Текст книги "Западный (польский) вопрос"

Автор книги: Александр Тюрин

Разгром восстания

Новый командующий, Иван Паскевич, прибывает в штаб русской армии 3 июня. На этот момент в строю было не более 50 тыс. солдат, но ожидалось прибытие на Брестское шоссе отряда генерала Н. Муравьева, численностью в 14 тыс.

Паскевич, как военачальник, был сформирован действиями на кавказском фронте, во время русско-персидской и русско-турецкой войн. Он привык, в условиях нехватки сил, действовать быстро и решительно, особо не заботясь о безопасности тылов и коммуникаций.

Русские войска под командованием Паскевича двинулись на северо-запад и 1 июля его саперы начали наводить мосты через Вислу у Осека, неподалеку от прусской границы. С 4 по 8 июля русская армия переправилась на левый берег Вислы.

Генерал Скржинецкий, отказавшись от мысли воспрепятствовать переправе русских через Вислу, атаковал находящийся на Брестском шоссе отряд генерала Головина, однако не добился успеха.

Паскевич продвигался быстро и Скриженецкий, очевидно, не мог определить место, где он может дать решающее сражение русским.

Затем польская революция сделала еще один оборот и 3 (15) августа к власти пришли ультрарадикальные силы. Президентом Польши стал Круковецкий, польскую армию возглавил Дембинский.

Силы русской армии возросли до 86 тыс.; в польских войсках, оборонявших Варшаву, теперь насчитывалось не более 35 тыс. чел. Обезлюдение польских войск объяснялось не только большим количеством погибших в боях и интернированных, но и немалым числом тех, кто утомился от войны и вернулся в свои усадьбы – страдать национал-романтизмом, лежа на диване, или же стал паковать чемоданы, собираясь на Запад.

Русское командование предложило восставшим сдаться на условии полной амнистии. Однако президент Круковецкий показал полный улет от реальности – в ответ он сурово заявил, что поляки восстали с целью восстановить отечество в древних его пределах,очевидно имею в виду Речь Посполиту даже не 1772, а 1618 года.

После быстрого перехода Паскевича по левому берегу Вислы, в ходе двухдневных боев русские войска взяли Варшаву. Поляки, скорее всего, не думали, что русские силы с хода будут штурмовать их столицу; на левом берегу у них оставалась треть армии.

6 ноября польские повстанцы сдались. Польское правительство во главе с Круковецким и польская армия были немедленно амнистированы императором Николаем I. Аминистированная армия должна была отойти в Плоцкое воеводство, чтобы ожидать дальнейших указаний российской власти.

Император проявил типичную для него нравственную силу – достаточно сравнить эту амнистию с подавлением сипайского восстания в британской Индии, где пленных расстреливали из пушек, с массовыми расправами на повстанцами во Франции 1848 и 1871, с поголовным уничтожением сдавшихся венгерских офицеров в Австрии после восстания 1849 г.

 
В боренье падший невредим;
Врагов мы в прахе не топтали;
Мы не напомним ныне им
Того, что старые скрижали
Хранят в преданиях немых;
Мы не сожжем Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца. [48]48
  Бородинская годовщина. – В кн. Пушкин. Соч. в 3 томах. с.500.


[Закрыть]
 

Ни гуманизм русских властей, ни строки национального поэта не помешали российской интеллигенции оформить комплекс русской вины перед поляками. «Царь Николай сделал много зла полякам», – с присущей ему простотой запечатлел Лев Толстой в «Хаджи Мурате». Некоторые поэты дошли до настоящего исступления в осознании «вины». «Польского края Зверский мясник», – написала Марина Цветаева о Николае I уже в 1920-е гг., после погромных походов национал-социалиста Пилсудского, после Тухолы и других польских концлагерей, в которых сгинули десятки тысяч красных и белых русских.

Слезы и стоны русской интеллигенции по поводу зверски задушенной и брутально растоптанной польской свободы можно отнести только к доведенной до экстаза «всемирной отзывчивости». Эти псевдострадания – жизнь отвлеченного разума, платоническая незатратная любовь к «дальнему», поклонение идолу абстрактной «свободы», которому готовы принести в жертву и ближнего своего и всю свою страну.

«Милость к падшим», обильно проявленная со стороны русских властей в 1831, немедленно дала обратный эффект. Часть польского правительства, собравшаяся в Закрочиме, во главе с Малаховским, призвала к продолжению войны.

