так называемому богу, и твоей паскудной девке…

– Напрасно вы так… Ведь извиняться все равно придется…

– Я никогда ни перед кем не извинялся! И впредь не собираюсь! – чванливо провозгласил Сьёр и торжественно, по-львиному тряхнул своей пропотевшей шевелюрой.

Эта однообразная бравада уже начала меня утомлять.

Чтобы дело пошло на лад, я назидательно полоснул его мечом по предплечью, причинив боль значительную, но не обморочную. Сьёр взвыл и схватился за рану левой рукой.

Когда он прекратил скулить, я повторил свою просьбу.

И тут… Сьёр заплакал!

Видимо, пустяковое ранение вкупе с легким вывихом стопы начисто поглотили запасы хладнокровия, отпущенные этому нелепому или, как сказали бы в Доме Пелнов, полоротому человечку.

Он размазывал слезы по щекам той самой рукой, которой только что залеплял губы своей ране. Ладонь его была в крови. Теперь в крови были и щеки.

Словом, вид у Сьёра был нечестивый и гнусный. Хотя каким еще может быть вид нечестивца, чьи качества вполне реализовались?

– Но в чем мне перед ней извиняться? В чем? Я ведь ее любил! Искренне любил! – вопил Сьёр. Он поглядел на меня своими ясными аморальными глазами и прибавил: – И сейчас люблю!

– Тем более нужно извиниться за ложь, – кротко сказал я, не опуская меча.

– Но я не лгал ей! Клянусь!

– Здра-а-асьте… – Мне стало смешно до брюшных судорог. Но я прогнал из души веселье и голосом судьи, специализирующегося на изменах Империи, процедил:

– Значит, не лгали?.. Но как же брак с Велеленой? Как же деньги для растратчика-брата? А ваша «бедность» при шестистах тысячах капитала в недвижимости и промыслах? Не то что у меня, у муравьеда язык от усталости занемеет, возьмись он повторять неправды ваши.

– Тебе этого не понять, Оноэ, – насупился Сьёр. – Это наши с Ливой дела.

– Я не хочу ничего понимать, – строго сказал я. – Я просто жду извинений. Кстати, дурная болезнь, что вы ей подарили… Ей, конечно, скоро будет все равно… Но за нее тоже следует извиниться…

Тут дух воина вновь овладел Сьёром. Видимо, запах крови поощряюще на него подействовал и оживил в Сьёре память поколений, зачинавших своих сынов на неостывших трупах.

Сьёр обезьяной кинулся на меня, перехватил лезвие моего меча голыми руками и даже сумел завалить меня на бок, воспользовавшись тем, что после трансформы мое тело не успело еще как следует налиться тяжестью стихии земли.

Сьёр насел на меня своим немалым, надо сказать, весом. Напирая локтем на то место, где у людей горло, он принялся душить меня. Как и учил его наставник по мертвительным искусствам.

Увы наставнику.

Он не объяснил вверенному ему Сьёрчику, что с ариварэ сразу после трансформы не стоит сходиться в рукопашной.

Я вытек из-под него, как сметана. И восстановил вертикаль быстрее, чем пятерня стоящего на четвереньках Сьёра, который в таком ракурсе оказался по-бабьи толстозадым, нащупала рукоять моего меча.

Меч я, конечно, подобрал, не упустив попутно возможности приласкать свое ухо хрустким воплем его суставов под карающей стопой возмездия – в данном случае моей стопой. Жаль, весу во мне было еще мало…

Чтобы отвадить Сьёра от дальнейших попыток со мной бороться, я схватил его за волосы и с силой впечатал лицом в землю.

Звонко сломались о подвернувшийся камень передние зубы. Сьёр снова жалобно завыл.

– Я жду, господин, – твердо повторил я.

Размаянный болью, опухший Сьёр встал-таки на колени. И, подхрюкивая каждому своему вдоху кровью, которая наводняла носоглотку, просипел:

– Пусть будет по-твоему… Я извиняюсь перед Ливой.

– За ложь, – подсказал я.

– За ложь, – покорно повторил он.

– И за дурное свое, гнойное семя.

– И за это тоже, – кивнул ханжа Сьёр.

– И за свою жестокость.

