Текст книги "Кукла"

Автор книги: Александр Варго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Тогда он сжег Ее, бросив остатки в яму. Око за око, зуб за зуб, закон древних. Lex duri carminis.[16]16
  Суровый закон (лат.).


[Закрыть] Но даже обуглившийся фантом, мерзко воняющий жженой пластмассой, продолжал пялиться на него своими синими кляксами – все, что осталось от Ее глаз.

И вот ручей снова принес Ее. А потом к ним в гости пришла эта странная четверка парней.

Никто понимал, что все было специально подстроено. Иначе и быть не могло, поэтому он особенно не держал на Нее зла. В сущности, это ведь самое настоящее божество, бессмертное и вечное, как воздух, как вода, как Белое Безмолвие в Антарктиде. Она наказала его с Ингой, теперь накажет этих парней. Впрочем, они уже далеко не парни, тем лучше. Теперь им есть что терять.

Он машинально жевал яблоко и не сразу заметил, что оно червивое. Он расковырял подгнившее место, из обнажившейся канавки выпал бледно-желтый червяк. Вырванный из привычной среды и обдуваемый вечерним ветерком, он сердито извивался на прохладной ступеньке, выражая явное недовольство сменой обстановки. Большим пальцем руки Никто раздавил его, после чего вытер палец об куртку. С задумчивым видом доедая яблоко, он краем глаза увидел, что его обступила группа подростков. Пять мальчишек, с еще детскими, но уже наглыми, усыпанными прыщами лицами, некоторые курили, с пафосом сплевывая на асфальт.

– Ты кто, дед? – спросил один из них. У него были сальные волосы, торчащие из-под красной бейсболки.

– Никто, – миролюбиво ответил Никто, аккуратно кинув огрызок прямо в урну.

– Никто? – искренне удивился Бейсболка. – П…дишь. Ты Дед Пихто в резиновом пальто.

– Х…ло он, Стас, – заржал другой подросток, надувая шар из жевательной резинки. – Бомжара, не видишь разве?

– Сматывай отсюда, козел, – потребовал Бейсболка, и Никто удивленно вскинул брови:

– Я занял ваше место, ребята?

– Оглох, что ли? Пшел отсюда, – разозлился тот, кто жевал резинку.

Никто скорбно улыбнулся, решая про себя, как поступить. Просто так они его не оставят. Вступать в открытый конфликт он тоже не хотел, хотя с легкостью передушил бы каждого из них.

Видя, что старик не реагирует на них, разъяренный Бейсболка пнул носком облезлого гриндерса по ноге Никто.

– Тебя не учили в школе вежливости? – осведомился Никто.

– Срал я на школу, – ощерил в ухмылке мелкие зубы Жевательная резинка.

– Вали отсюда, пердун. От тебя несет как из сортира, – поддержал друзей третий юноша, с тонким, ломающимся голосом.

Кто-то сзади сорвал с Никто берет. Он продолжал улыбаться. В него кинули камнем, плюнули, а он улыбался. Он думал про то, как сложилась бы судьба каждого из них, окажись у них такой подарок, как Она. Каждое сотворенное ими зло возвратилось бы к ним бумерангом в десятки раз сильнее.

Наконец, когда один из камней рассек старику губу, ему все надоело. Он медленно выпрямился и вдруг с неожиданной быстротой схватил за нос Жевательную резинку.

Подростки замерли. Никто сжал пальцы, из ноздрей мальчишки потекли алые струйки. Жевательная резинка загундосил, почти как Груша.

– От… бусти, – задыхаясь, ныл он, и Никто с усмешкой оглядел ребят.

– Подойди сюда, – поманил он другой рукой Бейсболку. Тот испуганно шагнул назад, готовый в любой момент дать деру.

– Ближе или я оторву нос твоему другу, – ласково пообещал Никто и повернул пальцы, выворачивая Жевательной резинке голову. Тот взвыл, топчась на месте, на носки его ботинок капала кровь.

Бейсболка сделал еще один шаг назад. Что-то во взгляде Никто пугало его. Такой не просто нос сломает, но убьет, даже не чихнув при этом, было написано на его побледневшем лице. Он развернулся и побежал. Растерянные товарищи тоже пустились наутек.

– Неважные у тебя друзья, – с укоризной заметил Никто, не ослабевая цепкую хватку. – Придется тебе оторвать нос.

