Текст книги "Фрагменты (сборник)"
Автор книги: Александр Варго
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– То есть вы раскаиваетесь?
В глазах убийцы читалась ненависть, Людмила отвела взгляд.
– Я сказал, мне его было жалко. Где тут вы услышали о раскаянии?
Она поняла, что от нее не требуется ответа. Поняла, и все тут. Людмила медленно переставила свою шашку, только после хода заметив, что подставилась.
– Мне его было жалко, понимаете? Как сломавшего хребет пса, служившего до этого верой и правдой. Если бы я его не убил, он бы только мучился. Раскаяние – это осознание, а самое главное, признание того, что ты не прав и делал неправильно. А я в сложившейся ситуации все делал правильно. И я не раскаиваюсь. Все получилось так, как я хотел.
Он заметил ее оплошность, когда закончил говорить, побил и с улыбкой на лице поднял белый кружок перед глазами.
– Сорок шесть.
Людмила Тимофеевна заметила, что он даже не посмотрел на доску. Получалось, что он знал каждый номер, скрытый под шашками.
– Я его пригласил в лес 10 декабря 2011 года. Он быстро напился и как будто понял, что ему угрожает, начал удаляться в лес. Мне показалось, он понял, что умрет, но хотел выпить как можно больше. Он выпил бутылку за четыре подхода. Он понял, что проиграл… Я догнал его и нанес несколько ударов, отчего верхней части черепа практически не было, вставил в отверстие бутылку из-под водки. Собрал доску и ушел домой смотреть «Дорожный патруль». Я очень любил эту программу. Кстати, из этой же передачи я узнал, что труп был найден без головы. Представляете? Я еще подумал, что оставлял его с головой и что-то тут не так… Оказалось, собаки отъели. Эти твари те еще людоеды. Они, раз попробовав человеческого мяса, на свинину уже не переключаются. Что ж вы не ловите тех собак?!
– А как поймали вас? – Людмила сделала свой ход.
– Я дал им поймать себя. – Он подставил свою шашку под белую, хотя безопасные ходы у него еще были. – Не надо приписывать ментам то, чего они не умеют. Эти нелепые фотороботы… Вы же наверняка видели пару из них? Скажите, что хоть на одном мое лицо, и я съем все шашки с этой доски.
Пытается шутить, подумала Людмила, подонок.
– У них не было ни примет, ни следов. Когда люди начали пропадать, никто из них не чесался. Знаете, какой слух пустили по району? Что, мол, это чечены в рабство людей берут. Идиоты. Отчасти еще и из-за этого я начал оставлять тела там же, где и убивал. Вот вам, придуркам, рабство! Это вы все рабы своей лени, а этих, – он кивнул на шахматную доску, – если хотите, я делал свободными. Однажды менты остановили меня у леса, представляете? Проверили документы и отпустили. Что они хотели увидеть в паспорте? Там написано, что это я их убивал? Это был единственный случай за тринадцать лет… Потом они поймали какого-то неудачника и непременно бы повесили на него всех… Но я разозлился. Я замочил двоих, наверное, за неделю. Я был настолько зол, что даже не играл с жертвами. Выпить дал, а вот доску даже не доставал.
Когда он закончил, Людмила побила его предпоследнюю шашку.
– Пятьдесят один.
– С собой я всегда носил пакет, где было все необходимое. Шахматная доска, молоток, сигареты… Все для клиента. Этого я встретил на краю парка уже в подпитии. Предложил сыграть в шашки, но достал бутылку водки первой. Мотивация. После первой рюмки он сказал, что убьет меня. Не знаю, может, я ему чем-то не понравился. Я ему ответил, что это я его убью, и отвернулся к пакету, чтобы достать молоток. Когда я развернулся, чтобы ударить его, он уже шел к городу. Быстро так шел. Но я догнал его. Первый удар пришелся вскользь. Тогда я его сбил с ног сел сверху и начал вбивать его поганое лицо внутрь. Он меня очень разозлил. Когда он захрипел, я вставил молоток рукояткой в дыру в черепе, и он затих.
Затихло, казалось, все вокруг. Людмила ответила на его ход.
– Вы проиграли, – тихо сказала она.
Он посмотрел на доску.