– И за жестокость, – буркнул он. И, видимо, решив извиниться «с походом», добавил: – И я больше никогда не буду так делать. Клянусь.

Сия клятва, школярская, как, впрочем, и другие душевные порывы Сьёра, меня особенно позабавила. Ясно же было: так он и впрямь делать никогда не будет. Клянись не клянись.

Потому что не будет делать вообще никак.

Луна не рухнула в море, указуя мне, что Вселенная требует чуда: спасения нечестивца. Прочие же знаки, которые мой глаз ариварэ исправно подмечал, не сулили Сьёру надежд на спасение.

В кустах прошмыгнула тонконогая и тяжкобеременная рыжая кошка. Дважды ухнул филин. На кафтане Сьёра я насчитал одиннадцать крючков. В общем, ликуйте, могильные черви, псы-трупоеды и стервятники.

А вот Сьёру никакие знаки были не в толк. Он умоляюще на меня воззрился и, мелко моргая оплывшим глазом, спросил:

– Все?

– Почти все, – кивнул я.

– Тогда я пошел… – Сьёр сделал попытку подняться с колен. Со второго раза и впрямь поднялся.

Невероятно, но факт. Сьёр был уверен, что ему удалось отбояриться!

Повинился – и хорошо! Сказал «больше не буду» – и вперед, жениться на Велелене, распинать на ложе Ливу, тянуть кишки из кредиторов, парить мозги управляющим и вообще «жить нормальной жизнью»!

А я-то думал, что единственным воплощением качества наивности среди отпрысков Дома Лорчей была моя Лива!

– Стойте как стояли, господин Сьёр. – Я предупредительно отмахнул мечом.

Но он меня не послушал, а может, и не услышал. Я повторил.

Лишь с третьего раза до Сьёра дошло, что я не шутил, когда там, еще в доме, рассуждал о дровах для кремации.

Он весь затрясся, закрыл руками лицо и снова зарыдал.

– Послушай, у меня есть деньги, – сказал Сьёр, утирая розовые сопли запястьем. – Большие суммы.

– Знаю.

– Хочешь, они все достанутся Ливе, раз ты так за нее стоишь? А? Все! Абсолютно все!

– Ливе не нужны деньги. Она все равно станет хутту.

– Тогда тебе!

– Мне деньги вообще не нужны.

Сьёр задумался. Его, как и многих «людей дела», повергали в суровый мыслительный ступор ситуации, когда деньги уже (или еще) не работают.

Впрочем, млел Сьёр недолго. Он пригладил волосы и встрепенулся – к нему в голову забрела очередная «хорошая идея».

– Послушай, а ведь у меня есть взрослая дочь… Ты хоть понимаешь, что, если ты меня убьешь, она останется сиротой?

– В самом деле?

– Да… Дочь… Грехи молодости…

– И насколько взрослая? – спросил я, так сказать, для коллекции, коллекции его врак.

– Ну… пятнадцать лет. Невеста уже.

– Пятнадцать? – с вызывающей иронией переспросил я.

– Да… Первая любовь… Ты должен понимать… Конечно, жениться на ней я не мог, родители, долг, все такое… Да и любовь, как говорится, прошла… Но дитя осталось… Бедная кроха!

Кажется, он пытался меня растрогать! И растрогал. Конечно, не навранной дочерью, а самой попыткой меня растрогать.

– И как же ее зовут? – спросил растроганный я.

Сьёр замялся. А потом быстро выпалил:

– Зоира.

– Зоира… И впрямь печально… Но я обещаю навещать ее, вашу Зоиру. В следующий Девичий вечер обязательно зайду! Обещаю, что подарю ей свадебный подарок. Напишу, что от вас, от «любящего мою маленькую Зоиру далекого папы»… Я заменю ей вас. Придется, конечно, похлопотать… Мы же в ответе за тех, кого погубили, не так ли?

– По-моему, ты много на себя берешь, – спесиво прошипел Сьёр. – Еще старец Руи говорил, что… – И он принялся рассуждать о судьбе и предназначении, о милосердии и прощении, то есть о вещах, в которых совершенно не разбирался.

Но я его больше не слушал. На мой взгляд, он уже помучился достаточно. Да и живодером я не был.

Сначала я отрубил ему голову, затем, когда шейный фонтан отбулькал, – руки, ноги и совокупительный орган.