Парень уже не выл, он тихонько скулил, из глаз градом катились слезы, смешиваясь с кровью и соплями.

Впереди показалась машина. Она остановилась неподалеку, освещая фарами Никто и мальчишку. Никто прищурился. К ним направлялись двое, на головах фуражки, у одного автомат на плече. Хм, милиция. Что ж, оно и к лучшему.

Он мягко разжал пальцы, освобождая многострадальный нос подростка, и тот, всхлипывая, тут же ринулся в кусты. Странно, но милиционеры спокойно отнеслись к этому, казалось, их интересовал только Никто.

– Документы, – не представившись, сухо приказал один из них.

– Нет документов, – вздохнул Никто.

Милиционеры брезгливо оглядели его с ног до головы.

– Сам в машину сядешь или помочь? – поинтересовался тот, что был с автоматом.

Никто с покорностью кивнул и не спеша, даже торжественно направился к бело-синему автомобилю.

* * *

Утро не задалось с самого начала, хотя было воскресенье и в окно весело заглядывало солнце. За завтраком Лида хмуро молчала, апатично ковыряясь в омлете вилкой, потом объявила, что наелась, и, отодвинув от себя тарелку, ушла к себе в комнату.

– Уж не заболела ли она? – с тревогой спросила Алла, моя посуду. – Нужно ей температуру измерить.

С губ Серого уже было готово сорваться, что если их дочь в чем-то и нуждается, то в хорошей взбучке, так как в последнее время уж слишком она стала капризной (да и Алла позволяла вить из себя веревки), но тут раздался телефонный звонок.

Звонил Гия – один из авторитетов Краснодарского края. Серый даже удивился – чем он мог заинтересовать Гию, поскольку все разногласия на предыдущей сходке были урегулированы. Голос у грузинского вора в законе был отрывистым, он сообщил, что в отношении Серого появилась нехорошая информация и в интересах самого же Серого опровергнуть ее как можно скорее, предложив встретиться в Краснодаре через два часа.

– Я буду, – коротко ответил Серый, который даже не поинтересовался, какого рода информация и из каких источников она родилась, потому что отлично знал, что Гия по пустякам звонить не стал бы. Оставалось только догадываться, что они могли накопать на него. В какой-то момент сердце Серого болезненно сжалось – неужели?.. Но он тут же отогнал эту мысль в сторону. Все было сработано чисто, лишние свидетели умолкли навсегда, и ни одному фраеру не удастся загнать его в угол. Но ехать нужно в любом случае, отказ в данной ситуации был равнозначен признанию поражения.

Пока он собирался, Алла уговаривала Лиду съесть сливу, но та упрямо вертела головой, не выпуская из рук свою куклу. Серый внутренне порадовался, что дочь забыла о ключе, – по неизвестной причине его бесила музыка этой дурацкой куклы и еще более этот нудный звон колокольчика, который скорее наводил тоску, чем поднимал настроение.

Он уже стоял в дверях, когда раздался второй звонок. Чертыхаясь, мужчина взял трубку и, к своему неудовольствию, услышал голос Клепы.

– Как дела, дружок? – с наигранной вежливостью осведомился друг детства.

– Дела в прокуратуре, у меня делишки, – не слишком приветливо буркнул в ответ Серый. – Чего хотел?

– Мне звонил Рус, – сразу перешел к делу Клепа. – Помнишь его? И я подумал, ты должен знать. Надеюсь, Вадика ты тоже помнишь? Очкарик, он в Питере жил.

– Разумеется, помню, – ответил Серый. – Чего случилось-то?

– Умер Вадик. С собой покончил, из окна прыгнул, – после секундной паузы сказал Клепа. И хотя голос его звучал как обычно – с грубоватой беспечностью, присущей подавляющему большинству милицейских руководителей, все же Серый уловил в нем тревожные нотки.

– Царство ему небесное, – сказал он безо всякого сочувствия. – Что-то еще?

В трубке молчали, только слышалось натужное дыхание.

– Просто что-то на сердце неспокойно, – признался он и затем, словно спохватившись, будто его могут уличить в излишней сентиментальности, быстро произнес: – Ладно, забудь. Ты-то как?

– Клепа, все в ажуре. К тебе у меня все?