– Патовая ситуация, – добавила она.
– В пионерском лагере мы называли это сортиром, – улыбнулся он. – Хотите послушать о номере под этой шашкой? – Он поднял черный кружок над числом сорок девять.
Она мотнула головой.
– Нет? – Он был удивлен. – Тогда коротенько о каждом?
Людмила молча ткнула в цифру один. Первая черная клетка, у ее левой руки.
– Первое убийство? – расплылся он в улыбке. – Первое убийство – это как первая любовь. Столько эмоций, что словами не передать. Я, наверное, месяц был под впечатлением от того, что убил близкого человека. Мы учились с ним в ПТУ в одной группе. Везде вместе. Пьянки, гулянки, девчонки… Везде. Даже убивать мы решили вместе. Только сдрейфил мой дружок. Давай не будем никого убивать, – скривив лицо, передразнил он. – Он и не убивал никого. Я убивал, только начал с него.
Тишина давила. Людмила спросила:
– Как? Как вы его убили?
– Колодец мы присмотрели с ним еще за неделю до убийства. Как оказалось, мы присматривали могилу для него…
Лешка собирался сегодня сказать ему, что не будет он никого убивать. Он взял пакет, положил в него молоток и бутылку водки, купленную накануне в продмаге за углом. Надежды на то, что Эд пойдет на попятную, были. Тогда, глядишь, и бутылка водки пригодится – выпить за мировую.
Эдик ждал его у кустов в паре метров от коллектора. Он нервничал – Лешка это определял четко. Они поздоровались, но как-то вяло, будто их и не связывала дружба.
– Может, выпьем? – предложил Лешка.
– Почему бы и нет?
Неплохое начало. Если так и дальше пойдет, то можно будет убедить его отказаться от этой затеи. Алексей достал бутылку и два стаканчика.
– Ну что, как выбирать жертву будем? – спросил Эдик, когда принял стаканчик с водкой.
Леша напрягся – все надежды коту под хвост. Ему вдруг захотелось прямо тут сказать, что все, никто никого убивать не будет. Но сначала он хотел выпить. Алексей поднес стаканчик к губам. Он успел набрать в рот водки, когда Эдик схватил его за горло.
Он улыбнулся. Ни одно убийство он так не смаковал.
– Я думал, все, кранты. Его руки сжимали мое горло так сильно, что я не мог оторвать их от себя. Водка жгла горло изнутри, а его пальцы снаружи. Мысли о том, что я никогда не смогу убить, куда-то делись. В голове билась одна-единственная мысль – из леса выйдет только один. Он молча сдавливал мое горло… а что тут разговаривать? Я тоже молчал. Ну, вы меня понимаете. Я одной рукой пытался отцепить его от себя, а другой нащупывал пакет. Из последних сил я вынул из него молоток… Не знаю, наверное, я догадывался… Взять с собой молоток на восемьсот граммов, не собираясь никого убивать… По-моему, это предчувствие. Это был хороший молоток. Людей мочить – не гвозди забивать. Инструмент нужен надежный, чтобы не дал осечку. Тогда я этого еще не знал… про людей. Но мой инструмент сработал как надо. Из леса вышел я один. И знаете что? Мне понравилось. Столько эмоций я не испытывал больше никогда.
– Его так и не нашли?
Людмила сложила шашки и крышки от «Колы» в доску.
– Колодцы умеют хранить тайны. – Он улыбнулся. – Как и вы, Людмила Тимофеевна, правда?
Она перестала нервничать, но улыбка вышла какой-то растерянной. Людмила положила доску в сумку, но руку оттуда вынимать не спешила.
– Вы же знали, что это я его убил?
– Я не была уверена, пока ты, сука, не попался. Как ты узнал, кто я? Ты же ни разу меня не видел.
– Это не моя доска.
Она положила сумку на стол перед собой. Рука все еще была внутри.
– Заметил? Как?
– Цифры.
– Что с ними?
– Я вырезал их из газеты «Труд». А ваши из кассы цифр первоклассника.
– И все? – Она казалась разочарованной.
– Нет. Эд похож на вас. Он всегда шел до конца. Но вы же понимаете, если бы не я его тогда, то он меня…
Людмила Тимофеевна достала молоток и встала.