Я уже поднял меч, чтобы рассечь туловище пополам, когда из внутреннего кармашка разошедшегося на животе камзола выскользнуло залитое липкой алой кровью письмо.

Я поднял и распечатал его.

«Милый, милый Сьёр. Вы сказали, что полюбили меня с первого же мгновения, когда судьба свела нас на том незабываемом ужине. Так знайте же, я тоже люблю вас страстно и горячо. Вы говорили, что были несчастливы. Что ж, я постараюсь стать для вас тем, чем не смогли (и не захотели!) стать все эти бесчувственные и холодные куклы, играющие чувства, как актер играет пьесу» и траляля, и траляляляля.

Я перевернул лист, заглянул в самый конец. Неужто опять Велелена?

Нет. Некая «С.В.». А на печати колесом растопырила щупальца гербовая каракатица какого-то не нашего, иностранного извода.

Что ж, если бы я знал про это письмо, я, пожалуй, изменил бы процедуру.

Сначала я отрубил бы Сьёру ноги. Потом руки и совокупительный орган. И уж потом – голову.

А так вышло, что я все же помилосердствовал.

В общем, Сьёр и тут вышел везунчиком, хвала счастливой звезде Дома Лорчей!

Потом я располовинил и расчетверил все половинки и четвертинки тела, столь обожаемого некогда Ливой, раздробил валуном череп и разорвал письмо.

Еще до восхода солнца я свез свой груз на остров, где обыкновенно кремировали прокаженных. Я сжег всю эту грудищу, парко остывающую, розово-коричневую, костяную и тряпчатую, на погребальном костре. Прах просеял и ссыпал в корзинку.

Жаркие объятия стихии огня оставили от Сьёра всего три качества – нейтральность, легкость и безвредность. По два стакана каждого качества, да и то не полных.

– Ничего сегодня не было? – спрашивает Лива, горячая и бледная. Обычно в таких случаях говорят «бледная как смерть».

– Не было, моя госпожа.

– А что это за тип приходил? Посыльный?

– Перепись. Лошадей переписывали. К войне готовятся.

– Понятно. – Лива деловито кивает и шаркает в сторону своей спальни. Уже возле дверей оборачивается ко мне. – Ну, если что-нибудь принесут, ты тогда сразу ко мне, ладушки?

– Всенепременно, моя госпожа.

Руки Ливы дрожат мелкой дрожью. Губы похожи на два рукава высохшей речки. У берегов этой речки пузырятся островки герпеса, словно бы подтверждая справедливость поговорки «на печального и вошь залазит». Будь прокляты эти поговорки! О какой бы напасти ни зашла речь, они всегда оказываются правыми.

Лива ждет вестей от Сьёра. Ждет каждый день.

И хотя поддельное Сьёрово письмо было доставлено две недели назад и хотя из него вытекает, что еще долго почты не будет, Лива не теряет надежды на надежду надеяться, что Сьёр пошутил и скоро вернется.

Одно меня утешает: если бы Сьёр и впрямь уехал туда, куда он якобы уехал, он тоже не написал бы ни полслова.

– Писем не было? – спрашивает меня Лива, выходя из спальни через три часа. По тому, какие сухие у нее глаза, и по розовым оттискам на щеках всяк может догадаться: она ревела, зарывшись лицом в подушки.

– Писем не было.

– Ну, если что – ты сразу мне. Ага?

И так день за днем.

И ничего не получается для нее сделать, потому что она не хочет, чтобы я что-либо для нее делал.

Она даже не моется. Ее постель уже начинает обретать особый грязный запах.

Ест она тоже сама. Не хочет, чтобы я прислуживал. Убирать не дает. Объедки выбрасывает вместе с посудой с террасы. Чайки и мушки-помойницы довольны.

В комнате, где она теперь обитает, в той самой, пропитавшейся Сьёром, спальне, предметы стоят в точности на тех местах, где они стояли, когда Сьёр в последний раз входил в Ливу, возложив себе на плечи ее белые безволосые ноги.

Старенький, но с недурной вышивкой пояс, который Сьёр однажды впопыхах забыл («впопыхи» вообще были стилем его жизни), произведен в нечто среднее между фетишем и святыми мощами.