Клепа сказал, что все, и Серый кинул трубку. Вадима, конечно, жаль, но у него своих забот хватает выше крыши. Он крикнул Алле, что вернется как можно скорее, и выскочил на улицу.

* * *

Отчаявшись накормить завтраком Лиду, Алла подумала, что они могут перекусить на улице в каком-нибудь кафе. Лида немного оживилась и стала собираться. К удивлению Аллы, девочка не взяла с собою куклу, хотя до этого момента она не расставалась с ней ни на секунду.

– Ты оставляешь Ному дома? – спросила она.

– Она сказала, что хочет побыть одна, – ответила Лида, стоя перед зеркалом. Она показала отражению язык, затем наморщила нос, сузила глаза и разинула рот.

Алла хихикнула, но, откровенно говоря, в этот момент гримаса девочки была отнюдь не смешная. Она была похожа на озлобленного зверька, было что-то крысиное в этом недобром оскале.

– Ну все, хватит, – сказала Алла нервно, беря Лиду за руку.

Девочка засмеялась:

– Не нравится? А вы все время с такими лицами ходите, когда я не вижу. А при мне улыбаетесь. Нома мне все рассказала.

– Она умеет разговаривать? – попыталась пошутить Алла, но голос ее дрогнул – ее дочь была явно не настроена шутить. – Разве такое бывает, Лида?

– Конечно, бывает, – убежденно сказала девочка. Она оторвалась от зеркала и промолвила:

– Ладно, пошли.

В полном молчании они дошли до детской площадки. Однако, как только Лида направилась к детям, резвившимся на горке, Аллу ждал неприятный сюрприз – через какое-то время все малыши как-то незаметно разбрелись, и ее дочь осталась в полном одиночестве. Лида пошла к песочнице, и там все повторилось. Одна крошечная девочка, завидев Лиду, даже разревелась и, спотыкаясь, поспешила к матери. Алла была шокирована, она силилась понять причину происходящего, но в голову лезла какая-то ерунда. Вон Алена, она всегда играла с Лидой, а это Игорек, они вообще давние друзья с Лидой, а сейчас он даже не смотрит в ее сторону… что происходит?

Еще более ее пугала реакция Лиды. Девочка выглядела абсолютно спокойной, будто все так и должно быть. Ее глаза насмешливо искрились, на лице все чаще появлялось доселе ей неизвестное выражение ироничной надменности. Женщина не знала, куда ей деваться, и когда косые взгляды родителей детишек стали откровенно враждебными, она взяла дочь за руку:

– Пойдем в парк. Тут слишком шумно.

– Тут не шумно, – возразила Лида и окинула напоследок детскую площадку оценивающим взглядом. – Просто они не знают.

– Не знают ЧЕГО? – едва не срываясь на крик, спросила Алла, и дочь подняла на нее воспаленные от недосыпания глаза:

– Они не знают про Долину Теней.

В голове Аллы была полнейшая сумятица. Что еще за долина такая? Может, ей Виктор какую-нибудь сказку рассказал?

– Они не знают про нее, а если бы узнали бы, испугались, – как ни в чем не бывало развивала свою версию Лида, шагая рядом с матерью. – Потому что они глупые. Они подумали бы, что мертвые – это страшно. А это совсем не страшно.

Алле пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы выглядеть безмятежно, но слова дочери намертво впечатались в ее сознание:

– И кто тебе рассказал про долину теней? – как можно равнодушнее поинтересовалась она. – Уж не Нома ли?

Лида озадаченно взглянула на мать, затем пожала худенькими плечами:

– Я знаю, она вам никогда не понравится.

– Ну почему же, – нерешительно проговорила женщина, совершенно не зная, что сказать, как следующим вопросом Лида сразила ее наповал:

– Мама, а когда я умру?

Алла закашлялась и непроизвольно сжала руку дочери. Та громко вскрикнула, Алла наклонилась, разглядывая пальцы дочери. Теперь уже она едва сдержала крик – кончики пальцев Лиды были распухшие, под ногтями синели зловещие полоски, на подушечках виднелась запекшаяся кровь. Будто бы следы от иголок. Боже, как она раньше не заметила?!

– Лида, что у тебя с рукой?

Девочка резко вырвала руку:

– Скажи, когда я умру, и я расскажу тебе про руку.