– Из леса должен выйти только один.
Алексей кивнул.
– Ваша книга будет на самом деле интересной, – сказал он и подставил голову под удар.
– Кто сегодня у него? – Мельников всегда выглядел недовольным.
– Писательница. Информацию собирает, – ответил Андронов и снова склонился над книгой.
Мельников посмотрел на мониторы. Задержал взгляд на мониторе камеры допросной. Женщина собирала что-то со стола в шахматную доску.
– Это что у них еще?
– Где? – Андронов нехотя отвлекся от книги. – А. Она попросила шашки пронести, чтобы посмотреть на его реакцию. Они, считай, все время проиграли в них.
– Что за книга?
– А? – Андронов снова отвлекся от чтения и показал обложку. – Солженицын «Архипелаг Гулаг».
– Да не твоя. Что за книгу она собирается написать?
Андронов пожал плечами.
– А хрен ее знает. О маньяках что-то.
– Получится что-нибудь типа «Любительница частного сыска в мире преступных страстей», – с отвращением проговорил Мельников. – Не могут бабы писать о маньяках…
– Угу.
– Слушай, а как ее фамилия? Может, мы что-нибудь ее читали?
– Сомневаюсь. Я бы запомнил. По-моему, Новикова. Там посмотри ее пропуск.
Мельников прочитал фамилию и задумался. Потом произнес ее вслух:
– Новикова, Новикова… Странно. Фамилия мне знакома, но не могу вспомнить, откуда. Новикова…
Мельников открыл стол и достал ворох газет.
– Не то, – взял он верхнюю и отбросил на стол. – Не то. – Взял следующую. На первой полосе были несколько фотографий – по шесть в четыре ряда, словно со стенда «Внимание! Розыск!». Первый в левом верхнем ряду чернявый молодой человек. Новиков Эдуард.
– Черт! – произнес Мельников и посмотрел на монитор. «Писательница» и арестант беседовали.
– Что случилось? – не очень-то желая услышать ответ, спросил Андронов.
Это могло быть совпадение. Мало ли однофамильцев? Возможно, именно поэтому ему и показалась знакомой ее фамилия. Было что-то еще. Он встал на колени и вывернул все газеты из стола. Схватил одну, просмотрел, отбросил. Вторая. Нет, не она. Статейка о первой жертве Убийцы с шахматной доской была небольшой и практически терялась на фоне большой о поимке серийного убийцы. Мельников встал и просмотрел статью. В ней говорилось не о самой жертве, а о матери пропавшего. О том, что если бы маньяк не признался в убийстве Новикова Эдуарда, то он бы все так же считался пропавшим без вести, а его мать Новикова Людмила Тимофеевна провела бы остаток жизни в психиатрической больнице. Она еще тринадцать лет назад твердила об убийстве сына, говорилось в статье. Твердила о причастности его друзей из ПТУ, но не была услышана. В возбуждении дела ей было отказано, а опрос соседей выявил сложные отношения между матерью и сыном. В статье не говорилось, как именно убитая горем мать попала в психушку, но после признания Гроссмейстера в убийстве ее сына женщина пошла на поправку. Признание как бальзам на душу.
– Это она.
Мельников положил газету и посмотрел на монитор. Женщина встала.
– Надо выводить ее оттуда! – сказал Мельников.
– Да чего ей будет? Он же пристегнут, – вяло ответил Андронов.
– Я за него и боюсь! – крикнул Мельников и выбежал из комнаты.
Андронов посмотрел на монитор – женщина стояла напротив Гроссмейстера, – пожал плечами, встал и вышел вслед за начальником.
В допросной пахло бойней. Убийца лежал на столе, правая рука все еще была пристегнута. Голова… верхняя часть черепа практически отсутствовала. Из дыры торчала шахматная доска. Кровь была везде. Вязкие капли, будто в замедленной съемке, падали в уже подсыхающую черную лужу.
Людмила Тимофеевна повернулась на вошедших. Лицо и одежда были в крови. Она все еще держала молоток.
– Патовая ситуация, – произнесла она, и плевать ей, что ее мог понять только Гроссмейстер.