По утрам Лива плотно сворачивает его, и он становится похожим на рулет, где вместо ванильного крема – крем золотой и крем серебряный. Затем она торжественно складывает его в ларец, очищенный от семейных драгоценностей.

Там, в ларце, реликвия отдыхает до вечера, когда ее с великим благоговением извлекают.

На ночь Лива берет пояс в постель, наматывает его себе на шею, да так, чтобы один конец непременно касался груди, которая тотчас напрягает прыщики сосков. Лива вдыхает рывками его запах, запах Сьёра – касторовый, земляной, чернильный, – судорожно сводит бедра и снова-таки ревет, тряско и уже глухо, чтобы потом, намаявшись до бесчувствия, кое-как заснуть.

Фигуристую чашку, из которой обычно пил травяное вино Сьёр, тоже почестями не обошли. Установлена на семейный алтарь поверх изображений предков и небесных покровителей. Окуривается благовониями.

Все пылинки и соринки, ниточки и волоски, запахи и дуновения, оставшиеся от Сьёра, принадлежат теперь одной Ливе.

Того же, кто проникнет в спальню, в эту заповедную страну воспоминаний, в это святилище Сьёра, где она – верховная жрица, Лива грозилась казнить страшной казнью (зная вкусы Ливы, уверен – четвертует).

«Тебя это тоже касается», – сказала мне она, сверкая адскими своими глазищами.

«Конечно, моя госпожа», – склонил голову я.

Во всем этом безумии была все же полезная сторона: гнусные перипетии, связанные с исчезновением жениха накануне свадьбы, обошли Ливу стороной.

Моя госпожа так и не поняла, кто и с кем собирался бракосочетаться.

Впрочем, понимать что-либо Лива не старалась. Она оставила меня в карауле и ушла в затвор.

«Лива захворала, лежит в жару. Должно быть, это тиф. Лекарь не велел пускать», – попугаем повторял я всем, кто пытался пробиться дальше гостиной.

«Какой кошмар! Да, тиф сейчас так и лютует! Хорошо тебе, Оноэ, что ты стеклянный и тебя зараза не берет!» – сказала Зара, окидывая меня внимательным хозяйским взглядом.

Прочесть ее мысли смог бы и неграмотный. Она думала о том, как прогонит взашей половину своей дыроухой и криворукой челяди, в первую очередь, конечно, горничных и нянек, когда я после трагической кончины ее бедняжки-сестры перейду, вместе с драгоценностями и землями, в ее, Зары, собственность.

«Сок петрушки очень полезен. Может, надо давать его Ливе?» – выслушав мои объяснения, пролепетала Велелена.

Она была в своем, идиотском, репертуаре.

«Выходку» Сьёра она восприняла философически.

Как и многие почитатели дым-глины, она успела накрепко усвоить ложную истину о том, что любое нечто всегда можно заменить любым другим, была бы только дым-глина. «Не судьба», – решила Велелена, проформы ради похныкав на плече у папеньки.

«Ты думаешь, это уже оно?» – шепотом спросил папаша Видиг, имея в виду, конечно, превращение в хутту. По правде, он был единственным человеком, в чьих интонациях слышалась подлинная обеспокоенность судьбой болящей.

«Еще нет, – сказал я. – Но если так пойдет…»

«Я понимаю, – вздохнул Видиг, складывая на животе свои морщинистые лапки. – Ведь если оракул был – значит надо смиренно себе это самое… Сам крабов этих клятых в молодости с товарищами гарпунил… Знаю, надо скрепить сердце, принимать как должное… И не могу, не могу…»

«Я тоже не могу, господин Видиг».

Чтобы реализовать качества заботливости и привязчивости, которые на время Ливиного сплина просто-таки осиротели, я принялся ухаживать за лимонным деревом по имени Глядика.

Опрыскивал его, вощил листья, даже удобрить решил лишний раз.

Долго думал, чем удобрить. Дерево шло в лист, и навоза ему больше давать было нельзя.

Наконец придумал – пересаживая Глядику, я высыпал на дно кадки два стакана уже знакомого всем нам праха. По-моему, применение для Сьёра наилучшее.

О том, что началось, началось, я догадался по скрежещущим, квохчущим звукам, которые доносились из спальни.