Алла словно впала в ступор, ей казалось, что она беседует с каким-то незнакомым человеком. Все – начиная от манеры говорить, интонации, выражения лица и глаз, – все было другим, чужим. Будто от дочери осталась только болезненная оболочка, а внутри жил кто-то другой, который злобно нажимал на нужные рычаги, заставляя Лиду вести себя подобным образом.

– Ты скажешь мне? – повторила девочка.

– Лида, что случилось с твоими пальцами? – В голосе Аллы чувствовался страх.

Лида неожиданно отскочила назад, пригнувшись, как если бы готовилась к прыжку, и завизжала:

– Скажи! Скажи, скажи мне!!! СКАЖИ!!!

– Ты не умрешь, – проговорила Алла с тоской. – Что тебе взбрело в голову?

– Ты врешь! Все умирают! И ты умрешь, и папа умрет, и Мася умрет! – кричала Лида.

На них стали обращать внимание прохожие. Алла схватила дочь в охапку и направилась в сторону дома. Она ожидала новой вспышки гнева, но, к ее изумлению, Лида моментально успокоилась. Она прижалась к груди Аллы, тихонько всхлипывая. Протянув к лицу матери исколотые пальцы, она прошептала:

– Нома сказала, что так будет лучше.

Аллу словно обдало холодом.

Подушечка с иголками нашлась за занавеской. Это была старая подушечка, которая каким-то чудом сохранилась от матери Виктора. Только как Лида добралась до нее? Насколько Алла помнила, эту подушечку вместе с другими ненужными безделушками они держали в подвале, и она все собиралась выкинуть этот хлам. Пожалуй, более важным ей казался другой вопрос: зачем Лида «пытала» себя? Зачем? И как она могла делать это незаметно, ведь это жуткая боль?!

(Нома сказала, что так будет лучше…)

Алла решила показать дочь врачу. Она только дождется Виктора, и…

Впрочем, Лида вела себя тише воды ниже травы. Она позволила матери обработать распухшие пальцы, накормить себя рассольником, а потом они решили порисовать. Алла достала чистый альбом, Лида принесла цветные карандаши, ластик и точилку, и они принялись за дело.

* * *

Встреча была намечена в ресторане «Синьор Помидор». Серый опоздал всего на пару минут, но оправдываться не стал. Не прокатывало это в таких кругах. За столом, ломившимся от яств и напитков, сидел Гия, огромный грузин в темных очках и черном костюме – он всегда одевался как на собственную свадьбу. По обе стороны авторитета сидели Жало и Цахир, Серый тоже хорошо их знал. На Жало гавайская рубашка крикливой расцветки, на волосатой груди поблескивал массивный золотой крест. У него почти не было своих зубов – вышибли в СИЗО, и когда он улыбался, во рту у него блестело так же, как и на груди. Цахир, ровесник Серого, сидел и с мрачной сосредоточенностью вертел в руках самодельную зажигалку.

Серый молча поздоровался с ворами, Гия кивком головы показал, чтобы он сел за стол. Мужчина сел, обратив внимание, что больше в ресторане никого не было.

– Мир твоему дому, Серый. Водки не предлагаю, потому что ты за рулем, – сказал Гия, снимая очки. Глаза у него были чернее ночи, они внимательно и недоверчиво изучали Серого из-под нависших бровей.

Серый попытался улыбнуться, хотя внутри у него все ходуном ходило:

– Мир и вашим домам. Ты прав, Гия, я за рулем, но легавых у себя в крае я знаю, и они меня. Но и водки я не хочу. Говори, зачем звал.

Гия молчал, продолжая сверлить Серого своим немигающим, как у змеи, взглядом. Молчали и Жало с Цахиром, и это не нравилось Серому.

– Ты меня знаешь, Гия. Я надеюсь, что предъявы ко мне серьезные, раз ты дернул меня из дома в воскресенье, когда я был с семьей. Так что не тяни.

При упоминании о семье в глазах Гии промелькнуло что-то отдаленно напоминающее пренебрежение – он был вором старой закалки и не признавал брачных уз. Он положил свои узловатые, искривленные артритом ладони на стол и посмотрел прямо в глаза Серому:

– Мне очень неприятно говорить тебе, Серый, но я должен это сказать. Во время твоей последней ходки отдал богу душу Сима, пусть ему земля будет пухом. Вспоминаешь? Он ведь с тобой срок мотал, ему всего год оставался.