Танго смерти
Он продолжал орать, даже когда дочка заплакала и убежала к себе в комнату. Андрею нужно было поставить жену на место, и слезы дочери не могли заставить его отойти от истины. Истины! Эта самая истина и была причиной всех их бед. Только он начинал думать, что у него в семье все слажено, как эта курица выкидывала такое, что Андрея одолевали сомнения в нахождении истины в прошлую их беседу. Он был просто уверен, что истина находится ровно посередине между костяшек указательного и среднего пальцев. А чтобы донести ее до курицы в платье, необходим кратчайший путь, то есть прямой в челюсть. Но сначала он хотел разобраться. Он разговаривал на повышенных тонах всегда, но когда хотел разобраться, орал так, что даже жилы на шее вздувались, словно канаты.
– Будь добра, мать твою, объясниться! Попробуй донести до меня! Давай! Может, я мудак?! А?! Я, по-твоему, мудак?!
Каждая его фраза сопровождалась дерганьем лацканов халата. Катерина сидела, опустив голову, словно провинившаяся школьница. Слезы стекали по переносице к кончику носа и падали на сложенные на коленях руки. Андрей посмотрел на жену с хищной улыбкой. Это еще не оскал, но уже и не улыбка. Он знал, как только она ответит, ручейки слез окрасятся красным. Он был уверен, что ударит ее. Без этого нельзя. Без наказания истины не найти. Но сначала диалог.
– Я тебя спрашиваю: я мудак?!
Он схватил Катю за подбородок и поднял ее голову вверх.
– Посмотри мне в глаза и скажи: я мудак?!
Женщина зажмурилась, слезы крупными каплями набухли в уголках глаз и побежали по щекам, уступая место новым. Катерина не стала ждать повторения вопроса и быстро, насколько это позволяла хватка мужа, замотала головой.
– Нет?! Нет?!
Андрей отпустил лицо жены, и голова безвольно упала на грудь.
– Нет! – Он всплеснул руками. – Тогда, может, ты объяснишь мне, какого хера я прихожу с работы и нахожу кастрюлю борща? Херову кастрюлю сраного борща!
Он резко развернулся. Катерина съежилась, приготовившись к удару. Андрей оскалился. Уже скоро. Он обязательно ее ударит, но не сейчас. Андрей всегда чувствовал этот момент. А сейчас он, развернувшись, присел рядом и посмотрел на сгорбившуюся женщину.
– Скажи: я мало зарабатываю?
Вкрадчивый тихий голос сделал свое дело. Катя распрямилась и скосила глаза на мужа. Она всегда «заглатывала наживку», думая, что Андрей остыл и теперь хочет поговорить по душам. Курица курицей.
– Нет. – Катя шмыгнула носом. – Ты хорошо зарабатываешь.
– Ну, тогда почему? Почему борщ? Ты мне можешь сказать?
Она не понимала, что от нее хотят, поэтому пожала плечами.
– Да твою ж мать! Ты не знаешь! Ты не знаешь?!
Женщина мотнула головой. Андрей развел руками, мол, так и знал.
– Я хочу мяса. Я хочу на первое, хрен бы с ним, борща, на второе котлет, отбивных или, на худой конец бефстроганов. С гарниром!
Он не сдержался и ущипнул жену за бок. Катерина вскрикнула и тут же, закрыв рот ладошкой, тихо заплакала.
– С гарниром, твою никудышную маманю! Я разве о многом прошу?
Он снова ее ущипнул. Катя прикусила нижнюю губу.
– Я о многом прошу?!
Андрей заревел. Катя вжала голову в плечи. Он вскочил и сильно схватил ее за подбородок.
– Посмотри мне в глаза и скажи…
– Оставь ее в покое, ублюдок!
Голос раздался из спальни дочери, но был похож на ломающийся голос мальчика-подростка. Тем не менее Андрей был уверен, что кричала Настя.
– А это что такое? – почти шепотом спросил Андрей скорее сам у себя. – Что за бабий бунт в моем доме?
Андрей отпустил лицо жены и, снимая на ходу ремень, направился к комнате Насти.
– Не надо, – прошептала Катерина.
Андрей остановился.
– Что?!
– Не трогай ребенка.
Катя вытерла слезы и встала.
– Ты больше никого не тронешь!