Конечно, не только я их слышал, но и весь дворовой люд. В спальне словно бы жестяной слон возился.

Хрустнули опоры балдахина. Звякая оловянными табличками для поминовения и плошками с жертвенным просом, завалился на пол домашний алтарь.

Конечно, я не раз представлял себе, холодея, день этот, отвратительный день.

Тьмократно я себе его представлял.

И все равно вышло неожиданно.

Когда с неделю назад на Ливу напала прожорливость, да такая, что я едва поспевал подносить ей снедь и жаркое, моченые грибы и сваренные на пару каши, питье, сыры, колбасы и фрукты, я мог бы догадаться, что это и есть То Самое.

Но не догадался. Видать, слишком уж долго общался я с людьми, набрался от них способности к самообману.

Тогда же я подумал, что, вероятно, Лива выздоравливает от своего горестного помешательства имени Сьёрова. И, как всякая выздоравливающая, нуждается в усиленном питании.

Ха-ха-ха.

В усиленном питании нуждалось крабье тело, пребывающее в первой линьке.

Я стоял на террасе – той самой, где Сьёр некогда наблюдал цикаду. Я обводил взглядом серые по осени морские воды. Моими черными одеждами хлопал «сносящий ветр закатной стороны» (цитата, разумеется), от которого коченеют и, задремав, выпадают из гнезд на мачтах впередсмотрящие…

Если б только у меня было человеческое тело! О, тогда мне, может, тоже посчастливилось бы окоченеть, упасть на скалы и не видеть всего того, что увидеть мне еще придется.

А так хочешь не хочешь – смотри. Чтобы не забывать потом до самой смерти.

Воды волновались не меньше моего. Возможно, даже сам Дух Моря пожаловал и где-то тут невдалеке парил, заслоняя вялое солнце раствором своих крыльев.

– Ну и где же ты, Сьёр? – захлебываясь собственным ядом, воззвал я, вздымая руки к небу. – Не ты ли обещал «не допустить» этого? Не ты ли клялся Ливу защитить? А? Может, сразишься сейчас на мечах с Духом Моря, бестолочь ты злосчастная?!

Челядь брезговала подходить к смердящей, страшной гадине хутту. Даже находиться рядом с ней было тягостно. Даром что еще недавно гадина эта называлась молодой госпожой.

Большинство дворового люда просто разбежалось, не дождавшись расчета.

Не думаю, правда, что из одного только страха или отвращения. Скорее уж оттого, что всем было ясно: теперь, когда замок принадлежит непонятно кому (ведь хутту не могут, да и не хотят владеть недвижимым имуществом), ловить в Сиагри-Нир-Феар нечего. Нужно искать новых хозяев…

Некоторые, впрочем, остались.

Среди них – горничная Тея, которой от Ливы вечно доставалось, и окривевший стражник Бош. Они с озабоченным видом расхаживали по замку, ожидая моих распоряжений.

Но какие у меня могли быть распоряжения?

Оформляющийся хутту больше не просил деликатесов – а о кроличьих тушках и тухлой рыбе ему в прокорм я позаботился загодя. Воды у него тоже было вдосталь. Знай себе твердей, тренируй ходильные лапки, расправляй усики…

Нужно отметить, что с точки зрения челяди хутту был идеальным хозяином. Ему было все равно, на чем спать. Все равно, какая погода. Все равно, тщательно ли начищено столовое серебро. И даже критических дней, насколько я знаю, у хутту не случалось.

Хутту лишь исправно хлюпал принесенной едой, которую он крохами отправлял в несоразмерно махонький в сравнении с его крапчатым туловом ротик, и раздувался, раздувался.

Когда его разнесет настолько, что он начнет задыхаться в спальне от тесноты, придется открыть для него выход в гостиную (сейчас он наглухо забаррикадирован).

А когда подойдет к концу вторая линька и Лива окончательно воплотится в гигантского плавающего краба, мне придется изыскать способ спустить тварь на воду.

Потому что, если предоставить тупицу хутту его собственным природным порывам, которые влекут его в море по наикратчайшей, он, пожалуй, просто бросится с террасы вниз и расколет свое хитиновое тело об острые скалы.

Хочу ли я, чтобы моя Лива расколола об острые скалы свое новое хитиновое тело?