Польский отряд под командованием Ромарино двинулся на верхнюю Вислу, но был вытеснен генералом Ридигером в австрийскую Галицию. В Австрию отступил, завидев силы Розена, и отряд Рожнецкого.

Отряд пана Рыбинского, за которым двинулся Паскевич, 20 сентября перешел прусскую границу. Поляки в крепости Модлин сдались 26 сентября, в Замостье – 9 октября.

Паскевичу с его довольно небольшой армией понадобилось 5 месяцев на полный разгром польских сил; вряд ли кто справился с этой задачей более быстро и успешно.

Пропагандная победа шляхты

Вслед за поражением восстания завершилось существование Царства Польского, как государства.

Уничтоженная польским восстанием Учредительная хартия не была возобновлена. Во главе Царства, разделенного теперь на губернии, поставлен наместник, князь Варшавский, Иван Паскевич.

И хотя Польша распрощалась с собственными органами власти и собственной армией, в ее общественной и культурной жизни произошло мало изменений. Польская культура и язык не было подвергнуты каким-либо ограничениям. Пришел конец только Брестской унии. Однако собственно к Царству польскому Уния имела мало отношения – лишь в Холмской епархии проживали униаты-малорусы, и там она просуществовала до 1860-х гг.

После 1831 г. продолжилось быстрое экономическое и социальное развитие Польши, ее бурный демографический рост. В середине 19 в. население Царства Польского составляло уже 6 млн чел. (К концу века там будет проживать 10 млн.)

«Душитель» Николай I сделал для польских крестьян больше, чем шляхтичи, провозглашающие освободительные спичи. Крестьяне, живущие в казенных, а также майоратных имениях, принадлежащих российским помещикам, были освобождены от барщины. Указом от 26 мая (7 июня) 1846 была отменена большая часть даремщини принудительных наймов для крестьян, живущих во владениях польских помещиков – это коснулось, в первую очередь, исполнения работ, не определенных в отношении затрат времени и труда. Помещикам запрещено было произвольно увеличивать повинности и отказывать крестьянам в пользовании общественными угодьями (сервитутами) на помещичьей земле.

В процветающей Польше была построена вторая железная дорога Российской империи – варшавско-венская.

Безусловно, император Николай I испытывал недоверие к польской шляхте, после того как они ударно воздали России злом за добро. Но тем не менее на русской службе было огромное количество поляков-католиков, включая нашего «агента 007» Яна Виткевича, самоотверженно боровшегося за интересы России в Средней Азии и Афганистане.

В письмах Паскевичу Николай I советует брать на службу возвращающихся на родину польских офицеров и солдат. В отношении этнических поляков ни в одной из частей Российской империи не было никаких признаков дискриминации.

Однако со времени подавления польского восстания 1830–1831 гг. тема «угнетенных поляков» стала постоянной в пропагандистских атаках Запада на России. Особенно она была заметна во Франции. Да и лицемерная Англия не отставала. (А надо бы сравнить бы польский демографический взрыв с демографической катастрофой Ирландии, входившей в состав Британской империи. «Несвободные» поляки быстро росли в числе, а «свободные» ирландцы столь же быстро вымирали.)

Изрядно общипанные польские националисты приклеили обратно свои перья и разъехались по всему Западу, сказывая сказ о беспримерно зверской тирании русского медведя.

Собственно ничего нового в этом не было. Польская экспансия на Восток, диктуемая экономическими интересами шляхты и католического клира, уже в 16 в. одевалась в блестящие идеологические одежды борьбы с «московским деспотизмом». Еще в Ливонскую войну Польша внесла львиную долю в распространение агитационного материала, направленного на разжигание ненависти к «московитам». В середине 19 в. эти агитки оказались затребованы снова.

Польские публицисты снова позиционировали Польшу как защитницу цивилизованного Запада от восточных варваров. Все западнорусские земли, которые Польша присвоила в ходе своей восточной экспансии, определялись как земли исконно польские. Любое противодействие польской экспансии зачислялось в разряд варварского нашествия или порабощения поляков. Ненависть к России приобретала отчетливо расистский характер – ее жители объявлялись не славянами и не русскими, а не иначе как рабскими потомками монголов и финнов – москалями, москвой.