В голосе женщины была твердость и что-то такое, что не очень понравилось Андрею. В комнате сквозило угрозой. Андрей медленно повернулся к жене. Его кулак побелел от напряжения, с которым он сжимал ремень.
– Да? – Андрей оскалился. – И кто мне помешает?
Он увидел. Сначала в глазах жены он прочитал сомнение, но оно там было не долго. Потом там появилась ненависть. И Андрей вдруг понял, что ненависть там была всегда. Он просто не замечал ее. Он был очень занят поиском истины, чтобы заметить это.
Когда музыка взорвала тишину, Андрей вздрогнул. И посмотрел в глаза Кати. И, кроме покорности, ничего не увидел. Но теперь он не мог ей доверять. Покорность, сомнения – все это напускное. Ненависть – вот то чувство, которое укоренилось в черном сердце его женушки. И именно это было препятствием в нахождении истины.
Он еще раз посмотрел на Катю. Музыка не давала думать. Вальс какого-нибудь Штрауса или Шопена. Раньше он думал, что его раздражает только органная музыка Баха. Но этот вальс был каким-то жутким. Андрею даже казалось, что он где-то его уже слышал. Под такую музыку только шабаш ведьм организовывать или бал Сатаны.
Он подошел к двери. На мгновение его обуял такой страх, что он не мог сойти с места. Что он мог увидеть в комнате дочери? Сатиров, трахающих девственниц? Собственную дочь обнаженной на метле? Чертовщина! Он знал, что увидит там. Он увидит дочь с горящими от ненависти глазами. Танцующую дочь и больше никого.
Андрей толкнул дверь и в изумлении открыл рот. Он больше ничего не слышал. Крещендо сумасшедшего оркестра больше не волновало его. Да и вопли жены, подбежавшей к нему, были будто с другой планеты. Он пожалел, что заглянул туда. Он пожалел, что вообще родился. Ему захотелось спрятаться. Убежать и спрятаться. Но Андрей вдруг понял, что поздно. Слишком поздно.
На похороны приехали все. Даже те, с кем Андрей не общался. Родни у него было много, но Катя знала только близких. Для поминок сняли заводскую столовую. Столы составлять не стали, за каждым умещалось по четыре человека. Настя не любила папину родню. Бабушка – манерная старуха – почему-то считала себя особой дворянских кровей, хотя, как говорил ныне покойный дедушка, ее муж, у них в семье пудель Максик более благородного происхождения. Настя всегда смеялась над его высказыванием, хотя ничего не понимала в происхождениях. Ее смешило сравнение бабушки с собакой. Причем бабуля-княжна в этом сравнении проигрывала кучерявой псине всухую. Все разговоры со старухой сводились к нравоучениям; все возражения Насти нарывались на грубую критику и проклятия со стороны «любящей» бабушки. Невоспитанная, как и мать, вскрикивала бабуля и удалялась грациозной походкой. На похоронах сына она выполнила тот же ритуал с одним отличием, продиктованным данным конкретным случаем. Она обвинила их с мамой в смерти отца.
Дядя Миша отвратителен, как и его мама, но без пряток за ширму дворянского происхождения. Его видели таким, каким он был на самом деле. И это ему нравилось, чего нельзя сказать о тех людях, с кем ему доводилось общаться. За небольшим исключением. Одно из исключений сейчас стояло рядом с ним. Девушка едва ли старше Насти была одета не по ситуации. Будто она заскочила на похороны по пути с фестиваля Слунце ее скле на Октоберфест. Причем этот крюк слегка проветрил девицу, и ей нужно было выпить, о чем она все время твердила, не стесняясь ни в частности дочери усопшего, ни ситуации вообще.
Дядя Миша выглядел под стать своей подруге. Мятые джинсы с лохмотьями по краям брючин, кожаная куртка поверх черной майки с рисунком с обложки какого-то альбома Iron Maiden. Если бы не седина на висках и не обрюзгшее от чрезмерного употребления спиртного лицо, их можно было бы счесть сверстниками. Глупыми, не обремененными мозгами подростками. Дядя Миша к сорока годам не имел ничего, что могло бы сказать, что человек не зря живет на этом свете. У него даже никогда не было жены, только вот такие вот вертихвостки, бывшие школьницы. Папа был младше его на четыре года, но что касалось положения в жизни, он стоял на десяток ступеней выше старшего брата.