Серый медленно кивнул, пытаясь понять, какую ловушку расставил ему Гия. Сима был олицетворением «отрицалова», торговал наркотой, устраивал драки с «активом», подстрекал к бунту молодняк и тому подобное. Еще бы не помнить, ведь он сам сдал его куму,[17]17
  Кум – оперативный сотрудник в местах лишения свободы (жарг.).


[Закрыть] и Сима после «пресс-хаты» был застрелен при попытке к бегству. Но единственный человек, знающий об этом, уже давно кормит червей в могиле.

– Ты знал Колуна? – внезапно резко спросил Цахир.

– Слышал, – осторожно сказал Серый.

– Ты знал его, Серый, – утвердительно сказал Цахир.

– Слышал, что его убили.

Цахир рассмеялся лающим смехом.

– Все так думали. Вот только убили не его, а какого-то опущенного, а слух пустили, что вальнули Колуна, – чуть ли не с ненавистью произнес Цахир. – Колун бежал. Он сейчас объявился в Ейске и завтра будет здесь. И его первые слова касались тебя, Серый, – Цахир ткнул своим толстым пальцем в застывшего мужчину.

«Как?! – металась в голове Серого мысль. – Колун жив?»

– Колун говорит, что это ты настучал на Симу, – скучающим голосом промолвил Гия.

Несмотря на всю выдержку, Серый побледнел, и воры, кажется, это заметили.

– Это серьезная предъява, Гия, – сказал он с расстановкой. – Я бы хотел взглянуть на него и услышать это от него самого.

– У тебя будет такая возможность, – сказал Гия. – Но пока его нет, мы бы хотели выслушать твои возражения. Пока так, неофициально.

Серый лихорадочно соображал. Если завтра сюда приедет Колун, ему хана. И с этой сходки его вынесут вперед ногами. Убить их прямо сейчас? У него с собой был самодельный складной нож, и владел он им мастерски, но даже если он перережет их всех, ему и его семье останется жить считаные часы. Нужно хотя бы как-то оттянуть время.

– Ты, Гия, пока еще не прокурор, чтобы я тебе душу свою изливал да в грехах признавался, – сказал Серый, тщательно выговаривая слова. Глаза грузина опасно блеснули, но Серый знал, что по воровским понятиям сейчас он прав, поэтому решил идти до конца.

– Не мне тебе говорить, что светит за стукачество, – сказал он. – Так что пусть будет по закону. Лично я срал на этого Колуна с Эйфелевой башни, он сам был фуфлыжником и ссученным, и слова его не стоят плевка туберкулезника. Поэтому сейчас я уезжаю и буду разговаривать только в присутствии всей сходки. Я все сказал. Жаль потраченного времени. Пишите письма.

Жало что-то пробормотал на ухо Гии, тот мрачно улыбнулся, и лишь Цахир с неприкрытой яростью глядел вслед уходящему Серому. Он буквально чувствовал кожей их обжигающие взгляды.

* * *

– Что это? – удивленно спросила Алла.

Лида отстраненно глядела куда-то в угол, рисовать ей уже надоело. Зато Алла с большим интересом изучала творение дочери. На одной картинке были изображены они всей семьей, смеющиеся, с веселыми рожицами. Над головами светило солнце, летали птицы. На обороте тоже они втроем, только и она, и Виктор в горизонтальном положении, а вместо солнца – луна.

– Почему мы c папой здесь лежим? – спросила Алла, на что последовал незамедлительный ответ:

– Вы заболели.

Алла хмыкнула про себя, принявшись рассматривать другой рисунок. На нем была нарисована равнина, больше похожая на пустыню, заходящее солнце бордового цвета. Картину завершали нечетко прорисованные фигурки людей, прямо на фоне заката, в нелепых позах зависшие на самом горизонте, словно висельники. Лида заштриховала их полностью, не вырисовывая детали, будто бы люди были в тени от падающего света.

– А это что?

– Как что? – раздраженно воззрилась на мать девочка. – Это и есть Долина Теней.