Можно сказать, что все виды русофобии являлись и являются прилежными ученицами польской русофобии. С середины 19 в. польские мифы о России заражают западную публицистику, обживаются на кафедрах западных университетах.

Воззрения на Западную Русь, как на Восточную Польшу, и по сей день господствуют не только в западной публицистике, но и в энциклопедиях. Прекрасно укладываясь в западноцентрическую концепцию мира, польские мифы получили мощную поддержку западной информационной машины.

В пропагандно-информационной борьбе против польских мифов Россия безнадежно проиграла. Собственно и борьбы-то никакой не было, поскольку российская интеллигенция была и остается продуктом культурного раскола 18 в. и в массе своей никогда не имела национального мировоззрения. Среди воспреемников польских информационных конструкций будут великороссийские либералы-западники и анархисты, малороссийские сепаратисты и и российские марксисты, которые будут руководствоваться шляхетскими измышлизмами в своей национальной политике. А та в итоге приведет к регрессивному разделению русской нации на три этноса с политически закрепленными этническими границами…

Многие участники польского восстания 1830–31 гг, эмигрировав на Запад, будут участвовать в вооруженной борьбе против России на Кавказе и воевать в составе турецких войск во время Крымской войны. Поляки будут проливать кровь за то, чтобы Османская империя продолжала мучить и истреблять их братьев-славян.

А. Чарторыйский и другие вожди восстания посвятят остаток жизни разжиганию антироссийских настроений в западных странах, не брезгуя при этом откровенными провокациями.

Некая польская кухарка по фамилии Винчева, служившая у сестер-бернардинок в Вильне, явилась в Париж как «игуменья Базилианского монастыря в Минске» Макрина Мечисловская. Свежеиспеченная Макрина стала рассказывать об истязании монахинь русскими военными при личном участии митрополита Иосифа Семашко. Лжеигуменья долго давала гастроли по европам и даже дважды встречалась с римскими папами. И только сто лет спустя иезуит Ян Урбан раскрыл обман. За провокацией стоял патер Еловицкий, доверенный князя А. Чарторыйского. [49]49
  Воейков, с. 623.


[Закрыть]

Точно также, как польская кухарка, колесит по Европе и российский демократ Бакунин, толкает речи такого содержания: «Война 1831 г. была с нашей стороны войной безумной, преступной, братоубийственной. Это было не только несправедливое нападение на соседний народ, это было чудовищное покушение на свободу брата.» [50]50
  Бакунин М.Речь произнесенная 29 ноября 1847 г. в Париже на банкете в годовщину польского восстания 1830 г. В кн: Бакунин. М. Избранные сочинения. Том III.


[Закрыть]Конечно же, соловей антигосударственности вряд ли знал историю взаимоотношений Польши и Руси, не интересовала его такая мелочь, кто на кого напал. В горячечной революционной голове вообще мало что помещается. Однако на Западе полубезумного анархиста хорошо запомнили и превратили в фигуру вселенского масштаба: Бакунин против Николая, свет против тьмы.

В марте 1832 г. группой польских эмигрантов во Франции было основано Польское демократическое общество во главе с органом, называющимся «Централизация» (похоже, это поляки изобрели «демократический централизм»). В своем манифесте орган провозглашал борьбу за восстановление Польши в границах 1772 г., с включением западно-русских и литовских земель, уже под лозунгом «народной революции». Это общество оперативно влияло на события в Восточной Европе. В 1846 в Галиции и Краковской республики вспыхнуло антиавстрийское восстание – в нем участвовала польская шляхта, полонизированная галицкая интелигенция и слетевшиеся отовсюду польские волонтеры. Но, как и в 1809 году, крестьянское население Галицкой Руси поддержало австрийское правительство и подрезало крылья восставшими поляками, что объяснялось не любовью к монархии Габсбургов, а ненавистью к многовековым угнетателям, польским панам.

В 1849 Демократическое общество, как и другие польские эмигрантские организации, активно поддержали венгерское национальное восстание. Поляков не смутило, что венгерские националисты занимаются ассимиляцией славянских народов, оказавшихся, на свою беду, на территории Великой Венгрии. Десятки тысяч поляков воевали в составе венгерских войск, снова встали на дыбы галицийские шляхтичи. Австрийцы обстреливали город Львов, заселенный преимущественно поляками, из артиллерии. А русское простонародье Галичины опять заняло сторону австрийского правительства.