Настя села с мамой за один столик. Дядя Миша со своей спутницей сначала примостился за столик со своей титулованной мамашей, но потом, видимо, решив, что она им всю плешь проест, пересел к Кате и Насте. Мама все время бегала на кухню, оставляя Настю с этими неприятными людьми. Настя отводила взгляд от дядьки – он ей был неприятен трезвым, а сейчас, пьяный, тем более. Его глупая подружка едва сдерживалась, чтобы не спеть.
– Твоя Киска хочет пи-пи, – пьяно проворковала девица.
– Нет, это твоя Киска хочет пи-пи, – сказал дядя Миша и хохотнул.
Что за люди? Ничего человеческого.
Девица ушла, а дядя Миша принялся вспоминать детство свое и папы. В большей степени рассказ был о том, как он заставлял малого (судя по всему, это и был папа) убираться в комнате и как сваливал на него вину за разбитую вазу или тарелку. Когда его рассказ стал странным – он начал говорить с придыханием и практически шепотом, Настя почувствовала руку у себя на колене. Она слабо соображала, что происходит, поэтому «зависла» на несколько долгих секунд. Рука дяди тем временем подобралась к внутренней стороне бедра. Отвратительная смесь желания и стыда прокатилась по всему телу. Лицо вспыхнуло, глаза наполнились слезами; Настя вскочила с места и побежала к туалетам. В сторону их столика повернулись несколько пар заинтересованных глаз.
– А что вы хотели? – услышала Настя за спиной голос дяди. – Папку только схоронила.
Насте надо было выплакаться. Она заплакала только однажды, когда в крышку гроба начали забивать гвозди. Тогда на нее нахлынула тоска, именно тогда она поняла, что не увидит больше отца ни живым, ни мертвым. Сейчас было другое, но вкупе с похоронами вызывало тоску по усопшему и ненависть к живущему. Настя задалась вопросом: почему погиб папа, а это ничтожество живет? В туалете, глядя на себя в зеркало, она чувствовала, что не сможет больше плакать. Единственное, чего ей хотелось по-настоящему, так это танцевать. Будто в подтверждение ее желанию в голове заиграла музыка. Насыщенные, густые звуки виолончели начинали парад смычковых струнных инструментов, потом в строй вклинивались скрипки, а затем… Дверь женского туалета открылась, и на пороге возник пьяный дядька.
– Племяшка, ну ты чего? Дядя хотел тебя пожалеть.
Настя поняла, что из планов дяди пункт «Пожалеть племяшку» так и не вычеркнут. Дядя Миша закрыл за собой дверь и шагнул к раковинам.
– Ну, иди сюда. – Он протянул к Насте руки. Каждый палец украшало серебряное кольцо, отчего они походили на механизмы с металлическими шарнирами. Еще один шаг. Настя отступала. Музыка в голове то звучала в полную силу, то глохла, будто кто-то открывал и закрывал двери в звуконепроницаемую комнату. Еще шаг. Настя отступала.
– Иди, племяшка.
Дядька подошел вплотную. Настя чувствовала его кислое дыхание. Он поднял руку и уперся в стену у головы Насти. Девочка поморщилась от резкого запаха пота.
– Ну что ты, девочка, давай я тебя приласкаю.
Он провел тыльной стороной ладони по лицу Насти. Она зажмурилась.
– Ты ведь хорошая девочка. Я ведь тебе теперь заместо папки. Хорошие девочки слушаются папку.
Он дотронулся до ее шеи. Настя вздрогнула от холода перстня, но глаза так и не открыла. Музыка в голове играла негромко, но с постоянной частотой. Только когда дядька дотронулся до ее груди, звук начал нарастать. Настя открыла глаза и скорее рефлекторно отбросила руку родственника.