Это было произнесено таким тоном, словно Алла была непроходимой тупицей. Лида выудила из коробки простой карандаш и принялась его старательно точить, изредка пробуя указательным пальцем грифель. Она точила долго и упорно, высунув от напряжения кончик языка, и Алла невольно улыбнулась. Кукла сидела рядом с девочкой, со стороны казалось, что она с огромным увлечением наблюдает, как Лида точит карандаш.

Мозг Аллы машинально отметил, что волосы куклы были распущены и золотыми локонами лежали на ее плечах. Неужели Лида сама расплела косы? Да еще так расчесала волосы? Вот молодец!

Третья картинка, нарисованная дочерью, была тоже малопонятной, и она решила не докучать расспросами Лиде. Вдобавок у нее началась мигрень, и женщина решила прилечь. Она посмотрела на часы. Где это, интересно, Виктора носит?

Она скинула тапки и прилегла на диван, уютно поджав ноги. Засыпая, она слышала, как поет Лида. Она пела нескладно, но все равно ее голос звучал счастливо. Потом сквозь дрему ей почудилось, она слышит какой-то грубый, животный голос, будто бы у говорившего была каша во рту, и этот неразборчивый голос о чем-то упрашивал, упрашивал… а потом приказывал…

Ее вырвала из цепких объятий сна нечеловеческая боль в левом ухе. Она охнула, пытаясь встать с кровати. Очертания привычных предметов в комнате были расплывчатыми, она усиленно моргала, думая, что же могло вызвать такую боль, которая быстро распространялась куда-то вглубь, прямо в мозг.

– Лида! – простонала Алла, скатываясь с кровати.

* * *

Серого так и подмывало утопить педаль газа до упора, но он пересилил себя. Не мигая, глядел на уносящуюся под колеса дорогу, на мелькающую разметку. Как быть? У него срок до завтрашнего дня. Сегодня они вряд ли что будут предпринимать, никто не посмеет чинить самосуд. Он постарался взять себя в руки.

А, собственно, какие козыри могли быть у Колуна? И вообще, кто такой Колун? Борсеточник, алкоголик, так, шелуха помойная. Но его могли послушать, раз уж Гия решил провести с ним предварительную беседу. Может, он и был излишне резок, но в такой ситуации это был единственный выход.

Он набрал номер Аллы, но она не брала трубку. Серый позвонил через десять минут, то же самое. Мужчина сдвинул брови. Алла никогда не расставалась с мобильным телефоном, даже в ванну шла с ним. Может, она спит?

Он позвонил на городской номер, но в ответ, как и прежде, раздавались издевательско-нудные гудки. Это уже, как говорится, ни в какие ворота. «Пежо» теперь не быстро ехал, а низко летел.

Примчавшись домой, он вставил ключ в скважину, но открыть дверь не смог – она была заперта изнутри. Серый принялся ожесточенно жать на кнопку звонка, пока не заболел палец. Раздававшиеся внутри дома трели могли бы разбудить мертвого, но ему никто не открыл. Серый, изрыгая всевозможные ругательства, выбежал наружу. На первых этажах были установлены решетки, и он начал карабкаться на второй этаж по сточной трубе, скоро оказавшись на балконе. Дверь была прикрыта на ограничитель, и он сломал его ударом ноги, ворвавшись внутрь.

Первое, что он услышал, – звуки работающего телевизора. Затем – звон колокольчика и лишь после этого – тихий смех Лиды. Дочь сидела в гостиной, она смотрела телевизор и ела шоколадные конфеты. Кукла, смешно размахивая руками, сидела на коленях Лиды, ее платье, как и платье девочки, было все в пятнах растаявшего шоколада. По телевизору шел мультфильм «Ледниковый период», Лида его просто обожала.

– Что случилось?! – рявкнул Серый. Он боролся с искушением схватить дочь и надавать ей затрещин. – Лида, в чем дело?!! Почему дверь не открывали?! Почему телефон никто не брал? Где мама?

– Мама купается, – не глядя на него, сказала Лида, разворачивая липкими пальцами очередную конфету. Ее губы были коричневыми от шоколада, как у негра. – Она в ванне.

Кукла махнула своей игрушечной рукой с колокольчиком, словно подтверждала слова своей хозяйки. Серый бросил взгляд на игрушку, на скулах заиграли желваки:

– Лида, ты сама взяла ключ от куклы?

Лида холодно посмотрела на отца и ничего не сказала.