Но после поражения венгерского восстания и польского мятежа в Галиции местная шляхта, забыв обиды, начинает тесно сотрудничать с австрийскими властями. И дело общее у них нашлось – противодействие российскому влиянию на галицкое русское население.

Не слишком разбирающиеся в славянских хитросплетениях австрийцы находят в поляках замечательных специалистов по «русскому вопросу».

Начинается формирования антимосковского стереотипа в возрождающемся национальном самосознании русских Прикарпаться и Закарпатья. Сочиняются «истории» о польском происхождении жителей Галичины, и даже о польском происхождении казачества – совершенно в духе профессора Лелевеля.

Народовцы, провинциальное буржуазное движение, ищущее контактов с австрийской властью, стало средой, прилежно впитывающей эти «истории» и весь набор польских русофобских мифов. Когда-то галицкие бояре изменили русской народности ради шляхетских вольностей, теперь уже галицкая буржуазия захотела вкусить плодов экономического подъема в Австрийской империи, получив необходимые права и привилегии за счет отказа от русского имени. Ведь как и сто, и триста, и пятьсот лет назад быть русским в Галиции и Закарпатье означало быть угнетенным, униженным и нищим. И вот уже один из народовцев, публицист Духинский в газете «Правда»(!), вслед за поляками начнет распространяться насчет финско-татарского происхождения москалей.

Огромную роль в успехе польской пропаганды играло и то, что русская православная церковь в Галиции была разгромлена еще в 18 веке; поляки и австрийцы добились исчезновения самого существенного фактора общерусского единства. После исчезновения православной церкви некому было поддерживать литературный русский язык.

Первые печатные издания народовцев, как например орган «Главной Руськой Рады» – «Зоря Галицькая», были еще без словарей понятны любому русскоязычному человеку. Однако противовес литературному русскому языку народовцы будут создавать письменный украинский язык, накручивая использование диалектных особенностей и польской лексики. Вслед за филологическими изысками заработает и «тяжелая артиллерия». Австрийские власти будут запрещать печатные издания, выходящие на литературном русском языке, сперва в Зарпатье, а потом и в Галиции.

Из народовцев со временем выйдут «щирые украинцы», сичовые стрельцы и оуновцы, которые будут творчески сочетать вражду к «москалям» с еще большей ненавистью по отношению к местным русским, оставшимся верными общерусскому единству.

Поглощенная западническими идеями российская интеллигенция не будет проявлять какого-либо интереса к страдающему русскому населению Галиции, к судьбе русского языка на этих старинных русских землях.

В Малороссии польское мифотворчество нашло немногочисленных, однако деятельных сторонников среди местного дворянства. Среди них выделялись мазепинцы Григорий и Василий Полетика, сочинившие антироссийскую фальшивку «История русов» – ее напечатали в либеральном московском университете. Польские корешки «Истории русов» не были даже прикопаны. Они были хорошо заметны по изображенной в самых светлых тонах жизни малорусов «во время бытности Малыя России под Польшею». А еще более по коллективному портрету москалей, среди которых «владычествует самое неключимое рабство и невольничество» и которые «произведены в свет будто для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать».

«История русов» найдет деятельных продолжателей в лице Н. Маркевича, Н. Костомарова, М. Грушевского и т. д… Одни из них будут кропать на ее основе псевдоисторические опусы вроде «Истории Малороссии», другие разоблачать рабство москалей и природную вольность Украины, третьи, совместно с галицийскими народовцами, конструировать письменную мову.

Не таким уж отдаленными последствиями этих экспериментов будут кровожадная петлюровщина и бандеровщина.

Конец полонизации Западно-русского края

Разгром польских националистов в 1831 вызвал в униатской среде отчетливо пророссийские настроения. Образовался круг молодых образованных священнослужителей, настроенных на отмену Унии, среди них выделялся И. Семашко, по происхождению малоросс из южной части киевской губернии, где ополячивание всегда вызывало наибольшее отторжение.

После того, как сенатским указом униатский департамент был выделен из римско-католической духовной коллегии, протоиерей Семашко возглавил Белорусскую униатскую епархию.

В это время правительство предприняло ряд мер по повышению роли русского языка и культуры в жизни западно-русского края, Малороссии и Белоруссии.