– Ты чего? Тебе не понравилось? – Он схватил ее за талию обеими руками и прижал к себе. Настя забарахталась. Дядька пригнулся к ее шее и облизал. Чувство отвращения и стыдливости горьким комком подкатило к горлу. Он что-то шептал ей, лизал, целовал и снова шептал. Но Настя молчала и сопротивлялась. Когда он сильно схватил ее за грудь, Настя вскрикнула и снова замолчала. Но когда он, пыхтя, начал стягивать с нее джинсы, она воспользовалась моментом и ударила со всей силы ногой ему под колено. Михаил взвыл и согнулся пополам. Настя толкнула его и выбежала из туалета, едва не сбив подругу дяди. Музыка разрывала голову Насти изнутри.
Михаил поднялся почти сразу же и собирался бежать за глупой родственницей. Но остановили его два обстоятельства. Первое – нога все-таки еще болела, и передвигался он с трудом, а второе обстоятельство могло в любой момент вцепиться ему в глаза. По крайней мере, ему так показалось.
– Ничего не хочешь рассказать своей Киске?
Глупая тварь. Надула свои губы, как… Он не нашелся с определением и закончил свою мысль уже привычным – глупая тварь. Тварь была дочерью богатых придурков, которые закрывали глаза на шалости дочери за их, между прочим, кровные денежки. Одной из шалостей был он сам. Сорокалетний лоботряс. Он был старше ее отца на год и шесть месяцев.
– Я слушаю, – настояла подруга.
– Слушай, Марин… – Он не знал, что она слышала, поэтому решил начать сначала. – У нее вообще-то отец умер.
Вместо дальнейших расспросов девица расплылась в улыбке и медленно пошла к нему.
– Миша, – сказала она, когда подошла ближе.
– Да, – ответил Михаил.
– Знаешь, чего я хочу?
– Не начинай. – Он знал, поэтому улыбнулся. – Здесь же похороны.
– У меня никогда не было на похоронах.
Он хотел признаться, что и у него тоже, но вовремя одернул себя. Он тем ее и зацепил, что у него было везде. Но он хотел подзадорить ее.
– Имей совесть. – Он посерьезнел. – Это ведь похороны моего брата.
Ошибка.
– То есть пытаться трахнуть дочь брата на его же похоронах – это нормально?
Миша расстегнул ее куртку. Под ней ничего не было.
– Ты мне не ответил, – томно сказала Марина, когда Михаил взял в руку правую грудь и лизнул сосок.
Ответом могла быть снятая с нее юбка. Они, раздеваясь на ходу, ввалились в одну из кабинок. Миша почувствовал себя плохо сразу же, как только вошел в нее. Сочащаяся влагой она приняла его и задвигала бедрами навстречу. Его обдало жаром, и он тут же взмок. Откуда-то доносилась музыка, очень похожая на классическую. Она очень раздражала, а еще его раздражала малолетка, сопящая на нем. Миша схватил ее начавшей неметь рукой за лицо и почувствовал острую боль под левой лопаткой. В следующий момент свет погас. Он умер, так и не узнав, откуда раздавалась эта проклятая музыка.
Занятия классическим танцем – нелегкий, но благодарный труд. Если вы занимаетесь вдохновенно, серьезно, увлеченно, то результаты непременно будут хорошими. Наградой для вас станет королевская осанка, пленительная грация, уверенное владение своим телом и радость движения.
Катя помнила эти слова наизусть даже по прошествии стольких лет. Решение отдать Настю на танцы не было спонтанным. Катя любила дочь, и, что вполне естественно, каждое движение малютки приравнивалось к дару свыше. Пятилетняя Настенька пританцовывала везде, где звучало что-то хоть отдаленно напоминающее музыку. Начни хлопать в ладоши – она пустится в пляс. Катерина тут же сообразила – у девочки талант, и отвела ее в школу танца. Десять лет назад она была в ДК «Химик». Вернее, она и сейчас находилась там же, только после развала Химобъединения, которому принадлежал ДК, здание выкупил какой-то предприниматель и сделал из него торгово-развлекательный центр «Альбина». Дворцы Культуры, как и сама культура, сейчас никому не нужны. Им торговые центры подавай.
В общем, девчонка дернулась пару раз в такт музыке и обрекла себя на десятилетний танцевальный марафон. Катерина где-то слышала, что родители таким образом воплощают в жизнь свои несбывшиеся по той или иной причине мечты. Ведь если начистоту, Катерина хотела стать балериной. Почему не стала? В первую очередь она винила свою мать. За то, что не настояла. Даже если бы ее пятилетняя дочь все время рисовала и плевать хотела на музыку, Катя все равно отдала бы ее на танцы.