Серый, выругавшись про себя, вышел из комнаты. И тут же замер – ковер был заляпан чем-то темно-красным. Кровь. Точно, кровь, уж ее он ни с чем не спутает. Перед глазами все поплыло. Шатаясь, как пьяный, он заглянул в спальню. Аллы там не было, зато крови было больше всего, особенно у кровати. Из спальни дорожка вела к ванной. Сама ванная комната была заперта изнутри. Вне себя от ужаса, Серый навалился плечом на дверь. Дерево жалобно застонало.

– Алла!!! – закричал обезумевший от страха мужчина, нанося удар за ударом в дверь. Наконец там что-то хрустнуло, он влетел вместе с дверью внутрь.

Алла лежала на полу. Халат сбился, обнажая упругую грудь, такую красивую и соблазнительную, но здесь, в брызгах крови смотревшуюся так непривычно и страшно. Волосы слиплись, ухо перемазано кровью, в щеке дыра. И лихорадочный блеск в тускнеющих глазах. Серый осторожно приподнял голову жены, взгляд наткнулся на испачканный кровью карандаш. Грифеля не было.

– Аллочка, – прошептал он.

Женщина открыла глаза и облизнула губы.

– Кто?! Кто это сделал?!! – зашипел Серый, чувствуя, как тихая ярость поднимается откуда-то из самой глубины.

– Лида. Только… не бей ее… – прошептала Алла.

– Почему ты закрылась?!

– От нее… колола карандашами… извини, в глазах темно…

Она попыталась улыбнуться, но лицо ее исказила болезненная гримаса:

– Не давала… позвонить, вызвать «Скорую»… доползла сюда.

Но Серый и сам видел. Оставалось только надеяться, что карандаш проник не слишком глубоко и не задел мозг.

Он вынес Аллу и осторожно положил ее на кровать. Затем разыскал телефонную трубку и набрал чей-то номер.

– Нужна помощь, срочно, – хрипло сказал он. – Нет, не мне, Алле. У нее кровь из уха. Что?! Конечно, серьезно! Я бы не стал из-за какой-нибудь херни звонить. Нет, не могу, приезжай сам. Сережа, ты должен помочь. Ты помнишь, что должен мне?

Минуту он неподвижно стоял, с каменным лицом слушая голос в трубке, затем черты его лица разгладились:

– Вот и отлично. Я жду тебя.

Затем зашел в комнату, где так же безмятежно смотрела телевизор Лида. В глазах девочки застыло какое-то отупение, нижняя губа отвисла. Все конфеты были съедены, и теперь она облизывала фольгу. Теперь уже не только пальцы, но и руки девочки по локоть были в шоколаде. Кукла сидела у нее между ног и плотоядно ухмылялась.

– Иди сюда, – процедил Серый.

Ноль реакции. С таким же успехом можно было обратиться к телевизору. Серый подошел к дочери.

– Встань! – крикнул он.

– Отсоси, – ровно сказала девочка, смяла из фольги шарик и швырнула его на пол.

– ЧТО?!! – задыхаясь от гнева, заревел Серый.

Он дал ей пощечину, и голова девочки мотнулась в сторону. Лида засмеялась, верхняя губа ее поползла вверх, обнажая десны и маленькие острые зубы, будто бы она готовилась укусить.

Крепко сжав запястье дочери, Серый потащил ее к спальне. Дверь закрывалась на замок, потому что там у него находился сейф. Девочка не сопротивлялась, хотя у Серого руки чесались избить ее до полусмерти. Неужели это она сделала?! Боже, что с ней происходит?

Он швырнул ее на пол и молча запер дверь.

– Жди меня. А потом мы поговорим.

Он вернулся в комнату, закрыл балконную дверь, по дороге дал хорошего пинка кукле, испытав странное злорадство, когда та, недовольно звякнув колокольчиком, отлетела в угол. От удара ее платьице задралось, обнажая пластмассовые ноги и трусики.

Он подошел к Алле. Она снова впала в забытье.

Отсоси? Охренеть можно. И это ему сказала собственная дочь?

Через полчаса приехал Роман, и Серый к тому времени был готов убить его, таким долгим показалось ожидание. Сергей, ничего не спрашивая, внимательно осмотрел карандаш, потом надел очки, достал чемоданчик с инструментами. Закончив осмотр, он вколол женщине обезболивающее, после чего сказал, что Алле нужна срочная госпитализация.