Виленский учебный округ (в учебных заведениях которого польские повстанцы нашли полную поддержку) был разделен. Часть его отошла к новому Киевскому учебному округу, часть к Белорусскому. Университет из Вильно был переведен в Киев, на прежнем месте осталась только медицинская академия.

В новых учебных округах русский язык получил равноправие с польским и его стали преподавать старшие учителя. [51]51
  Батюшков, с. 363.


[Закрыть]В состав изучаемых дисциплин была введена русская история. В Малороссии и Белоруссии начали открываться русские школы. Были переданы в в казну имения некоторых польских мятежников на Волыни и в Подолии, их крепостные перешли в разряд государственных крестьян.

В 1833 г. во всех духовных учебного заведениях Западного края преподавание было переведено на русский язык, даже в католических училищах теперь учились произносить проповеди на русском языке. В Вильне был издан католический катехизис на русском языке.

Ушло право патроната (ктиторства), по которму паны сами выбирали кандидата на роль приходского православного или униатского священника.

Были восстановлены православная Полоцкая и Виленская епархии. В первой половине 1830-х гг. вернулось к вере отцов 122,5 тыс. униатов и 1,7 тыс. католиков, а из 304 католических монастырей упразднялся 191.

С 1834 г. в униатскую церковь было введено православное устройство – иконостасы, утварь, облачения и книги московской печати.

Униатская церковь, продержавшаяся два века благодаря ассимиляционной политике польской короны, а затем еще несколько десятилетий благодаря терпимости российской власти, теперь едва держалась на ногах. Оставалось только легким подталкиванием завершить процесс.

Епископ Белорусский и Литовский Семашко возглавил движение по отмене церковной Унии.

12 февраля 1839 епископы Семашко, Лужинский, Зубко и высшее униатское духовенство, подписав соборное решение о воссоединении греко-униатской церкви с прародительской православной церковью, просили императора о принятии этого акта.

Всего лишь пятнадцать униатских священников упорствовали в желании сохранить Унию, но вскоре большая часть из них отказалась от этой затеи.

Соборный акт был принят священным синодом и императором Николаем I. Около 1,5 млн униатов немедленно вернулись в православие.

В 1843 г. по поручению императора сенат провел расследование дел о принудительном обращении православных в католичество. По его результатам из католичества в православие вернулось около 8 тыс. чел. в одной только Витебской губернии. В это время на Западе был раздут слух о насильственном воссоединении униатов и о семилетнем преследовании 61 униатской монахини. [52]52
  Там же, с. 363.


[Закрыть]

В декабре 1840 г. в Западном крае был отменен средневековый Литовский статут и введен общероссийский свод законов. Началось возвращение русского языка в делопроизводство и администрацию.

Огромным минусом при восстановлении русских традиций и культуры было материальное состояние простонародья в Западном крае. Многовековым господством польской шляхты местное крестьянство было доведено до нищеты, невиданной и в бедной Великороссии. Западнорусские крестьяне не имели возможностей восстанавливать православные храмы, которые повсеместно обратились в развалины или использовались не по назначению. Польские помещики, естественно, не собирались ремонтировать церкви и помогать возвращению русской культуры в Западный край. Напротив, все еще сохраняя власть над крестьянами, они всячески препятствовали этому и даже не отпускали крестьянских детей в православные приходские училища.

Для ограждения западнорусских крестьян от произвола помещиков и улучшения их материального положения, в 1846 г. в Западном крае были введены так называемые «инвентари», согласно которым упорядочивались повинности и обеспечивались крестьянские права. [53]53
  Там же, с. 360–362.


[Закрыть]

Но благополучие западнорусского крестьянства восстанавливалось медленно. Распоряжение российского правительства от 1851 г. об участии польских помещиков в постройке и ремонте православных церквей вызвало лишь легкие усмешки у ясновельможных панов. С началом Крымской войны среди поляков, по-прежнему преобладавших в помещичьем и чиновном классе Западного края, снова стали возникать тайные общества. В учебных заведениях края русский язык опять оттеснялся на задний план.

Нежелательные для шляхты изменения, связанные с освобождением западнорусских крестьян от крепостной зависимости, с наделением их землей и восстановлением самоуправления крестьянских общин, стало толчком для нового польского восстания, рассмотрение которого не входит в рамки данной книги.