Сейчас она жалела об этом. Нет, не потому, что не дала ребенку воспользоваться правом выбора. Здесь было совсем другое. Девочка втянулась настолько, что жила танцем, выражала мысли танцем. Кате даже казалось, что еще чуть-чуть, и вместо «доброе утро, мамочка» Настя ей станцует. Она вспомнила музыку, доносящуюся из комнаты дочери в день, когда погиб Андрей, и на его похоронах. Катя была уверена в том, что Настя танцевала в обоих случаях.
Катерина знала, что эмоции можно передавать танцем. Радость, печаль, восторг, гнев – все это и есть танец, и настоящий танцор сможет показать их публике. Настя была прекрасным танцором. И в тот день она показывала своей, видимой только ей публике гнев. Настя жила танцем. Ей не нужна была публика. Для нее выражение чувств танцем было своего рода ритуалом, таинством. Это было слишком личным.
Катя вышла из автобуса у ТЦ «Альбина» и направилась к главному входу. У Насти занятия по танцам начинались в четыре. На часах над входом в торговый центр было восемнадцать минут четвертого. До начала занятий у Кати было около сорока минут. Она хотела поговорить с Настиным преподавателем. Надежда Андреевна преподавала лет сорок и, что вполне закономерно для маленьких городков, учила всевозможным па еще и Катю. На удивление всем, кто ее знал, сейчас, спустя двадцать лет, выглядела еще лучше, чем в девяностых. Стройная и красивая. Нет, без пластики на лице, безусловно, не обошлось, но тело… Такую стройность возможно приобрести только в танце.
– Катенька? Ну, здравствуй, дорогая!
У нее даже голос не изменился. Катя повернулась к Надежде Андреевне и виновато, будто она прогуляла прошлый урок, улыбнулась.
– Что же ты не заходишь к старым знакомым?
Она произнесла это без укора, так, как будто они не виделись пару недель. На самом же деле Катя с ней не виделась со своего пятнадцатилетия, то есть ни много ни мало двадцать лет. Удивительно, что Надежда Андреевна узнала ее, потому что даже Настеньку устраивать на уроки танцев ходил Андрей. Катя не захотела ворошить прошлое. Но жуткое настоящее погребло под собой детские страхи.
– Ну и какими судьбами?
– У вас занимается моя дочь…
– Как интересно…
Кате, возможно, показалось, но в голосе хореографа слышалась скука.
– И как же ее зовут?
– Настя Фролова.
– Ах вот оно что. А я-то думаю, кого она мне так напоминает.
Катя непонятно зачем кивнула.
– Ну и что тебя интересует? Не собралась ли и она сбежать от меня с тем багажом знаний, что я подарила ей? Как ты, например?
– Нет, нет, – поспешила ответить Катя. – Я хотела поговорить о Насте. Подросток, – закончила она, будто это объясняло все.
– Подросток? Она умная и талантливая девушка. Девушка, понимаешь? Это ты в ее годы была подростком. Избалованным и своенравным подростком.
– Я ушла, потому что мне нужно было учиться, – выпалила в свое оправдание Катя. – Мне нужно было закончить школу.
– Закончила? – не скрывая презрения, спросила Надежда Андреевна.
– Да.
– Поздравляю.
Вот уж и не подумала бы, что Надежда Андреевна возлагала на нее надежды.
– Надежда Андреевна, мне действительно тогда нужно было…
– Что тебе нужно сейчас? – резко перебила ее хореограф.
– Мне нужно узнать, как она ведет себя на занятиях.
– Она танцует. Несмотря ни на что. Я знаю, у вас горе, но она танцует. Она не прячется в кокон и не придумывает отговорки об учебе. Она просто танцует. – Надежда Андреевна развернулась и пошла к аудитории.
– А что, если танец и есть кокон, в который она прячется? – крикнула Катя ей вслед.
– Не говори глупостей, – услышала она в ответ.
Не говори глупостей? Трудно их не говорить, когда они являются частью жизни.
Настя опоздала на занятия впервые в жизни. Девочки уже разминались.