– Ты сможешь договориться? – Серый стоял прямо перед ним и тяжело дышал, как побитая собака. – Заплачу сколько нужно.

– Не в деньгах дело, – пряча глаза, сказал Сергей. – Я не знаю, насколько глубокая рана, здесь нет подходящих условий. Как я понял, грифель все еще внутри. Возможно, потребуется операция, а для этого нужно соответствующее оборудование. Я договорюсь, но ты сам повезешь ее.

– О чем речь.

* * *

Никто привезли в отделение и сразу же обыскали. При себе у него были лишь словарь латыни и перочинный нож, которые незамедлительно изъяли, после чего его втолкнули в камеру.

Внутри стоял резкий запах немытых тел, мочи и дешевого табака, тусклая лампочка едва освещала середину душного помещения, оставляя углы в потемках. На липкой скамье в углу притулилась сгорбленная фигура. Завидев Никто, она приоткрыла глаза и закашлялась:

– Здорово, бродяга.

Никто молча кивнул и присел рядом. Он пребывал в олимпийском спокойствии и совершенно не волновался по поводу своего будущего. Одно он знал точно – обратно в дурку он не вернется.

Человек (хотя назвать человеком существо с землистым лицом и в загаженных лохмотьях можно было с большой натяжкой) снова зашелся в глубоком кашле и хрипло поинтересовался:

– Курить есть?

Никто помотал головой. Говорить не хотелось, а с этой человеческой пародией и подавно.

– А если я проверю? – настойчиво продолжало существо, приглаживая свои сальные вихры неопределенного цвета. – Покажь карманы, дед.

Никто смерил его оценивающим взглядом. Ему ничего не стоило свернуть шею этому смердящему козлу, но он понимал, что это будет лишнее в его ситуации. Достаточно того, что он здесь.

– Чего молчишь? – допытывалось существо. Оно пододвинулось ближе к Никто, и его окатило жуткой вонью.

– У меня ВИЧ, дед, – прошептало существо, дыша на Никто разлагающим мясом. – Я сейчас тебя укушу, и тебе п…ц. Ты слышишь меня, дед?

Никто протянул ему руку, закатав на ней рукав, и улыбнулся, показывая пальцем на вену. Глаза бродяги округлились:

– Ты что, того?

– Ага, – закивал Никто. – На всю башку, говнюк. Кусай давай.

Существо отшатнулось, изумленное от такой наглости:

– Ты… сраный дед! Я загрызу тебя!

– Грызи, – спокойно сказал Никто и сунул ему руку чуть ли не под нос. – Хоть всю отгрызи, говнюк.

– Псих, – сплюнул бродяга.

Минуту он молчал, мрачно поглядывая на Никто, затем спросил:

– Тебя за что сюда?

Никто повернул к нему лицо и сказал серьезно:

– Я убил мента. А после этого трахнул труп и съел.

Существо отодвинулось от Никто подальше, а Никто продолжал все тем же размеренным голосом:

– Знаешь что? У тебя есть семья?

Существо замотало головой.

– Родители, дети? Дом? Работа?

Снова мотание головой.

– Тогда зачем ты еще здесь? – удивился Никто. – В смысле, не здесь со мной, а на земле?

Существо молчало, озадаченное вопросом и напрягая все свои остатки умственных способностей, чтобы дать достойный ответ.

– Ты наверняка скоро выйдешь отсюда, – произнес Никто. – Менты не будут заниматься таким дерьмом. Найди веревку покрепче и повесься. Это самый лучший выход. Nec Deus intersit.[18]18
  И бог пусть не вмешивается (лат.).


[Закрыть] Я бы одолжил тебе ремень, но у меня его забрали.

Существо сползло с лавки и попятилось к двери. Его пугало выражение глаз этого странного старика – в них не было ничего человеческого.

Больше они не разговаривали, а через пятнадцать минут дверь камеры распахнулась и бомжа выволокли наружу.

Никто с наслаждением облокотился на стену, закрыв глаза. Вскоре он задремал, и ему снилось ласковое, теплое море, сверкающее в солнечных лучах.

Спустя полчаса прекрасный сон был нарушен лязгом ключей и ненормативной лексикой помощника дежурного, из речи которого Никто сделал вывод, что его ждут в каком-то кабинете.